- -
- 100%
- +
Иллюстратор Лидия Александровна Розсоха
Дизайнер обложки Александр Николаевич Трапезников
© Александр Николаевич Трапезников, 2017
© Лидия Александровна Розсоха, иллюстрации, 2017
© Александр Николаевич Трапезников, дизайн обложки, 2017
ISBN 978-5-4483-7414-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Морена и Цветы
Морена и Цветы
Я хочу одного: я хочу умереть
Крови своей хочу я испить и взлететь
Нельзя меня остановить и удержать
Свободный дух мой волен смерти ждать
Я знал: она придет и заберет меня с собой
Туда, где вечна тьма и где покой
Я ждал века и вот она со мной
Красавица, окутанная мглой
В своей жизни я любил всего лишь одну женщину – Смерть. Еще ее звали Мореной.
Ее я не видел, но всегда ощущал ее ненавязчивое присутствие.
Всегда дарил я ей цветы. Но не простые. То были букеты из человечьих душ. И она была рада.
Мне тоже передавалось ее хорошее настроение, и мы смеялись вместе.
Раньше меня тяготило то, что я не вижу ее. Теперь же люди не видят меня.
А она – вот, стоит предо мной. Я и не подозревал насколько она прекрасна. И почему это люди боятся встречи с ней?
Проснувшись однажды, я увидел ее рядом с собой – она сидела на стуле у кровати и смотрела на меня. Только так может смотреть женщина, которая любит.
«Пойдем», – сказала она мне, – «нам здесь больше нечего делать».
Я встал, а тело мое осталось лежать. Я не удивился, а скорее обрадовался. Еще бы, сколько я этого ждал!
Дверь в комнату открылась и вошел человек. Я не помнил его (или ее) имени, но знал, что это был мой родственник. Он не заметил нас. Его взгляд был устремлен в сторону кровати. Лицо его побелело, он выбежал из комнаты, а через мгновение вернулся с другими людьми.
Кто-то начал рыдать, кто-то подбежал к телу и тупо смотрел на кровь, которая собралась лужицей на полу.
Эмоции наполняли комнату. Они были такими сладкими. Мы купались в них и смеялись.
А потом мы ушли. Она повела меня в свои чертоги.
Теперь я приношу ей больше цветов. Ведь раньше я был богом для себя, теперь я – бог и для других.
А она – моя богиня.
Я открываю глаза…
Я открываю глаза…
Я открываю глаза. Наверное уже утро. По свету в комнате этого не видно, так как его попросту нет. Обычная тьма и для дня и для ночи.
Я закрыл себя от шума мира окнами и от света занавесями на них. Нет, Я не спрятался. Я отгородился от того, что Мне чуждо, от того, что Мне мешает, как отгораживаются сеткой от назойливых комаров.
Но они все еще иногда залетают и жужжат. «Вот один из них». – думаю Я, слыша звонок в дверь – и, действительно, заходит. Вернее влетает один.
«И откуда столько невостребованной энергии». – думаю Я. – «и тратится она всякие глупости. И не лень не проделать такой путь. И ради чего?»
Но вот он начинает говорить, и Я понимаю цель этого визита. Ему, как и любому комару, нужны уши. Ведь они так любят пожужжать, даже больше чем «кусать» и «пить кровь».
Я смотрю на него. Он что-то оживленно рассказывает, усиленно жестикулирует, меняет выражение своего «желтого» лица. На миг останавливается, чтобы сглотнуть затопившую его язык слюну и набрать еще больше воздуха, дабы родить еде кучу ненужных слов.
Хоть Я и вижу его, но Я не с ним. Я в моем доме. Дом старый и огромный, деревянный и просторный, в нем много разных вещей, они валяются повсюду, я хожу и смотрю на них. Около некоторых останавливаюсь и подолгу стою рядом. Небольшие, которые могу поднять, беру в руки, бережно стираю пыль. Большие же не трогаю, потому что знаю, что они пошатнут и так подорванное мое здоровье. Некоторые же вещи совсем новые, еще не успевшие покрыться вековой пылью. Я направляюсь к одной такой, которая блестит в дальнем углу…
Он достает какие-то листы и начинает читать…
Это лиловый шар. Елочная игрушка. Такая хрупкая, что даже боязно брать ее в руки. Но такая тяжелая – Я роняю ее и она разбивается о дубовый паркет. Расстроенный. Я закрываю глаза, и открыв, вижу ее на прежнем месте целой и невредимой. Но что-то изменилось. Я не помню ее истории и как она попала в Мой дом. С силой и ненавистью Я выбрасываю ее в окно.
– «Ну как?» – говорит он.
– «Хорошо» – делаю над собой усилие, чтобы произнести это. Я вижу он доволен и весь светится от счастья. Ему так важно, что его послушали, и самое главное похвалили. Вот на миг он самоутвердился. Исполнился весь гордостью за себя, за то, что нужен себе и, как выяснилось, другим. Раз его слушают и прислушиваются. Слушают внимательно и кивают головой.
Он получил то, что хотел и уходит. Я напрягаю мышцы лица, изображая улыбку, которая с облегчением исчезает с закрытием двери.
А вот и старый потертый рояль. Какие только на нем мелодии не играли. Только Я никогда не садился за него. Я не умею играть, да и не хватает в нем половины клавиш от очень частого небрежного использования, что была бы за музыка? Так, «бренчание», грош ей цена.
Еще один звонок и влетает новый комар – пошло новое жужжание, но со старым смыслом. Все одно и то же, ничего нового они не придумывают. Все тот же плаксивый смех и не менее кажущиеся проблемы, облаченные в жалкие и пустые слова. Все то же выдавливание голыми ногами сока из шипов замерзших роз.
Причем жужжание такое сильное, громкое и настойчивое, что его даже слышно у Меня дома.
Я хожу по нему и иногда спотыкаюсь о какую-нибудь вещь. Некоторые пинаю, другие бережно ставлю на видное место.
Уходит и этот человек. Новая улыбка и новое облегчение.
Я выглядываю в окно. В свете луны по лужайке бесцельно бродят мертвецы. Им холодно и они хотят, чтобы Я впустил их в дом, но этого не будет.
Очередной звонок и новый человек. Он сияет будущим. Таких много. Но что мне до него. Мне нет дела до настоящего.
Окончательно закрытая дверь. Все! Я больше не буду натягивать улыбки. Какое ужасное физическое упражнение.
У Меня еще так много дел дома. Я найду елочный шарик и верну его на свое место. Я впущу мертвецов, пусть погреются, и Я сыграю для них реквием на потертом старом рояле.
Я закрываю глаза – я засыпаю.
Я пройду мимо этой комнаты…
Я пройду мимо этой комнаты. В ней пусто и ничего интересного. Лишь портреты на стенах. Картинная галерея исполняющая роль склепа.
Может как-нибудь потом. А сейчас Мнe недосуг снова рассматривать эти забытые уже лица. Сейчас Я не хочу их вспоминать. Как-нибудь потом…
Лучше выйду в сад и посижу на моей любимой скамье. Резной, дубовой, но уже такой старой. Она еле выдерживает Мой вес. Ранее целая и крепкая. Ныне треснувшая, чуть ли не превратившаяся в труху. Все время битая дождем и пытаемая солнцем.
Теперь она здесь, в саду, где нет ее инквизиторов. Да еще и в приятной компании. Вокруг вечные нестареющие красные розы с черными стеблями. Сейчас они спрятали свои шипы, но только подойди…
Розы, черная трава, фиолетовые деревья, как крыша, которая не пускает сюда назойливость погоды. Посему здесь всегда сухо, свежо, полумрак и приятная, обволакивающая тишина, без этих звуков, издаваемых птицами и прочими.
Никогда не понимал людей, которые, вылезя раз в год из своих бетонных клеток на природу, слушая соловья, делали блаженное лицо и гордо произносили: «Лепота!». Что ж, шипение гадюки тоже музыка. Почему бы и в ней не найти красоту.
И у Меня как-то жила птица. Я держал ее в клетке, которую ставил на солнце. Я кормил ее зерном, но белая птица молчала. Я вырвал ей язык. Позже Я ее отпустил и она полетела к людям, полная надежд вернуть утраченное. Но люди били ее и выгоняли. Один раз хотели испечь, другой – съесть. Люди…, кричавшие «Лепота!»
Ладно, пойду в мою келью, пересекая длинный коридор, на одной из стен которого, как Я помню, висит зеркало. Раньше, проходя мимо и глядя туда, Я все время пугался. Теперь же Я стараюсь не смотреть.
В комнате отшельника тусклый красный свет. При таком свете легче дышать, воздух, как будто горный, даже чище чем в саду. Иногда даже чувствуешь дуновение ветерка на лице.
Из дальнего угла на Меня уставился телевизор. Словно один большой глаз, без тела и на ножках. Он все время за Мной наблюдает. Когда-нибудь я выбью его. Он вытечет. На его месте будет пустота. Я залезу туда и свернусь калачиком.
В комнате очень сильное притяжение. Тебя так и вдавливает в пол.
Здесь уже давно нет времени. Часы я пристрелил. Они все время шумели своими крыльями – стрелками.
А внутри все так же как и снаружи.
Запекшаяся кровь моих снов застревает в горле и мешает дышать.
Иногда залетает муза. Нежно садится на переплетения моей души. Она играет на них и поет. Тогда некоторое время звучит у Меня в голове ее Музыка. Но постепенно, нота за нотой, забывается и голос фальшивит. Потом и вовсе исчезает. И Я хожу с суровым спокойствием, спотыкаясь об углы моей комнаты. Но вот вновь Она Меня посещает и опять в душе Моей многозвучно. Порой не хватает гармонии и в ней хаотично, но и в хаосе своя прелесть и своя боль.
Да и вообще – все одна большая боль. Но я не испытываю в ней ни наслаждения, ни трепета пред ее величием. А она, действительно, огромна. Высока и уходит в заоблачные дали. Когда пытаешься увидеть ее конец – задираешь голову. Стоишь долго, всматриваешься. Но тщетно все это. Тщетно и бессмысленно. Лишь болят глаза, начиная слезиться, и затекает шея.
Эх, память. Я помню ее начало.
Тогда был чудесный (по Моим старым меркам) день. Светило солнце. Его было так много, что воздух кое-где плавился, дул легкий теплый ветер, чуть задевая прозрачные еще тогда занавески. В комнате было светло и на полу отпечаталась тень солнечного луча, как лунная дорожка на тихой поверхности океана, я ходил босиком по теплому полу, жмурился от солнца, и совершенно ни о чем не думал.
Я и не заметил, как ко Мне, тогда еще впервые, влетела Муза. Я увидел ее и обомлел, ноги подкосились и я уселся на пол. Я сидел так несколько мгновений. Но вот она заговорила.
Ее голос был прекрасен. Она рассказывала о себе. Но Меня не замечала. Словно сама с собой она говорила.
«Смотрите», – шептали вещи, – «здесь зарождается новое», видя блеск моих глаз. Но увы они ошиблись. Родилась лишь боль. Чудесная, громадная и нестерпимая. Разрывающая.
То чуть затихающая, то вновь, с еще большей силой, обволакивающая колючей слизью.
В тот день, она лишь взглянув на Меня, выпорхнула за чем-то бесформенным, пролетавшим мимо. И сколько раз такое повторялось позже… Не счесть.
С тех пор и зародилась боль. Рана от стрелы ее взгляда была огромна и кровоточила. Кровь была черной.. Иногда она специально разрывала уже начинающую заживать рану. Но вот примерно год она не появлялась. И рана заросла. Боль утихла. Но это был не более чем период ремиссии. Рана раскрылась, когда она, вспомнив обо Мне, залетела после долгого отсутствия. И боль вернулась. С еще большей силой и усердием приступила к своей работе. Рана начала расширятся и стала гноиться. Черная кровь смешивалась с желтым гноем и оседала где-то внутри.
И если загнивающую конечность можно удалить, то как удалить душу где властвует гангрена? Гангрена души.
Вскоре началось и заражение крови. Боль пошла по всему телу. Солнечные лучи жгли кожу и слепили глаза. Каждый звук раздражал и терзал. Теперь я не пускаю сюда этих раздражителей.
По всем законам Я уже давно должен был умереть от заражения. Я приготовился встретить Смерть. Я сидел и ждал ее, боялся заснуть, чтобы не упустить момента посмотреть в ее глаза. И она приходила в Мой дом. Но все время забирала других. Вскоре, дом мой ранее многолюдный, опустел. Меня же она оставляла, продлевая Мои страдания, одного наедине с моей болью, с запахом гниения, с запахом безумия.
Этим запахом пропитался каждый предмет. И каждый сошел с ума.
И пол у окна, скрипевший под Моей поступью, теперь скрипит сам по себе.
Иногда, ни с того, ни с сего колышется занавеска.
Читая книги, убегают запятые и перебегают с места на место слова.
Глаза теперь закрывать бесполезно. Хоть они и закрыты, все равно
видишь все отлично.
Иногда слышен чей-то голос. Может быть это ворчит старый огромный шкаф?
Иногда «плывут» стены, как бы прося: «Пройди сквозь нас».
Иногда и отхожу от себя и вижу оболочку со стороны, когда ты вне нее, тебе легче на нее смотреть, на это жалкое истерзанное болью тело.
Иногда краем глаза видишь, как что-то пробегает по стене. Но когда поворачиваешь в эту сторону голову – уже ничего нет.
Всех этих иногда так много. И они так часто происходят. Происходят всегда.
Я бы закрыл уши и глаза. Но все равно ничего не изменится. Пожалуй лучше Я «упаду» в сон. Кое-как Я отключалось. Но тут же Я снова здесь. Меня разбудил шорох, какое-то шарканье.
А, старые знакомые. По ковру, точно по узору, ходят кругами люди. Их двое. Люди в сером. В серых помятых, кое-где порванных костюмах. В серых же фетровых шляпах. Их руки за спиной. Точно заключенные. Я как-то хотел спросить у них, кто они такие и что здесь делают. Но понял, что Мне это совсем не интересно, какая разница?
Если их не замечать, они, нагулявшись, уйдут. Вот они и ушли. Но как они снова попали сюда?
Черт! Я забыл закрыть дверь. Я ее закрываю. Проверяю. Закрыта. Что со Мной? Я же только что убедился, что она закрыта, но не уверен в этом. Проверяю снова и снова. Закрыта. Закрыта. Закрыта. Закрыта… Отхожу, но все равно не уверен.
К черту дверь. Впрочем и не в двери то дело. С таким же бессмысленным упорством Я проверяю плиту, адреса на письмах, краны. Я так больше не могу. Не могу…
– «У тебя опять болит голова?»
– «Да, и снова в одной точке.»
– «Дай-ка угадаю, и руки холодные?»
– «Дa, ледяные.»
– «А ты проверил дверь?»
– «Да».
– «А почему не спишь?»
– «Ты знаешь. Я задыхаюсь, задыхаюсь кровью и слизью, и этой вонью».
– “ Да, я знаю, ты – сумасшедший».
Я кручу головой, пытаясь найти собеседника. Но, не находя, замолкаю.
Из-под двери, плинтусов, занавесок выползают тени. У них в руках зажаты какие-то предметы, я стараюсь рассмотреть, что это и вижу у одной лезвие, у второй нож, у третьей пустой шприц. Они все собираются посреди комнаты и сбрасывают в одну кучу все вещи, которые они принесли. Куча растет, и приобретает очертания человека.
Он начинает плясать, закидывая ноги за голову. В танце все ближе и ближе приближается ко Мне.
Я убегаю. Забегаю в первую попавшуюся дверь. Закрываю.
Закрыта. Закрыта. Закрыта…
Это склеп. Я посреди этой галереи. Со всех сторон Меня буравят своими взглядами какие-то люди. Кто же они, что их портреты висят на Моих стенах. Я пытаюсь их вспомнить. Подхожу к каждому из них, долго стою рядом. Но не помню.
В дверь кто-то ломится. Он нашел Меня. Из-за двери Я также слышу и голос Музы. Она зовет Меня своим ангельским голоском. Черт, и Она, Она на их стороне.
Комната наполняется смехом. Смеются портреты. Я перевожу взгляд от одного к другому. На всех лицах довольные ухмылки.
От них и смеха у Меня начинает кружиться голова.
Я подхожу к двери и открываю ее. И в этот момент в Меня впиваются все эти лезвия и ножи. И шприцы усиленно вкачивают воздух в аорту.
В паре метров стоит муза, такая же прекрасная, как всегда, и протягивает Мне свою розу. Я протягиваю свои руки к ней. Делаю шаг, падаю, ползу на коленях, на четвереньках, на животе. Успеваю только обнять ее ногу, и, наконец-таки, засыпаю. Ненужная уже роза выскальзывает из ее рук и разбивается о мою спину. Так разбивается мечта.
Я пройду мимо этой комнаты…
Бар
Обычный бар. Стандартный. Таких много. Со своей стойкой. Рядом початых бутылок на прозрачных полках. Парой столиков уходящих во мрак. За такими любят сидеть хмурые личности и загипнотизированные парочки. Облизывающийся постоянно кот, с презрением смотрящий на всех и не подпускающий никого.
Единственным небольшим отличием этого бара являлось только его местонахождение. Если большинство пряталось по подвалам, то этот находился на самом верху, но полумрак был все тот же и та же атмосфера.
Пара-тройка постоянных посетителей и вечный Бармен. Ему нравилась его работа. Он угощал людей.
Сейчас он с интересом всматривается в кроссворд, который разгадывают двое его знакомых, потягивая пиво. По лицу видно, что ему действительно интересно, и что знает он это слово, да вот вспомнить не может. Он уже начинает нервничать.
Неподалеку сидит еще один человек и говорит;
– Может быть я смогу помочь?
– Да кто ты такой? – зло и с досадой отвечает Бармен.
– Я – Художник.
– Художник? – смеясь переспрашивает – Да что ты знаешь?
Вновь тихо. Через мгновение тишину нарушает голос Художника:
– Фрейд.
Трое «интеллектуалов» смотрят на него: «Что?
– Фрейд.
И тут озабоченное лицо бармена меняется. Теперь там радость и облегчение. Он даже чуть подпрыгивает:
– Фрейд! Ну конечно же, Фрейд! Зигмунд, мать его!
И снова тихо. Они обдумывают новый вопрос, а Художник маленькими глотками пьет красную жидкость. Когда делает глоток, морщится, на мгновение, а потом лицо все то же. Каменная маска, а в глазах пустота.
Сделав очередной глоток, встает и направляется к музыкальному автомату. Такие раньше стояли во всех барах. Кидает монетку и выбирает пластинку, – потрескивая, начинает играть музыка. Возвращается на свое место.
За всем этим наблюдают остальные и когда Художник делает очередной глоток, отворачиваются к своему занятию.
Он же смотрит сквозь ряд бутылей и слушает старую песню. И кот прислушался и уже не облизывается.
Дверь открывается и заходит высокий человек в длинном плаще. Садится рядом с Художником. Художник все так же, не обращая внимания, смотрит вперед, Бармен наливает человеку в плаще полный стакан. Он его залпом выпивает и просит повторить.
– Эх, хорошо! – смотрит с вожделением на наполненный стакан. – А что это за старое дерьмо играет? Что нет ничего современного? Художник медленно поворачивает к нему голову:
– Как вас зовут?
– Писатель.
– Вы, наверное, пишете. И о чем же?
– Да о многом. Вот сейчас зима и я описываю зиму.
– А разве вы не чувствуете атмосферы?
– Какой, к черту, атмосферы?
– Атмосферы того времени. Красоту той эпохи?
– Какая на хрен красота? – говорит и запивает. Бармен повторяет. Крутит стакан по часовой стрелке. Икает: «Я – Писатель!»
– Да, конечно. А я нет.
– Пишите, пишите, товарищ Писатель. Нам такие нужны. – Художник оборачивается. Это говорит человек, который сидит справа. Художник и не заметил, когда он вошел. Человек в бакенбардах. Он представляется: «Философ.» Он пьет из трубочки свой коктейль, рядом на салфетке лежит маслина.
Музыка уже давно закончилась. Допив коктейль, Философ встает и говоря:
«Пишите. Пишите. А меня ждут мои книги», направляется к двери и уходит.
Писатель допивает свой последний стакан и падает без чувств. Мужики, оторвавшись от своего занятия, поднимают его с радостью и выносят за дверь. Слышно, как он долго еще скатывается по ступенькам. И снова воцаряется привычная тишина. Только слышно как думают кроссвордисты.
Проходит некоторое время и колокольчик над дверью вновь звонит. Дверь медленно открывается. Девушка неуверенно заглядывает и, решившись, заходит и быстро подходит к стойке. Садится рядом с Художником. Говорит:
– Когда же сделают лифт? Я так устала.
Взоры всех впиваются в нее. Она очень красива. Художник тоже смотрит на нее. На миг в его пустом взгляде появляется что-то, но потом исчезает и он отворачивается, уставившись опять вперед.
Бармен суетится, предлагая различные коктейли,
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.