Рассказы, и...

А перед завершением репетиции, она вновь незаметно возвращалась в холл, чтобы сразу уйти. Коля не любил, чтобы его встречали, и Антонина поняла почему – он долго не мог отойти от музыки и продолжал витать «в облаках». Так что лучше его в этот момент было не трогать. Но перед тем как уйти она прислушивалась к тому, что говорили маманьки. А говорили они об успехах своих чад. И Антонине хватало сил порадоваться за них, но когда слышала типа: «Настя говорила, что Люся с Васей хорошо поют. После Шумакова, конечно», то распрямлялась, и лицо ее говорило: «Понятное дело... А вы что хотели?»

_______

Когда неожиданно привезли пианино, Петр хотел было сказать, что деньги можно было потратить на что-нибудь более нужное. Но смолчал. Куплено было не на его средства...

А жена бегала, хлопотала вокруг инструмента, будто «Жигули» приобрела. Расчистила место, заставив мужа и старшего сына переставить мебель. Потом вынесла три стула, усадила всех. Коля же сел на крутящийся табурет, привезенный грузчиками вместе с пианино. Перед этим она показала мужу большую тетрадь. Раскрыла и ее и приказала:

- Смотри...

Страницы были усеяны черными закорючками.

- Ну и хренотень, - отозвался Петр.

- Ноты! - сообщила жена, будто он не знал, что это такое. И водрузила тетрадь на откидную приставочку у пианино.

Когда все расселись «согласно купленным билетам», как хохотнул Петр, попросила:

- Сына, сыграй нам по нотам.

- Я знаю песню...

- Все равно, сыграй по тетрадке.

Коля сел, поправил на пюпитре ноты, но прежде чем он начал, мать объявила:

- Музыка Пахмутовой....

Коля заиграл, а Антонина не выдержала и сообщила мужу, будто тот еще не понял:

- По нотам играет...

________

Как-то вечером достала фотоальбом. Большой чернокожий фолиант с сотней, если не больше фотографий, запечатлевших семейную жизнь Шумаковых и их многочисленных родственников.

- Что разглядываешь? – спросил муж.

- Смотрю, чтобы вспомнить, кто у нас в роду мог быть с музыкальным слухом. Вроде таких не было. Если и пели за столом на гулянках, то ревели как медведи в голодную пору.

- Ну уж... нормально мы спевали.

- На твой слух, конечно, нормально... О, вот оно, кажись.

И палец Антонины ткнул в пожелтевшую фотографию.

- Бабка наша троюродная.

Петр посмотрел на фото. Рядом с мужчиной в жилетке и пиджаке (по фасону можно было бы сказать «в пинджаке») стояла молодая женщина в длинном платье с кринолином.

- Мне мать рассказывала, что ейный дядя умудрился на дворянке жениться. Сам был телеграфистом, путейцем, а тогда это ценилось. Вот она и влюбилась. Наверняка, на роялях играла. У дворян музыкальное образование было обычным делом.

Петр хмыкнул.

- Ничего себе кисель на мякине... Троюродная, да еще старорежимная.

И пошутил некстати:

- Небось, контра недобитая.

- Осел ты, Петя. Хоть и пролетарий, - ответила Антонина в сердцах.

И захлопнула альбом.

- Но-но, - только и мог что ответить муж. В последнее время он стал жену побиваться. Она изменилась, и не в лучшую сторону. Мало того, что стала зарабатывать больше его, но и во взгляде появилось нечто свинцовое... К примеру, однажды не выдержал, когда Колька задолбал своими гаммами, сказал пару неласковых насчет траты денег на чепуху...

Антонина вдруг бухнула на стол бутылку водки.

- На, жри. Это твоя радость – была, есть и будет ею всегда. А Колю – не трожь. У него своя радость, тебе не понять.

И все же однажды Петр не выдержал и повысил голос на сына…

- Не смей орать на него! – свистящим шепотом прошипела Антонина.

Петр увидел ее глаза и отпрянул. Впервые он понял выражение «белые глаза». Глаза смерти. Такой ненависти он не видел. «Такая может и по горлу полоснуть, - мелькнула в его сознании. – Совсем с катушек съехала». А жена тут же ушла, хлопнув дверью.

Ночью, уже в постели, Петр все же спросил, глядя в спину отвернувшейся жены:

- И почему же мне нельзя прикрикнуть на Кольку?

И услышал из-за плеча несусветное:

- У него тонкая душевная организация.

- Чего-о?

- Чё слышал.

- Откуда это взяла?

- Умные люди говорят. Все, давай дрыхни, мне завтра рано вставать.

Она и вправду стала вставать на час раньше. И когда Петр просыпался и выходил на кухню, жена уже вовсю варила-парила, готовя семье обед и ужин. Теперь она приходила часа на два позже, заявив, что некоторое время будет работать сверхурочно.

- Неужто денег мало? – спросил он, когда она объявила о своем решении.

- Значит, мало, - буркнула в ответ.

________

Раньше мастер всегда отдавал сложные, а значит, дорогие задания Прокопенко. Токарь с тридцатилетним стажем по праву слыл лучшим среди токарей завода. Его фотокарточку на Доске почета повесили еще когда он оженился в первый раз. С тех пор и висел молодой. А тут мастер впервые за много лет, чуть поколебавшись, отнес заказ Антонине. В ответ на недоуменный взгляд Прокопенко, пожал плечами и сказал:

- Извини, но надобно срочно...

И Антонина выполнила заказ вовремя. Нет, даже раньше срока, чем приятно удивила мастера. Уж больно заказчик был именитый, из оборонного ведомства, и вернуть заказанное раньше срока было делом чести и похвалы начальства. И токари не выдержали и подступили к ней.

- Как это у тебя получилось? Сложные ведь нормали, а ты недавно токаришь...

Антонина извлекла из воротничка иголку с ниткой, разъяла их и предложила:

- А теперь вденьте нитку обратно в ушко.

Ребята принялись за дело. Когда иголка с ниткой обошла четырех, и все, чертыхаясь, отказались продолжать бесполезное занятие, Антонина взяла назад и, прищурившись, одним движением вдела нитку.

- С мое пошейте-поштопайте трем мужикам, тогда догоните меня в глазомере.

________

А Петр разрывался между желанием поставить жену на место и понять, что произошло с ней. Когда она стала приходить с работы поздно, то сделал один возможный по логичности вывод. И стал караулить ее и ее хахаля. Мрачно мысленно не раз выходил к ним навстречу и… сначала его, а потом ее... Но никак не удавалось их застукать. Потом ребята ему разъяснили – пашет она на заводе за двоих. «Ты чего – денег на бирюльки не даешь?», - смеялись они.

Подсмеивались незлобно, но было унизительно такое слышать. Спросил жену. Та ответила: «Кредит за пианино надо отдавать».

- И ради этой погремушки ты надрываешься? – удивился Петр.

- Это мое дело, - отрезала жена. – Ты накормлен? Накормлен. Дети сыты? Сыты. В квартире прибрано? Прибрано? Чего тебе еще?

- Ты чего из меня пентюха делаешь, - разозлился Петр. – Если надо, я и сам могу подсобить. Только объясни, ради чего все это?

Антонина помолчала, а потом сказала:

- В воскресенье пойдем – сам увидишь.

Так Петр впервые в жизни оказался на концерте хора…

Родители сидели и слушали. Коля же пел «Малиновый звон»...

________

Наверное, можно было бы рассказать о дальнейшей судьбе таланта Коли, и расписать, как его голос звучал в концертных залах мира. Но здесь не об этом, а об Антонине и таланте материнства. И еще о руках хоровика, что так поразили Антонину. Ангелы на Земле не живут одни. Только среди людей, и от них зависит, что будет с ангелами...

Два офицера

Однажды… Слово, которое фиксирует неповторимый момент. «Однажды» может длиться мгновение, а может, несколько недель, но главное то, что оно становится вехой вашей жизни. Когда удачной и радостной, когда горькой и трагичной. Многое происходит «однажды», и наша жизнь зарождается «однажды», и так до самого конца, пока однажды нас не скосит болезнь, сердечный приступ, к примеру, как меня… чуть было. Но обошлось, хотя в тот момент чувственно пахнуло смертью. Как никогда со времен фронта. В том числе с той памятной бомбардировки, когда исчез Филипченко. По прошествии времени я о нем забыл, и сердечный приступ, конечно, не о нем напомнил, а о фронтовых госпиталях. В мирное время хорошо лечиться. Родственники навещают с фруктами... Нынешние больные от каши нос воротят, нам же порций постоянно не хватало. А о Филипченко - это я так, к слову. Только потом все оказалось закольцованным.

Однажды, проездом в Москве, зашел магазин «Военная книга». Я как, наверное, любой фронтовик, любил читать про войну, кривился, когда авторы уходили от правды, упирая на геройство, показывая мудрость нашего командования, воюющего с «превосходящими силами врага». Ох, мне эти «превосходящие силы». Сколько раз мы сталкивались с упорным сопротивлением небольших немецких подразделений, умело засевших в складках местности, и никаким массированным артогнем их было не запугать. Ну да ладно - о врагах только плохое, о нас только хорошее – это я понимаю. Так всегда было и будет. Тем более о наших тогдашних врагах. Их героизм оказался бессмысленным. Молодые японские летчики-камикадзе добровольно гибли, чтобы Япония не стала великой промышленной державой, не заполонила мир своими товарами, а японский бренд «Сони», не восхищал мир. Для этого они старались не дать победить своих правителей и продолжать жить дальше без демократии. А немецкие парни до самого конца сражались за фюрера, чтобы Германия не стала мирно процветать после войны. Но ведь они этого не знали! Дяди в тылу сказали, что они сражаются за правое дело. И те поверили: уж больно все выглядело патриотично. Потому у немецких солдат с боевым духом все было отлично, и нам, красноармейцам, пришлось трудно. Участвуя в допросах пленных, меня сначала возмущала, а потом стала несколько смущать их уверенность в своем «правом деле», их готовность к сопротивлению, невзирая на жертвы.

Ну да ладно, сломили их, разобрались с их идеологией, переубедили немцев в ложности их былого патриотизма. Правда, и у нас после войны, в конечном счете, не заладилось. И наша идеология, несмотря на свой повышенный гуманизм, не прошла испытанием временем. Со временем я стал понимать простую, и одновременно сложную вещь – воюют солдаты, а пользуются плодами победы политики. И результат у тех получается разный. Одни – умножают плоды победы, другие – уценивают. Но уж точно не было б никаких плодов, если б мы войну проиграли. Сознание нашей безусловной правоты окупало все, что было. Во всяком случае, в моих глазах. Однако все равно, когда тот или иной автор описывал окопную жизнь, губы порой непроизвольно кривились в презрительной усмешке. Ни один из них не написал о мелочах фронтового быта: как обстирывались, чтоб вшей перебороть (и такое бывало), как питались, как прихватывало порой живот при долгом обстреле. И бежать до «ветра» хочется, и попасть под осколки не улыбалось, а тут поступал приказ идти в атаку, и… всякое бывало. Потом смеялись, конечно, но смешного в том ничего не было. Чисто физиологическая реакция со спазмами в желудке для мало обстрелянного новобранца. Потом новичок становился солдатом на деле и все налаживалось. Следом приходило пополнение, и мы, старожилы, переглядывались с усмешкой, видя серые лица новичков при обстреле, хотя недавно сами были такие, но - теперь уже имели право поглядывать свысока на других. Выжили, устояли!

Однако как-то мне передали рукопись одного фронтовика с описанием «правды жизни», и она вызвала мое «редакторское» возмущение: к чему об этом писать? Патологоанатом видит то, от чего обычного человека мутит, тогда к чему оное описывать? Так я понял, что «правда жизни» зависит от позиции смотрящего. У муравья она одна, у бога – другая. А значит, никогда не будет истины в последней инстанции.

Так и повелось во фронтовой прозе. Одни напирали: главное – масштаб, другие: главное - детали, а масштаб приложится. Мол, что может быть масштабнее человеческой личности? Им в ответ: не принижайте такие эпические сражения, как Сталинград. Там сплав тысяч личностей, упокоившихся в братских безымянных могилах. Вот именно, думал я про себя (пока не настала «перестройка» и не разрешили думать вслух, невзирая на лица и обстоятельства): одним судьба муравья, другим - троянская известность. И это зависит от «гомеров»: писателей да историков. Как опишут, так и будет.

Один уважаемый автор написал: мол, есть правда факта и правда явления, и надо обладать проницательным взглядом художника, чтобы отличить одну от другой. Я вчитывался в тексты писателей-фронтовиков, стараясь понять, как решают они эту дилемму, стараясь ответить на вопрос: «А как было на самом деле?»

Отвечаю: все зависит от «угла зрения», а он у всех разный (если не принуждать к единомыслию). С одной стороны, вроде и неплохо - разномыслие, но тогда образуется нечто-то вроде тупика без ясного ориентира. Тогда народ начинает волноваться. Кричат из толпы: «Скажите, как было?», подразумевая: скажите, как полагается быть, чтоб ничто нас не смущало. И власть, естественно, идет навстречу пожеланиям. А на обочине процесса опять появляются «думающие про себя». И так, кольцо за кольцом, которые складываются в спираль. Только вряд ли в диалектическую…

Однако, какое бы у меня ни было отношение к публикуемому о войне, все равно тянуло читать про нее, потому что книги эти вызывали в мозгу воспоминания, а в душе поднимались чувства, которые в суете жизни не возникали. Какие именно? Ностальгические? Однако ностальгировать по войне могут только те, кто всерьез пороха не нюхал, не видел трупы своих товарищей. Бывало не успеешь познакомиться, а уже хоронишь, потом следующий фронтовой друг появляется, чтобы через несколько недель положить его в общую могилу под березкой… Чему тут ностальгировать? Но жаркое чувство чего-то потерянного, близкого, едва ли не родного все же возникало при чтении. Пока не заканчивался текст и, закрыв книгу, вновь не остывало. Но в глубине души зарубка оставалась. Иногда давал себе зарок не читать, чтоб не критиканствовать и не испытывать щемяще-вредные для больного сердца волнения. Но зарок длился до тех пор, пока не видел что-нибудь интересное про войну, и тогда срывался, как срывается алкоголик при виде бутылки с заветным зельем.

Фамилия Филипченко запомнилась в силу одного случая. Нас расквартировали в доме, сделав из него что-то вроде офицерского общежития. Двухэтажный уютный особнячок в несколько комнат и большой кухней, ставшей нашим «салоном», где постояльцы и гости собирались по вечерам поговорить и выпить, если было что. Правда, рядом, примыкая к нашему дому, пристроился другой дом, где расположилась штабная часть, но вход туда находился на противоположной стороне, и мы штабных почти не видели, а они нас, что вполне устраивало обе разделенные стороны.

Оказаться в таких комфортабельных условиях, понятно, было редкостью. Обычно квартировались по избам, сараям, блиндажам, станционным строениям, в общем, где и как придется. А тут роскошь, которую я не знавал и в мирное время. С завода попал на офицерские курсы и жил в казарме на двадцать человек. Затем в военном городке обитал в комнате на пятерых, что считалось хорошими условиями. Потом фронт… Так что, оказавшись в добротном прибалтийском доме, я впервые ощутил «барскую жизнь», о которой читал у классиков прошлого века. Особнячок был когда-то дворянской усадьбой, если судить по саду вокруг него и широкому проезду перед домом. Хорошо представлялось, как там останавливались кареты, оттуда выходили степенные господа, сходили грациозные дамы в кринолинах. Гости проходили в дом на предмет светской беседы, музицирования, а может, собирались на бал. Мне, знавшему о старо-помещечьей жизни лишь по книгам, интересно было увидеть быт «феодалов» вживую. Правда, старой мебели в доме осталось мало, а вот каминная печь оказалась в хорошем состоянии. Жалко, не пришлось его топить - стояло «бабье» лето, а так хотелось посидеть при свете очага за чтением или умным разговором.

Впрочем, это не мои слова, а Филипченко. Он вселился в соседнюю комнату и тут же объявил, помаргивая своими маленькими глазками, про возможное дворянское гнездо в эпоху царской империи, камин и кареты перед парадным входом. Я тогда был молодой, классово воспитанный, потому брякнул что-то про слуг, которым приходилось эту печь топить, убирать дом и ждать на козлах, когда господа, наевшись и натанцевавшись, изволят хмельно разъезжаться по домам. Филипченко хохотнул и поддакнул: «Это да. Трудовому народу жилось не сладко». И я почувствовал, что надо мной смеются. Я и сам понял, что зря ввернул про слуг, в конце концов, камин топить - не землю пахать, но высокомерие капитана мне не понравилось. Я и сам к тому времени был капитаном, правда, свежеиспеченным, а потому гордым от новой взятой высоты, а Филипченко, судя по летам, и видавшим виды погонам, сидел в своем чине давненько.

Бывает так. Один сразу тебе нравится, другой, наоборот, вызывает неприятие. Почему – бог весть. Я и кино смотрю по тому же принципу. Есть актеры, которые мне нравятся даже в посредственных фильмах, а другой – я к нему не имею претензий – но почему-то, увидев на экране, думаю: «лучше б взяли на роль другого». И как бы тот ни старался, мне он не нравится и точка. Почему-отчего, повторюсь, не ведомо. Размышлял как-то над этой тайной, но разгадать не смог. Зато с пониманием относился к тем, кто заявлял: «Всё хорошо, но зачем-то взяли играть Д….ну». Или с неудовольствием: «Опять П…а поет». Выходит, не один я такой – кисло-избирательный. Вот и Филипченко мне не понравился.

Может, в нем мне не нравилось некое подчеркиваемое плебейство – «да, я такой!» Всегда шуточки-прибауточки, смешки, повышенная словоохотливость, запанибратство, отсутствие стеснительности.

Правда, спрашивается, причем здесь плебейство, ведь не в дворянской армии я служил? Не скажу четко, почему в совокупности его черты вызывали во мне такое отношение. Хотя, нет, вспомнил. В детстве таким был наш сосед, мясник. Туши животных разделывал с шуточками. А мама обронила как-то: «форменный плебей».

А еще Филипченко был в «теле»: грузноват, и ремень на животе не прилегал, а висел. Даже не покоился, а именно я так бы определил расположение офицерского ремня - висел. Я же с офицерского училища форму носил, как полагается молодым худощавым командирам – спина прямая, талия четко выделенная, плечи расправлены, голова на шее держится прямо, подбородок под 90 градусов к полу, волосы зачесаны назад, лоб открыт. А у этого капитана клок волос нависал над бровью, и сутулился к тому же. Одним словом – финчасть, она и есть финчасть. Похоже, мобилизовали с гражданки с большой бухгалтерской должности, вот он, не пробуя окопов, и выбился в капитаны. Такой, дай срок, майора получит.

«Война подобно воронке затягивает в свой водоворот всех – красивых и рябых, сильных и слабых, умных и глупых…»

Так я написал в первом своем опубликованном рассказе, но редактор вычеркнул «глупых». Мол, не следует принижать тех, кто был призван защищать Родину. Наверное, еще подумал, что не мне судить об уме других. В какой-то степени редактор был прав. Какой мерой мерить ум на войне? Пулеметчику излишек ума, пожалуй, мог помешать. Во время боя умный стал бы еще рассуждать: а если левее залечь, пока не засекли, а может, то, а может, это. А простоватому приказали держать сектор, он и палит, давая возможность своей пехоте ползти вперед, пока фриц не может голову толком поднять.

Война любит простоту. Гамлетизм, утонченность, интеллигентность - удел мирного времени. Поясню. У нас многие вкушали пищу, как я про себя говорил, «с шумом»: поглощая щи или чай, издавая хлюпающие и причмокивающие звуки. Я – сын учительницы – терпел, терпел, потом как-то спросил своего приятеля (тоже вскоре погиб), почему он так ест? Тот удивился. Задумался, а поразмышляв, сказал: «Ну-у, у нас в деревне все так едят». – «Почему?» - не унимался я. Он опять подумал-подумал, и ответил так: «С едой у нас в деревне плохо было, ее иной раз разбавляли лебедой-крапивой, а когда прихлебываешь варево, то вкусней становится и сытней». А что, умно придумано! Как говорится: «хоть так, чем никак». В то же время получалось, что со смаком есть скудную пищу я не умел. Тихо проглатывал, и все. Потом ходил с сосущим чувством голода, но не пойдешь же на кухню добавки просить. Кашевар, может, и даст, но как потом солдатам в глаза смотреть? Так вот Филипченко ел без шума, не по-крестьянски. Знать, оклад и паек у него всегда был достаточен. Правда, и мы с матерью ели «без шума», только мама была не «рабоче-крестьянского происхождения», что ей не раз аукалось. А этот, судя по манерам, был пролетарских «голубых» кровей. Однако где-то набрался этикета за столом. Но только насчет еды, а не по отношению к трапезничающим соседям… Особенно неприятно было, когда к нам приходили женщины. Тут его «веселье» выпирало особенно сильно. Острил, угощался «по-царски», болтал без умолку… Мне же понравилась одна девушка - Лида из штаба полка. Да не просто понравилась. Что-то почудилось в ней близкое. Что именно? Скажу так: она была первой девушкой, которой захотелось прочитать свои стихи. Но… она была почти женщина по возрасту, то есть года на два старше меня, что останавливало. Опыта общения с женским полом у меня почти не было. Ходил несколько раз под ручку с соседкой по дому, когда школу заканчивал. Началась война – ни ей, ни мне стало не до прогулок. Потом меня мобилизовали, а затем - фронт. В госпитале, правда, с одной медсестрой переглядывались, но дальше «лиричных» разговоров дело не пошло. Несколько раз друг дружке письма написали, но переписка заглохла. Что ж, жизнь продолжалась - к ним других молоденьких раненых привезли. И ощущение, что я легко заменимый осталось надолго.

Чувство своей вторичности сковывало меня, делало за столом истуканом. Оставалась надежда, что при одном из посещений Лида сама окажет знак внимания мне, выделит как-то… Зато этот Филипченко привязывался к ней, как банный лист. Ему было все равно: интересен он ей, нет ли, хочет вести разговор с ним или нет. Подсаживался и начинал говорить… А она с полуулыбкой слушала его «смешные» байки, переговаривалась с ним, и ей не оставалось времени взглянуть на меня, а я не мог пересилить себя и подсесть рядом.

Я завидовал и прислушивался к разговору. О чем можно говорить с женщиной, чтобы она его слушала? Оказалось, трепи, что хочешь, лишь бы не молчать мучительно, как это происходило со мной. Помню, Филипченко осоловел от выпитого и стал хвастать своей работой. Мол, думают, что его служба проста, как пять копеек, а на деле все намного сложнее:

- «Мое дело выдавать денежное довольствие комсоставу. С младшим составом все ясно – сами прибегут деньги получать. Со средним как выйдет: когда они идут ко мне, когда я к ним. А со старшим вариант один – я иду к ним. У полковников и генералов полно дел. Они дни, когда «офицерские» придут, не высчитывают, знают – им принесут. Вот и бегаешь в дни выдачи, как бобик. Если начальника в штабе не застал, идешь на КП. А командный пункт черте где. Порой под обстрелом пробираешься. Но погибнуть мне никак нельзя – при мне деньги генерала! Приходится включать мозг на полную. Оцениваешь ход боя. Пошли наши в атаку, значит можно смело идти на КП, - противник по тылам стрелять не будет, а сосредоточится на атакующих. Пробираешься, а генералу некогда – он в стереотрубу глядит. Ладно, ждешь. Через некоторое время чувствую, генерал начинает напрягаться. Война-войной, а сзади деньги! Наконец, оборачивается, роняет: «Давай, где расписаться». Дело сделано, и я до окончания боя вновь бегу назад. А потеряй я деньги, будет расследование. Ладно, если меня ранят, а в ином случае потеря – подсудное дело. А тебя может взрывной волной кинуть, можно в болото провалиться или на мину наскочить, сами знаете, на войне что угодно может случиться. Так и ходишь под дамокловым мечом. А с виду все просто: получил деньги, отдал, кому положено, заполнил ведомость - ан нет…»

И так далее в таком духе. Неужели он думал, что мы должны им восхититься? Впрочем, рассказ про трудности предназначался не для нас, а для Лиды. Повышал себе цену. Видите ли, с генералами знается! Чуть ли вместе с ними в стереотрубу смотрит.

По ходу дела заглатывал водку и победно стукал стопкой о стол с глупой прибауткой. Лида вежливо улыбалась. А что ей, сержанту, оставалось делать?

Конечно, мои встречи с Лидой не ограничивались посиделками на «даче». Я, как командир разведроты, имел возможность заходить в штаб полка и видеть ее. Однако переговорить свободно не получалось. То она сидела спиной, то была погружена в бумаги. Хотя однажды, заметив меня, улыбнулась приветливо. Я в ответ тоже расплылся, а что сказать не нашелся. Охватила проклятая робость, и никак не мог найти естественные слова для завязки разговора. В голове вертелось что-то вроде: «Привет! Как дела?» А дальше – никак. Хотелось бы посмотреть, как повел бы себя Филипченко… И все-таки я нашел выход. Подарок! Как только додумался до этого хода, так все сразу упростилось. Женские миниатюрные часики без дела валялись у старшины. Я понимал, как могут попасть подобные вещи к младшему командному составу, и следил, чтобы у меня в роте мародерства не было. Мне крепко запомнился приказ маршала Г.К. Жукова, где были такие слова: «Мародерством занимаются лица, которые не дорожат честью бойца и честью части…» И помнил лозунг, висевший в учебном классе офицерской школы: «Помни: ты носишь форму самой великой армии в мире. Строго охраняй ее честь!» Но старшина прошел почти всю войну, и кому как ни старшине дорожить честью подразделения. Что он и делал, не допуская разгильдяйства среди солдат. А часы и прочие вещи менялись на базаре за продукты. Так что я с чистой совестью обменял трофейный «парабеллум» и причитающийся мне в пайке двухмесячный запас водки на часики. Осталось дождаться, когда Лида выйдет из штаба, и вручить ей подарок. Что и сделал. Сказал: мне без надобности, а ей в самый раз, надеюсь. Понятно, она сначала отказывалась, но тут я, предварительно прокрутив разговор в голове несколько раз, говорил в ответ уверенно, без «заикания». В общем, мило побеседовали. Она поблагодарила и даже чмокнула в щеку. Что еще нужно для почти 24-летнего капитана на первом полусвидании?