- -
- 100%
- +
Филипченко узнал о подарке. Подошел ко мне хмурый, и сходу заявил:
- Не стоит тебе на штабных девушек заглядываться. Тем более прикипать к одной из них. Завтра ушлют тебя на передовую, тем все и кончится. У них и без тебя ухажеров достаточно.
Меня от такого «отеческого» совета передернуло. Особенно при упоминании «ухажеров».
- Разведку на передовую, а финчасть останется? – съязвил я, вспыхнув. – Но ведь вы, наверное, женаты?
- Женат или нет - касается только меня и отдела кадров. А пока война - любовь не к месту. Если б ты просто флиртовал – пусть, финти на здоровье, дело молодое, но я же вижу, что «поплыл». А это в нашей ситуации ни к чему. Девушкам, конечно, приятно, когда за ними ухаживают, но на этом надо ставить точку. А то еще жениться позовешь, не думая о последствиях. Вдов и так хватает.
Вот такую философию мне «старший товарищ» выдал! Я даже не нашелся что ответить. Вроде все логично – отложить амуры на мирное время. И лишь ночью, ворочаясь в кровати, понял хитрый умысел Филипченко.
Здесь я, на сегодняшний день, молодой, позвякивающий медалями на гимнастерке, в погонах с несколькими звездочками, а увидимся мы на гражданке… Я снова вернусь в прежнее состояние слесаря третьего разряда. А он, как был начальником финчасти, так начальником и останется. И если встретим мы Лиду, то он пригласит ее в ресторан, а я максимум - в кино. Так что только здесь и сейчас я ему соперник, и он с высоты своего жизненного опыта понимает ситуацию. Вот и хочет меня в дураках оставить под видом заботы о чувствах.
Кстати, мы меж офицеров как-то завели разговор про нашу будущую мирную жизнь.
- Вы-то учиться пойдете, инженерами станете, а я перед войной конюхом был, рассуждал 40-летний Фомин, - в конюхи и вернусь. Не требовать же мне, как бывшему старлею с двумя орденами, начальственную должность. Спросят: «А какое у тебя образование? Шесть классов? А какой профессией владеешь? Конюх? Так что ты, Петрович, от нас хочешь?»
Что и говорить, почти все мы были в таком же, как Петрович, положении. У кого чуть лучше, но по любому, всем нам придется на гражданке начинать с «рядовых». И как скоро мы справимся с привычкой командовать и отвыкнем от офицерского пайка? Я тогда еще не знал значения слова «статус», но, очутившись в дворянском доме, почувствовал кожей, нежась на классово чуждой обширной кровати, что это такое. К хорошему привыкаешь быстро, а вот как долго придется отвыкать?..
Как бы то ни было, наставления Филипченко меня смутили. И впрямь, думал я, как далеко мне зайти? Пожалуй, окажу знаки внимания – и хватит. Дальше – стоп, служба зовет. Наверное, так бы и поступил, если б не Филипченко. Он-то, судя по всему, останавливаться не собирался! Продолжал зазывать Лиду и ее подруг в гости. И опять шутки-прибаутки, песни под гармонь, и так почти каждый вечер! А к ночи выходил их провожать и возвращался не быстро. Правда, к полуночи был дома, как штык, но исчезновения даже на час моему сердцу хватало. Наверняка, в те минуты была аритмия.
Филипченко я определил как «мужчину с уцененной внешностью». Однако он, а не я, гулял с Лидой.
Ревность – штука жестокая. Поначалу и не поймешь, что гложущая тоска, скверное настроение – следствие ревности. И неконтролируемость своего поведения – тоже от ревности. Она становится твоим вышестоящим начальником. Потом вспоминаешь, удивляешься тому огню, что сжигал тебя изнутри. Позже, когда читал про Анну Каренину и Дмитрия Карамазова, вспоминал свое «подлунное» состояние. И удивлялся Каренину, как он держал себя с женой, обходясь без «кухонных» скандалов (а я, пока жил в коммунальной квартире, наслушался). Что значит возраст и опыт! Ну и дворянское воспитание, конечно. А у меня и возраст был желторотый, и опыта с «любовью» никакого. Потому не знал, как вести себя в той ситуации: и с Лидой, и Филипченко. Ведь, по идее, я ему мог фору дать ввиду своей молодости и свежести, а ей - на мою персону внимание обратить. Однако Филипченко переигрывал меня, давя своим положением, а Лида оставалась со мной вежливой и холодной. Лишь один раз что-то такое проскользнуло.
Как-то, озлившись, я тоже пошел провожать гостей, хотя меня и в тот раз не позвали. Выйдя в темноту, все разом разбились по парочкам, я же остался с Лидой и Филипченко. Но тот чуть замедлил ход, прикуривая, и я сразу встал рядом с Лидой. Мы пошли дальше, а Филипченко поплелся сзади. То был мой момент торжества. Увы, не долгий. Надо было о чем-то говорить со спутницей, а у меня язык присох к гортани. Ничего не придумывалось.
- Скоро осень, - сказала Лида, - холодает.
Я согласительно хмыкнул в ответ, и все. Мелькнула мысль укрыть плечи Лиды, но… я был в гимнастерке. А тут возник Филипченко. С фонариком.
- Ну-ка, молодые люди, давайте-ка я под ноги подсвечу, пока об корягу не споткнулись. Туфли, как погляжу, на вас Лидия Дмитриевна, тонкой кожи. Сапожки надо было с собой принести. Между прочим, есть у меня на примете отличные сапожки… У вас какой размер?
И все: Лида на меня ноль внимания, вся переключилась на соседа справа. Я шел еще некоторое время, словно собачка на привязи к хозяйке. Может, в мирное время и шел бы дальше, но я был капитаном и фронтовиком с двумя ранениями. А еще была у меня обычная мужская гордость. И я отстал… Прислонился к березке и стал смотреть на звездное небо. А звезд в небе было несчитано. «Не для меня…», вспомнил я слова слышанной в госпитале песни. «Не для меня придет весна. Не для меня Дон разольется. И сердце девичье забьется, Не для меня…»
И тут из темноты возникла Лида. Спросила: «Ты возвращаешься?»
Что я мог ответить? Кивнул.
- Спасибо тебе… за все, - вдруг сказала она.
Хотела было уйти. А потом, обернулась, вдруг добавила:
- Ничего у меня с ним не будет.
И ушла.
Я в сотый раз мерил комнату шагами, когда за полночь пришел Филипченко. Слышно было, как за стенкой он грузно валится на кровать, готовясь к заслуженному отдыху. И тут я не выдержал. Лопнула некая струна. Стукнув раз в дверь для проформы, ворвался в его комнату. Он был еще в гимнастерке, снимал сапоги, отдуваясь от натуги. То ли хмель не улетучилась, то ли подустал от чего-то другого, но лицо его было красным и потным.
И эта грузная мясистость его фигуры, пот на лбу и щеках, вызвали в моем мозгу мгновенные сальные картины. И я высказал ему все что должно, и что не нужно было говорить. Нет, я не ругался, а заговорил, как какой-нибудь политрук. Но говорил искренне.
Сказал, что Лида ему в дочери годится; что она настолько ниже его по званию, что обязана терпеть его шуточки. И добавил главный, так сказать, аргумент: «Разве других нет женщин, соответствующих вашему возрасту и положению?»
Он в ответ лишь глумливо хмыкнул. Это меня взорвало.
- Вы позорите честь советского офицера! – выпали я.
Во все время тирады он смотрел на меня молча и лишь когда я выкрикнул про «честь офицера», дернулся щекой, и хотел что-то сказать в ответ, но смолчал и… продолжил снимать сапоги. Я выждал немного. Но, увидев, как тот принялся стаскивать через голову гимнастерку, повернулся и вышел.
Не знаю, как долго продолжалась бы эта история и чем кончилось, если бы…
Рано утром вдалеке послышался гул самолетов. Я по фронтовой привычке сразу проснулся, но не встревожился. Мало ли кто куда летит. Но тут распахнулась дверь и на пороге возник Филипченко.
- Кажется, самолеты по наши души, давай сигай в окно. По лестнице – долго.
Ничего себе заявленьеце! Тертый калач нашелся. Я что-то стал было возражать, а он уже распахнул окно и меня за шиворот едва ли не выталкивает. И сипит в ухо: «Прыгай – внизу кусты». Я опять что-то там стал возражать, а гул уже рядом. Филипченко почти выбросил меня в окно. И тут раздался первый взрыв. Далее меня не пришлось уговаривать. Дальше работал уже не мозг, а приобретенные инстинкты. Рывок, упал, как только взрывная волна прошла над головой, новый рывок за укрытие от осколков и летящих обломков. Так перебежками - долой из зоны поражения.
После налета стали разбирать остатки дома, искали трупы, вещи… Убитых не оказалось, только легкораненые. А Филипченко исчез. Я доложил о его исчезновении после пересчета жильцов (семь офицеров). Подполковник кивнул и отослал меня в часть. Я тотчас убыл. Шутка ли, в одних трусах остался. Так закончилась моя жизнь в дворянской усадьбе. В тот же день приказали выдвигаться в новый район, поспокойней, и разместиться в неприметной развалюхе. Позже написал Лиде короткое, дружеское письмо. Даже пошутить попытался, мол, раз теперь между нами не стоит финчасть… Но не получил ответа. Что ж, оно и понятно: с чего мне ей писать? Не 17 лет, чтобы переписываться «просто так», а потом подругам читать им на зависть. И все же я бы не бросил попытки обратить на себя более пристальное внимание Лиды, но вскоре угораздило меня попасть в госпиталь с очередным ранением. Оттуда направили на другой участок фронта. Так сама судьба повернула мою дорогу в сторону от Лиды. «Может, и к лучшему, - думалось мне, - ведь могли (и могут еще!) убить. Прав, «финчасть» - лучше оставить амуры до мирного времени». А когда наступило оно, это мирное время, пару раз показалось, что видел Лиду в толпе. Однажды даже приснилась. Война в снах нередко приходила, вот и Лида сподобилась… Что-то мне говорила, объясняла. Проснулся – не вспомнил.
Эх, пути-дорожки наши… Находим - теряем, обретаем - кидаем, приобретаем – отдаем, отбираем, а оказывается – без надобности, и отбрасываем. Так идем по жизни, не зная толком, что еще могли обрести на ее поворотах, если б туда свернули. Может, как раз то, самое нужное…
Лида растворилась во времени. Как и медсестра, и соседка по дому. Впереди таились другие встречи и новые расставания. Такова жизнь, и зигзаги ее нам не выправить. Остается принимать ее таковой, какая она есть.
Про Филипченко я особо не вспоминал. Похоже, он оказался настолько проворным, что убежал от места бомбежки далеко. И в его финположении ничего предосудительного в том не было. Спас мне жизнь и – что, возвращаться за моей благодарностью? Я предпочитал сказать «спасибо» мысленно, не выслушивая его шуточных нравоучений, типа: «Эх разведка, сладко спишь, долго соображаешь». Так что спасибо вдвойне, что не появился.
Таким был этот Филипченко. Я бы о нем, вероятнее всего, забыл навсегда, будто и не было – в войну с сотнями людей встречаешься. Если б не эта бомбежка и мое счастливое спасение. И потому сразу обратил внимание, увидев знакомую фамилию на обложке книги, тем более даже инициалы совпали – И.И. – Илья Ильич. И название книги впечатляло: «Записки контрразведчика»! Конечно, автор не был моим стародавним знакомцем. И вряд ли после войны заделался писателем. Финчасть с ее бухгалтерией не располагает к творчеству. Тем более, вспоминая его тогдашнюю физиономию, не верил в подобное превращение. Однако перед продавщицей лежала стопка книг со «знакомой» фамилией. И название было столь завлекательным, что девушка-продавец сразу выложила пачку на прилавок, чтоб не нагибаться за очередным экземпляром, а спокойно ждала. Посетители, лишь взглянув на обложку, сразу шли к кассе, чтоб получить вожделенную приманку. «Не стать бы той рыбой, что не в силах устоять перед червячком на крючке», - подумал я, и – приобрел книгу. В конце концов, мне сутки ехать в поезде, а тут – военный детектив!
Вечером, преодолевая земное притяжение и свой ныне солидный вес, взгромоздясь на верхнюю полку (эх, где моя прежняя офицерская выправка и солдатская сноровка), перед тем, как уснуть по-фронтовому, то есть, настолько, насколько позволят обстоятельства – а значит, до упора, я раскрыл книжку некоего Филипченко. Он и впрямь оказался контрразведчиком и уже в первом рассказе стал живописать, как вычислил агента абвера в военном госпитале. Место медбрата оказалось «золотым». Раненые постоянно прибывали и убывали, а вновь прибывшие охотно делились воспоминаниями, с указанием номеров частей, мест дислокации, фамилий командиров, с описанием числа и характеристик тяжелого оружия, и много чего другого, что мог узнать, разговорив, подготовленный к такой работе шпион. Автор рассказал, как тяжело ему было найти иголку в стоге сена, среди большого, в десятки человек, персонала госпиталя.
Мне вспомнились три моих госпиталя, и я прикинул, что сам болтал, и что мог полезного почерпнуть враг. И, к своему смущению, вынужден был признать, что мог… это самое… шпион… почерпнуть. Мне в голову не могло прийти, что среди медперсонала может затесаться агент врага. Все же свои, мать их!
Ну ладно, убедил товарищ автор. Будем читать дальше.
Книга состояла из отдельных рассказов, поэтому я решил ознакомиться с оглавлением и выбрать рассказы более мне интересные, отложив чтение других на потом. Если, конечно, меня прочитанное заинтересует и это «потом» состоится. Заглянул. И, как пишут начинающие авторы, «словно током ударило». Пронзило меня этим самым «током» капитально. Один из последних рассказов назывался – «Капитан Чижов». А это моя фамилия – Чижов!
Давно у меня так не тряслись руки, не слушались пальцы и не прыгало сердце, пока я, листая страницы, искал нужное мне место в книге. «Не может быть, - говорил я себе. – Чижовых много, в том числе и капитаны среди них найдутся».
Наконец, рассказ был найден, и я стал его читать. Привожу его. Вот что было там написано.
Капитан Чижов
«Подозрение относительно ситуации в 84-м стрелковом корпусе возникло в Управлении после того, как соединение попало в полосу непрерывных неудач. На фронте успехи чередуются с неудачами – это нормально. Но когда благополучный недавно корпус стало лихорадить, все атаки захлебывались в самом начале, а, главное, после того как штаб корпуса, а штабы дивизий по два-три раза попадали под меткую бомбежку, стало ясно – где-то в центре корпуса сидит агент.
Я получил соответствующий приказ с предписанием под видом представителя финчасти армии выехать к месту событий.
Сама операция по выманиваю агента была разработана быстро, труднее оказалось найти место для размещения штаба. Объехав окрестности, я остановил свой выбор на приятного вида особнячке XIX века, состоящего из двух крыльев буквой «Г». В одном можно было поместить штаб, в другом разместиться самому. Рассказал командиру корпуса. Генерал удивился: «Штаб в хорошо видимом с воздуха доме? Вы же тем подставите его?» Но выслушав мои объяснения, подписал составленные нами распоряжения.
Сам штаб тайно должен был разместиться в другом месте, а в особняке мы сделали приманку в виде радиостанции армейского уровня с парой «виллисов» у входа. Водрузили на крышу антенны, определили сотрудников, которые будут ходить на «работу», и курьеров с текстами шифротелеграмм. Мне же требовалось усиленно распространять слух, что радиостанцию разместили временно и ее скоро перебросят в более малозаметное место.
Но перед кем именно распространять нужные слухи? Остановились на работниках штабов разных уровней и тех офицерах, кто потенциально мог поставлять врагу сведения. Причем старших офицеров из списка подозреваемых исключили. И не из-за чинов. Просто они служили достаточно долго и ничем подозрительным себя не проявили. Другое дело те, кого мобилизовали в разгар войны и к тому же, кто прибыл в расположение корпуса сравнительно недавно. Вот они-то не были проверены временем.
Подозреваемых разместили в соседнем со «штабом» пристрое под моим «крылом». Семь офицеров в шести комнатах, считая просторный чулан-кладовую. Разместились по одному-два человека в комнате. Райские условия по фронтовым понятиям. В этом был момент, который мог насторожить агента, но мне важно было создать обстановку некоей стерильности. Чтоб все были на виду, а в дом ходили нужные мне люди.
Далее надо было избрать стиль поведения. Решил выглядеть непрезентабельно, таким, с которым неохота будет общаться. Но при этом я должен выглядеть интересным источником информации, ведь агенту плевать, как выглядит объект. У него утилитарная задача – добыть необходимые сведения. Поколдовав над «образом», выбрал нужный, выправил соответствующие документы, и с тем явился в облюбованный мною особнячок.
Туда уже заселили офицеров, отобранных по нашим критериям. Еще мне надо было организовать регулярные вечеринки с выпивкой и дополнительным числом гостей, среди которых тоже мог затесаться агент. Увы, у нас не было зацепок, поэтому оставалось расставить сети на как можно большое число лиц «с доступом» в надежде, что приманка сработает. Если бы не жесткий лимит времени, мы пошли бы другим путем – стали скрупулезно изучать биографии, сопоставлять факты и прочее. Но уже погибло достаточно много людей, могли погибнуть и другие, так что вынужденно торопились. Воспользовавшись паузой в боях, мне требовалось присмотреться к как можно большему числу работников, имевших отношение к штабам и службам корпуса. А лучший способ – отдых, расслабляющая вечеринка.
Кстати, выпивка под прикрытием – дело хитрое. Я это к тому, что иной любитель может подумать: вот человеку повезло, и я бы смог. Хотя расклад только внешне прост: собутыльники должны спьяниться, а ты остаться достаточно трезвым, чтобы трезво мыслить. Мне достали коровье масло, я договорился с одной старушкой, имевшей холодный погреб, о хранении. И перед вечерним застольем прокрадывался к ней, чтобы проглотить кусок масла, да еще вкушал что-нибудь пожирнее. Тем связывал алкоголь в желудке, ставя перед ним преграду на его восхождении в мозг. А крепко выпившим при надобности притвориться было не сложно. Однако направить разговор в нужное русло, и сплести сеть на врага, когда у тебя мозг, несмотря на принятые меры, туманится и реакция замедленна, это уже не просто.
Женщины пили немного, а среди мужчин скромничал лишь капитан Чижов. Совсем еще молодой, но оказавшийся годным к войне. Есть такие таланты. В мирное время – обычные граждане, а в особых условиях раскрываются. Реакция оказывается выше средней, а то и очень высокой. Такой в критических ситуациях успевает делать две взаимоисключающие вещи одновременно – быстро рассуждать и быстро действовать на инстинкте. Этому сложно обучить, если не заложено природой. Вот такие почти пацаны, не только выживали, но и быстро продвигались по службе вместо столь же быстро выбывающих. В свои 23 года, Чижов уже командовал разведротой, ходил на позиции врага брать «языка». В этом он был на своем месте, а вот с женщинами… Тут оставался молокососом. Пишу я так зло потому, что он здорово мешал делать мою работу. Все приглядывался ко мне, анализировал, ревновал. Я боялся, что он по своей упертой трезвенности раскусит меня ненароком.
Чижов с натугой глотал водку, стараясь пропускать тосты. Желающие выпить охотно брали на себя его порции. А передо мной возникала задачка на тему: это нетипичное поведение из-за маминого воспитания (я знал, что он рос без отца) или здесь умысел? На такого бы любой контрразведчик обратил внимание – «не по-нашенски ведет!» Для меня же, пожалуй, свидетельствовало в его пользу: агент не стал бы выделяться в компании.
Если Чижов не стремился угнаться за бывалыми мужиками в выпивке с чистой совестью, то я такое поведение одобряю. Слишком много наш народ потребляет, не зная меры. Фашисты потом этим обстоятельством воспользовались, когда наша армия пришла в Германию. Сколько солдат – целыми подразделениями – травились техническим спиртом и другой подобной дрянью. И даже строгие приказы командования с убийственными примерами поначалу плохо помогали. Это – к слову. Вернусь к застолью.
На вечеринку люди идут с определенными целями – кто выпить, кто пообщаться с противоположным полом, а кто послушать, что говорят, и самому задать нужные вопросы. Вот такого – пьяно-трезвого мне надо было засечь. Для того и собрали в этом доме офицеров из разных служб, чтоб заинтересовать агента. И дам пригласили не только ради компании. Женщины работали рядом с военными тайнами. Кажется, ну что особенного может знать телефонистка или медработник? Но это в мирное время совещания с докладами проходят в кабинетах за закрытыми дверями, а на войне из блиндажа отсылают «покурить» лишь солдат и младших офицеров. А женщину в непогоду кто вышлет? И куда она пойдет, даже если невдалеке землянки? Они ведь солдатами набиты. Куда ей в такую гущу? И остается такая в темном углу или за ширмочкой из плащ-палатки. Понятно, что ей с секретами податься некуда. Если, конечно, кто-то ушлый не подсядет к ней и не поведет, как бы между прочим, определенный разговор. И мне, с виду пьяному, нужно будет зафиксировать его интерес.
А пока пошла пристрелочка. На первой же вечеринке мне пришлось отвечать на неприятные вопросы.
- Какой-то странный штаб корпуса, - подивился один из офицеров. - Я всего раз видел генерала, и столько же начальника штаба. На подставу похоже.
- Не подстава, а маскировка, - поправил я. - К тому же скоро снимаемся и двигаемся дальше. Так что штаб пробудет здесь с неделю-другую и толком собраться в целое не успеет. Но комкор, уверен, воспользуется случаем и даст себе удовольствие на перинах пару-тройку ночей поспать.
Машины начальствующего состава и вправду затем время от времени «ночевали» у входа в штаб. А сам я отложил в уме это словечко старшего лейтенанта Блинова – «подстава». Так может сказать агент, который настороже и боится попасться.
- Жалко, я только пустил здесь корни, - отозвался другой жилец.
- Будет вам время на отдох, - успокоил я его.
Особой реакции у присутствующих на разговор не последовало. И вопросов «когда снимаемся», ни другого проявления особого любопытства. Зато я показал себя осведомленным человеком, - это главное. Это позволяло применить старый прием контрразведки: без подозрений выдать людям поодиночке разную информацию и засечь, какая именно «порция» дойдет до противника.
Что же касаемо вечеринок, то здорово помогли женщины из тыловых служб. Иначе все выродилось бы в мужские пьянки, а мне, понятно, не хотелось спаивать офицеров. Задание заданием, но подрывать дисциплину не следовало даже ради дела. А так получились милые посиделки с небанальными разговорами. Опять же, не только сами офицеры, но служащие из женщин могли представлять интерес для агента. Я вел их по своему плану, демонстрируя себя не только всезнайкой, но и недалеким выпивохой, которого можно разговорить. И все бы хорошо, если б не Чижов.
Самым ценным источником возможной информации были некая Лида из отдела связи штаба корпуса. Молодая, симпатичная, она вызвала понятный интерес мужчин, в том числе, как я надеялся, и возможного агента. Но приклеился к ней по-настоящему один Чижов. Он всем своим видом давал понять, что Лида – его. И остальные жильцы отступили, благо были другие кандидатуры на внимание. Означало ли это, что Чижов и есть агент? Нет, конечно. Молодость всему причина. Банально. Все так, если бы не служебное положение Лиды. Но и сама Лида, не делая резких движений, закинула махонький крючочек.
И опять тот же вопрос – почему? – привычно задавал я себе задачку. В иное время ответ был бы тоже очевиден. Мол, девушке приятно внимание и т.д. Но сейчас, в такой ситуации, я искал среди обычных человеческих взаимоотношений двойное дно. Что делать: такая работа.
Командир разведроты много знает. Он со многими общается, включая высших офицеров. И посылают его людей в разведку не наобум, а в определенные места, чтобы разведать нужные направления для последующего планирования операций. Но что конкретно может получить агент от Чижова? Вычислить дату и направление главного удара вряд ли получится.
Прикидывал я и другие варианты, в том числе возможность легального перехода самого капитана линии фронта с целью передачи врагу секретных сведений. Кучеряво, конечно, получается, потому сомнительно, хотя с какими только хитрыми ходами ни приходилось сталкиваться. Но наличествовал вариант проще - наш общий сосед капитан Копылов. Работает в штабе дивизии и часто контактирует со штабом корпуса. Отличная точка для агента абвера.
Или Блинов. С виду рубаха-парень, но свое штабное дело знает хорошо. Нареканий нет. Пишет всевозможные приказы, донесения, справки в срок. А их по мере упорядочивания войны становилось все больше. И Блинов справлялся, хотя до войны служил в райсельхозтехнике. Впрочем, там тоже могло хватать документооборота, так что мог успеть руку набить на отчетах.
Другие, при ближайшем рассмотрении, как-то не вписывались в потенциальные агенты, и я их понемногу вычеркивал из списка подозреваемых.
Что же касается Чижова, то мне стало ясно – у парня пришло время влюбленного умиления, когда в девушке видят одни достоинства и игнорируют недостатки. Впрочем, поэт сказал: «И прелести твоей секрет разгадке жизни равносилен…» А если молодой капитан увидел в Лиде нечто большое, чем окружающие? Она и впрямь чем-то выделялась среди других женщин. Чем – я понять сразу не мог. То же обмундирование, что у всех, та же короткая прическа, те же разговоры… И при этом что-то таилось внутри. Образование? Обычно прячь его не прячь, а оно проступит среди лиц с незаконченным средним, а таковыми были все. Но по анкетам Лида закончила семилетку. И сам Чижов был из… чуть не написал «чистоплюев». Водки чуждался, губы промокал платком, причем чистым и не мятым, кусок на тарелке мог поддеть ножом, а не куском хлеба, женщинам говорил «вы». Но он был боевым офицером, а не штафиркой. Казалось бы, фронт должен был обтесать его, приземлить, однако «гражданское» воспитание сидело в нем крепко. Явно мама постаралась без отца выстругать модель по лелеемому образцу. Я только «за». Вот только потом таким «интеллигентам» в жизни, тем более фронтовой, не сладко приходится. Иные ломаются. А Чижов – нет. Похвально, разумеется. Но и подозрительно для меня. Откуда такая выучка? А то, что поплыл на ниве любви, так любой человек – не железный. Природа свое берет.



