Академия читателя. Опыт осмысления теории и методологии литературно-читательского процесса

Появление светской литературы эпохи Возрождения в XVI—XVII веках дает невероятный толчок в развитии общественных отношений. Критическая литература появляется в жанре сатиры на церковь и религию и привносит в европейскую культуру феномен атеизма. Инструментом атеистической пропаганды становится античный политеизм как изначально противостоящая христианству религия. Однако при этом античные божества предстают в таких же сатирических обличиях, что и отцы церкви, и даже сам Иисус. Возникает новая мифология эпохи Возрождения, в которой символы веры используются для ее разрушения. Сатиры возникают в европейских странах повсеместно. Это серьезные авторские работы известных и неизвестных мастеров25.

Как справедливо отмечают историки литературы, у гуманистической светской литературы есть ранние формы, относящиеся к формам народного творчества. Они опираются на скепсис образованных народных мыслителей. Поэтому они встречаются в сатирической литературе и поздней Византии, и других стран Европы. Чаще всего мы имеем дело с малыми поэтическими и песенными формами, анекдотами, пословицами и поговорками и все теми же сказками26.

Прежде всего это немецкие шванки, итальянские фацетии и французские новеллино, которые вырастают из народного протеста в новое направление авторской литературы.

Главным козырем в рукаве гуманистов оказывается изобретение европейского первопечатника Иоганна Гутенберга. Наступает время массовой литературы, которая пышным цветом расцветет в эпоху капитализма.

Какой след оставляет гуманистическая литература Ренессанса, классицизма и эпохи Просвещения? Каково ее место в центральном ядре литературного процесса?

Ренессансный гуманизм показал читателю «простого человека». Вместо ходульного рыцаря, его прекрасной дамы, волшебников и драконов читающей публике был показан городской житель с его реальными проблемами. Хотя, как и прежде, обращалось внимание на людей, свободных от крепостной зависимости, но не на представителей высших сословий.

Писатели Ренессанса указывали на ценность жизни таких людей, создающих общественные блага, и самое главное, обладающих собственным достоинством и чувствами. При этом не использовались религиозные декларации о социальном равенстве и равенстве всех людей перед Богом. Впервые книга адресовалась массовому городскому читателю, что требовало грамотности населения. Пусть в первом приближении, но упомянуты были проблемы женского неравенства. Таким образом были заложены общие представления о возможности светской социальной справедливости, берущие свое начало из античной демократии. Впоследствии эти представления неуклонно развивались в гуманистической литературе классицизма и эпохи Просвещения.

Если в XVII веке лучшие образцы классицизма оперировали гуманистическими идеалами, облаченными в традиционную сатирическую форму27, то в веке XVIII идеи просвещения бурно разливаются по всему европейскому миру во всевозможных литературных жанрах. Для нас этот период чрезвычайно важен появлением отечественной гуманистической литературы28.

Появляются глубокие философские работы, определяющие теоретические основы литературного классицизма. Вершиной этого периода, несомненно, являются произведения немецких классицистов Иоганна Вольфганга Гете и Фридриха Шиллера. Продвигаясь от «Бури и натиска» к «гармонии и красоте», немецкие писатели показывают нам эволюцию мышления от юности к зрелости и сострадательное отношение к тем бедам, которые могут породить социальные революции (в Германии и во Франции).

Получают новое развитие идеи Гесиода, подхваченные утопистами XI—XVII веков (Томас Мор, Томмазо Кампанелла и другие), которые развиваются в самостоятельное литературное направление в социально-политических новеллах и романах-путешествий Джерарда Уинстенли, Г. де Фуаньи, д,Алле и Гедевиля.

В центральном ядре литературно-читательского процесса представления о социальном равенстве приобретают идеологическое значение. Они уже освобождены от сословных ограничений. Они являются идеологической основой для пробуждения сознания масс и источником будущих социальных потрясений и революций не только в Европе, но и по всему миру. Жизнь каждого человека объявлена абсолютной абстрактной ценностью в нерелигиозном контексте. Это предтеча революционной романтики, предтеча европейского романтизма. Очевидно, что зрелый классицизм, не говоря уже о неоклассицизме, предупреждает молодое поколение писателей от чрезмерного увлечения потрясениями, обращая их внимание на опыт прошлых столетий.

Становление рыночных отношений явилось переломным моментом в определении критериев ценности человеческой жизни. Общественная полезность человека стала определяться его местом в экономической жизни общества. Углубление классовых противоречий привело к тому, что для буржуазии общественная ценность человека ассоциировалась с размером его богатства, а для человека труда – с его профессионализмом. Стоимость человека как товара (характерная для рабского и феодального периодов) превратилась в стоимость человека как носителя труда (включая творческие формы труда). Сохранение жизни членов стало заботой всего общества, поскольку все они являлись элементами единого экономического процесса, в результатах которого они были равно заинтересованы. Именно в этот период появляются системные общественные институты, направленные на повышение качества жизни членов сообщества: образование, здравоохранение, социальное обеспечение и др.

Вместе с тем национальная и сословная (классовая) дифференциация в отношении к ценности жизни человека продолжает углубляться. Особенно остро это проявляется в периоды революций, колониальных завоеваний и мировых войн. Социалистическое мировоззрение, глубоко гуманистическое по сути, в процессе его практической реализации в XVIII—XX веках показало жесточайшие примеры антигуманности.

На рубеже XVIII—XIX веков в форме отрицания идей классицизма рождается романтизм. Трудно определить, повлиял ли на его появление период буржуазных революций в Европе или романтизм явился одним из факторов подъема революционного движения. Скорее всего, это был взаимообусловленный диалектический процесс культурной и социальной трансформации западного мира.

Тем не менее мы можем указать на то обстоятельство, что литература романтизма стоит на двух китах: литература, обращенная к вымышленному опыту прошлого, и литература, обращенная к вымышленному образу будущего (возможного будущего). Исторический романтический роман, отрицая опыт классицистов, формирует совершенно новое отношение читателя к историческому прошлому, обнажая все язвы и несовершенства социального устройства и отношений в ушедших мирах (Вальтер Скотт, Александр Дюма, Жорж Санд, Рафаэлло Джованьоли). Удаляя все красивости, мы видим мир в его наготе и непривлекательности, жестокости и несправедливости. Впервые на авансцену истории выводится народ не в качестве толпы, но в качестве некоторой совокупности личностей, отображающей особенности бытований и страстей обуревающих нижние сословия.

Литература утопического плана рисует вымышленные страны и народы, достигшие справедливого мироустройства, освобожденные от тягот собственности и денежной зависимости (Перси Б. Шелли, Джордж Байрон, Виктор Гюго, Герман Мелвилл). Это предтеча социальной фантастической литературы второй половины XIX века, объясняющая, какие возможности перед человечеством в плане социального устройства открывает научно-технический прогресс.

Вместе с тем значительная часть романтической литературы уводит читателя от реальности в области непознаваемого и иногда мистического, но всегда касающегося сущностных вопросов природы человека. Обращения к национальным легендам и сказкам средневекового периода, иногда переносимые в современные условия, являются средством отображения внутреннего мира простого человека, наделенного добродетелями29.

Именно в этой области романтизма рождаются идеи продления земной человеческой жизни волшебными и «научными» методами30. Но в целом это новая тема, которая впоследствии переродится в своеобразную антитезу бессмертного существования души после земной жизни31.

Рассвет капитализма в XIX веке, приводящий общество к прагматическому мышлению, несовместим с романтизмом, поэтому неизбежно появление и развитие критического реализма, который наблюдает все превращения капитализма из передового, преобразующего затхлое средневековье общественного устройства, в мир, где правит нажива, а следовательно, наиболее несправедливый мир из всех предшествующих миров.

Во второй половине века XIX наблюдается восхождение на Олимп реалистической литературы, причем в это направление вливается и еще живущая часть писателей-романтиков. Теперь поднимается вопрос о бессовестной капиталистической эксплуатации нижних сословий (а впоследствии классов). Пальму первенства здесь следует вручить Чарльзу Диккенсу. Журналистский опыт позволяет ему увидеть то, что до времени скрыто от глаз английского обывателя. Писатель обращает свое внимание на страшную реальность эксплуатации детского труда, на вынужденную преступность лондонского дна, на бессердечие и ложь толстосумов. Более благодатную тему трудно представить. Господа читают эти тексты ради воспоминаний о собственном прошлом (вспоминая времена первоначального накопления капитала), а их новые «рабы» – ради испытания чувства несправедливости бытия и оправдания собственного угнетенного положения. Поэтому Диккенса читают все и во всем мире. Часто мелодраматический характер описания человеческих бед не может не затронуть самые черствые сердца. Это просто волшебная тема для писателей, и ее подхватывают писатели всего западного мира32.

Реализм вызрел в недрах капитализма и был его зеркальным отражением, что и привлекло внимание массового читателя. Романы Фредерика Стендаля, Оноре де Бальзака, Эмиля Золя, Ги де Мопассана, поздних Виктора Гюго и братьев де Гонкур во Франции создают невероятную мировую славу французского критического реализма и натурализма. В России во всю мощь заявляют о себе Лев Толстой, Иван Тургенев и Федор Достоевский. Эпохальное значение приобретает изначально романтическая, а затем и реалистическая литература итальянского Рисорджименто. Читатель знакомится с интереснейшей новой литературой американского континента, прежде всего с реалистической литературой США (темы аболиционизма и войны Севера и Юга). Нет такого места на Земле, где люди не хотели бы говорить и слушать правду о современных им тяготах человеческого бытия.

Реализм не прекращает своего существования по сей день, претерпевая неореалистические трансформации. При этом объективность реализма иногда вызывает общественное недоверие у читателей (в некоторой степени это характерно и для литературы социалистического реализма, и для некоторых образцов западного неореализма). Но главной идеей этой литературы остается светский по содержанию (а по сути христианский) феномен Диккенса «о милости к падшим, сирым и убогим». Таким образом в центральном ядре литературно-читательского процесса оказывается транзит христианских этических представлений в воображаемую реальность XIX—XX веков при полной их секуляризации.

Нам остается выяснить, почему при таком общественном успехе реализма и его гармонического сосуществования с общественным устройством возникают новые литературные (и культурные) направления, как модернизм и постмодернизм XIX—XX веков. На наш взгляд, появление этого культурного феномена своим происхождением обязано развитию общественно-экономических отношений и научно-техническому прогрессу. Ускоренное обновление бытований, развитие городской инфраструктуры, трансформации в общественно-политической сфере показывали тенденцию к непрерывному изменению реальности общественного бытия, которое указывало на статичность и неизменность процессов в искусстве33.

Поскольку основные темы современного бытия еще оставались актуальными, решение было найдено в изменении формы. В литературе модернизм выразился в изменении языка литературного текста, а впоследствии затронул и структуру литературного произведения. Критической уязвимостью модернизма стала сложность восприятия текста читателем до его полного неприятия у особенно авангардных писателей. На рубеже веков литературный процесс стал неуправляемым. Часть модернистской литературы существовала внутри модернистского сообщества, литература реализовала процессы саморазвития, безотносительно к реальности бытований и читательскому интересу. Пожалуй, это выглядело как азартная авантюра, непрерывный поиск нетрадиционного и сюрреалистического внутри человеческого сознания и попытка соотнесения этого с явлениями внешнего мира. Литература модернизма утрачивала неизощренного читателя. В какой-то период эта литература отошла и от главной проблемы – ценности человеческой жизни34.

Был ли заметен кризис модернистского литературного процесса или нет на фоне непрерывного роста массовой литературы, которая обслуживала коммерческие интересы издателей, но модернизм медленно угасает, а на смену ему приходит грубый и прагматичный постмодернизм. Мы полагаем, что никому еще не удалось дать исчерпывающее определение этому литературному феномену. Вероятно, постмодернизм замещает пространство между высокой литературой и массовой литературой, «подмигивая и тем, и этим». В политике это эквивалент соглашательства, которое никогда не поддерживается обществом, но всегда вызывает осуждения с двух сторон (соглашателя у Маяковского бьют и чистые, и нечистые). В бытованиях это безразличная к интересанту позиция проституции. По форме постмодернизм – наиболее провокативная литература, и это залог ее формального успеха у всех социальных слоев населения. Постмодернизм использует патологический интерес человека к запретному плоду, что и создает его особое место в центральном ядре литературно-читательского процесса. Проблема ценности человеческой жизни в постмодернизме почти незаметна, поскольку в своей основе ее герои асоциалы. Эта литература в большей ее части не может рассматриваться как гуманистическая.

Современное общество, к сожалению, демонстрирует все то же дифференцированное отношение к ценности человеческой жизни. Современная литература, которая как губка впитывает в себя все литературное прошлое и осуществляет непрерывное литературное производство, может быть идентифицирована как синтетическая область культуры, что свойственно (синтез) всем современным культурным феноменам. Насколько гуманистична современная литература? По-видимому, для ответа на этот вопрос необходимо специальное исследование.

В современной литературе гуманность как ценностное содержание становится все более индивидуальным явлением. Этому есть две причины. Во-первых, запросы читателей на современный гуманизм, признание абсолютной ценности каждой человеческой жизни размывались в течение XIX—XX веков. Они достигли такого уровня дифференциации, что стало даже трудным определить все градации представлений о гуманизме. Можно лишь выделить некоторые тренды в их изменениях. Один тренд обусловлен либеральной философией западного типа, второй – консервативным мировоззрением населения постсоциалистических государств (с национальной спецификой), третий – консервативным мировоззрением восточного типа. Три основных тренда находятся во взаимодействии и диалоге, но не претерпевают фундаментального сближения на какой-либо консенсусной основе.

Либеральный гуманизм западного типа объединяет огромный массив современной литературы, возводящей индивидуальную свободу самопроявлений в абсолют, хотя и ограниченный нормами той или иной правовой системы (именно правовой, а не моральной). Это идейный гуманизм, одинаково проецируемый в современность, прошлое и будущее (вневременной). Он оценивает «со своей колокольни» события, происходящие в Древнем Риме и в «далекой, далекой галактике». Принципиально не отступая от некоторых христианских догм в определении добра и зла, эта литература не ограничивает героя в выборе своей позиции, не осуждает его за неправильный выбор. Свобода выбора определяет и отношение героя к ценности жизни других персонажей. При отсутствии выбора ценностью жизни многих можно пренебречь, если есть угроза жизни одного. Однако есть и герои, жертвующие собой в интересах других людей. Здесь нет однозначной системы оценок, поэтому такой гуманизм можно назвать ситуативным, или условным. Модель гуманизма зависима от жанровой принадлежности литературного произведения. К этому типу литературы относится вся массовая литература, кроме той, что отнесена нами к четвертому типу, о котором мы расскажем позднее.

Консервативная литература постсоциалистических стран, независимо от идеологических позиций автора, имеет общие черты, связанные с неприемлемостью либеральной парадигмы. Даже если автор критикует советское прошлое (например, сталинский период), то эта критика ограничена исключительно политической системой, но не предполагает критику общества и человека, представляя их скорее как жертву, а не как соучастника антигуманных проявлений общественных отношений. Те же линии присутствуют в литературе о современном состоянии общества. Эта литература – литература покаяния за грехи отцов35. Ее смысл: «Да, в нашем доме не все было упорядочено, но это сугубо наше прошлое, в котором мы разберемся без посторонней помощи. Вместе с тем нам не за что стыдиться своего великого прошлого, нашего воспитания и образования, нашего морального выбора, наших бытований». Этой литературе свойственно критическое отношение к опыту западных свобод, поскольку он не вписывается в сохраняющие свою жизнеспособность морально-этические представления старших поколений постсоветских стран. Некоторая часть этой литературы пытается найти опору в далеком историческом прошлом, дореволюционном и даже в опыте древних предков. Некоторая часть этой литературы апеллирует к примерам высокого духовного подвига, обращаясь к теме победы во Второй мировой войне. Таким образом, эта литература находит в современности и в прошлом такие моменты, которые говорят о том, что ценность человеческой жизни признается многими людьми в самых негуманных периодах существования государства. Проявления человечности авторы пытаются найти у самых жестоких своих персонажей. Это прием отчуждения личности, индивидуальности от власти и толпы, оправдания всего общества деяниями и моральной позицией лучших его представителей.

Консервативное мировоззрение восточного типа ярко проявляется в современной литературе стран Ближнего Востока. Здесь естественным ограничителем либеральных свобод выступает религиозное влияние, определяющее природу бытований и человеческих отношений в целом. Уместно высказаться о некотором влиянии на литературу гуманистических аспектов ислама (коранический гуманизм). Вместе с тем допустимость законами шариата смертной казни в отношении поведения, признаваемого нормой в либеральной модели, отделяет восточное общество и его литературу от гуманистического направления мысли.

В области действия трех упомянутых трендов мы можем обнаружить многообразные парадигмы современного гуманизма определенной типологии, но со своей системой ограничений и исключений из правил. В принципе, эти парадигмы могут носить даже индивидуально-авторский характер. Например, по вопросу педофилии невозможно достичь мировоззренческого консенсуса, поскольку в традиционных бытованиях Востока возможно создание семьи с девушками, не достигшими гражданского совершеннолетия в Европе. Описание сцен побивания камнями прелюбодеев как «справедливого общественного деяния» неприемлемо для либерально воспитанного западного читателя.

В этом смысле возникает возможность оценивания литературного произведения с позиций конструктивных особенностей гуманистической парадигмы. Читатель может определить для себя, к какому тренду принадлежит то или иное произведение, и выявить из отношения автора к деяниям своих персонажей, каково его отношение к ценности каждой человеческой жизни, определить систему ограничений и исключений гуманистической парадигмы автора. Далее, сопоставляя эти выводы с собственным мировоззрением, читатель определяет свое отношение к произведению.

Мы упомянули ранее о четвертом тренде в современной литературе. Есть определенная часть читателей, которая не разделяет идей гуманизма в целом или в частностях в силу собственной мизантропии либо примитивного эгоизма. Последняя группа считает для себя приемлемым смотреть фильмы и читать «книги», в которых сумасшедшие антропофаги бегают по ночам с бензопилой по свободным штатам Америки. При этом гуманитарный аспект отсутствует даже в приемлемом для страшной сказки воздаянии за злодейство. Такая суррогатная литература (отнесем ее к четвертому типу) создается и распространяется по всему миру, в основном благодаря появлению цифровой формы литературы. Имеет она и свое прошлое во всех проявлениях античеловечной литературы: от античности до творчества маркиза де Сада и его последователей. Мы обратимся к этой литературе позднее, когда будем обсуждать вопросы девиантного секса как одной из разновидностей человеческих удовольствий.

Литературные поиски смысла жизни не раз побуждали авторов искушать своих героев достижением вечной жизни или вечной молодости. Решая моральные проблемы человеческого бытия, мыслители обращались к светлым и темным сторонам личности человека и убеждали, что достижение вечной жизни не способствует моральному возвышению личности.

Эта тема получила определенное развитие в литературе готического романа. Собственно, упомянутая нами мистическая область романтизма весьма широко эксплуатировала эту тему. Например, тема вечно живущих вампиров, поднятая Брэмом Стокером и его подражателями, так же как и тема бессмертного чудовища Виктора Франкенштейна, привнесенная Мэри Шелли и ее последователями, стала источником нового направления не иссякающего массового искусства. В России она нашла свое воплощение в произведениях русских романтиков, и прежде всего Николая Гоголя и Алексея К. Толстого. Определенным развитием темы стала пьеса Карела Чапека «Средство Макропулоса», в котором готический источник времен императора Рудольфа Второго Габсбурга имеет проекцию в современность автора, то есть в первую половину XX века. Эта проекция – живущая 300 лет Элина Макропулос, дочь придворного лекаря-алхимика. Пьеса была написана Чапеком после появления его статьи в журнале «Философия и жизнь», в которой он пытался дать ответ на вопрос «Может ли бессмертие само по себе стать благом для человека?», на который автор, как мы знаем, ответил отрицательно. Поскольку Карел Чапек уже зарекомендовал себя как выдающийся писатель-фантаст, его новая пьеса открыла дорогу целому направлению научной и социальной фантастики, рассматривающему тему вечной или продолжительной жизни, как, собственно, и тему путешествий во времени. Пьеса появилась в 1922 году, но за почти тридцать лет до этого Гербертом Уэллсом был написан роман «Машина времени», а четырьмя годами позднее – роман «Когда спящий проснется», в которых уже описывалась ситуация с проживанием жизни в предельно растянутом будущем. И в этих романах опять поднимался вопрос о моральных аспектах продления человеческой жизни теми или иными средствами.

Тем не менее, весь исторический опыт существования человечества связан с выбором отношения к ценности жизни. Вероятный тренд в этом выборе направлен все-таки в сторону утверждения абсолютной ценности жизни человека и поиска путей ее продления и улучшения качества жизни. Удастся ли человеку «обмануть бога» и побороть собственную биологическую природу, покажет время. Давать прогнозы по этому поводу весьма неблагодарное занятие, являющееся уделом художественного вымысла. Современная фантастическая литература эксплуатирует эту тему во многих проявлениях и дает противоречивые рекомендации в духе постгуманизма и трансгуманизма. Эти философские направления, построенные на неподтвержденных фантастических гипотезах, решают, как и все предшествующие гуманистические идеи, извечный вопрос о человечности при любых внешних обстоятельствах. Принципиальное соображение относительно идеи продления и сохранения человеческой жизни представляется в современной ее интерпретации рациональной и для индивидуумов, и для общества. Вместе с тем любые общественные процессы, представляющие угрозу жизни, в современной интерпретации в общественно-политической мысли все еще не признаются абсолютно иррациональными, сохраняются общественные практики, направленные против ценности жизни (казни, преступность, войны и т.п.). Это является основной причиной расслоения литературы по отношению к вопросам гуманности на рациональную и иррациональную в ценностном плане.

Завершая обзор центрального ядра литературно-читательского процесса применительно к ценности человеческой жизни, вернемся к нашим первоначальным интерпретациям даосизма. Итак, человеческая жизнь есть реализация некоего первоначала (в мифологической, религиозной форме) в личностной форме внутреннего мира человека живущего, отличающего его от мира всех живых «вещей». Эта личностная форма и есть единица (небо), которая в мировой литературе представлена главной ценностью, независимо от философской, религиозной, художественной или научной интерпретации образа человека.