Present continuous. Текстолёт. Часть II

Белое предисловие

Снег плотно валился на Окуловку четыре дня. Работнички наверху весело подгоняли огромную белую баржу с тяжёлым грузом и дружно опрокидывали её прямехонько на маленький испуганный посёлок. Сразу же ещё одну. Ещё. На подходе следующая. Небесные дворники работают без перерывов.

Сверху хорошо видно, как нарисованные улочки и квадратики домов кто-то методично стирает белым ластиком, медленно превращая ещё вчера тёплую жизнь в листок обычной белой бумаги.

Снег падал гимном свинцовой тучи, ломались ноты, сбиваясь в кучи, ломились крыши под гнётом белым, снег падал в спящих, сливаясь с телом… В бессильной злобе стыли печи. И гасли свечи. А снег был вечен.

Снегом засыпало всё. Даже сказки, которые читали затихшие взрослые своим испуганным детишкам. Некоторые сюжеты не выдерживали белой тяжести и разваливались: Золушке пришлось ехать на бал в валенках, Колобок вообще отказался выкатываться из дома – «что я, круглый дурак, голяком по сугробам кататься», – Снежная Королева, забрав Девочку со спичками из соседней сказки и бросив бесполезные сани, пересела на 182-й скорый «Москва – Мурманск», но и он, бедняга, дёрнулся судорожно пару раз и застыл под заледеневшим глазом светофора.

Из запотевших купейных окон был виден засыпанный снегом полковник Аурелиано Буэндиа, стоящий у вокзальной стены в ожидании окончания невиданного снегопада, с другой стороны платформы Маленький Принц уже час не отрываясь наблюдал, как на его ладони исчезают снежинки, вот она какая – настоящая эфемерность.

В соседнем купе тихо плакала Маша, наблюдая, как безжалостная метель в который раз хоронит попытку бедного армейского прапорщика стать счастливым.

Где же ваша кружка, Александр Сергеевич, давайте по пятьдесят, коль вы тоже здесь, в этом остывающем скором 182, постепенно превращающемся в Веничкину электричку «Москва – Петушки».

От традиционных литературных такпринятостей можно смело на четыре дня отказаться. Прости, принц, знаем – валенки подходят на любую ногу, так что включай сердце, не ошибёшься…

А заваленные наглухо двери и окна всем остальным подарят удивительное чувство полета. Пусть всего на четыре дня, нам хватит.

Что ж, почитаем и полетаем!

Унесённые ветром

Вчера письмо от Бога получил, ответ на просьбу развеять появившиеся в моей голове сомнения. Откуда они там появились – не знаю. Могу только предположить, что есть такой специальный ветер, раздувающий подобные сомнения по всему белому свету, и, похоже, существуют головы, в которых этот самый ветер нагло позволяет себе гулять. Я даже догадываюсь, откуда этот ветер дует и зачем. И если я прав в своих догадках, то большое человеческое спасибо Тебе, Бог, за проявленное ко мне уважение в виде красивого конверта со штампами небесной канцелярии. Мне нравится, когда меня не окунают с головой в купель готового решения, как мне следует жить в этом мире, а дают возможность самому во всём разобраться.

Пока я расписывался в получении неожиданного послания, лохматый почтальон решился всё-таки аккуратно выдавить мучивший его вопрос:

– Скажите, а это правда от Него? – кивнул он осторожно на небо.

– От Него, – ответил я и, поблагодарив испуганного лохматика, забыл закрыть дверь.

«Странно все это, – подумалось мне, – человек всей душой своей верит в существование Бога, в его Безначальное Величие и Бесконечное Могущество, но при этом категорически отказывает Ему в способности повторять обыкновенные человеческие заурядности. То есть что получается, вершить судьбы миллионов людей, обустраивать рай и ад, сражаться тысячи лет с войском Сатаны – это дело обычное и привычное, а вот набросать пару строчек на белый листочек, лизнуть конверт божественным языком, заклеить и отправить письмо обыкновенному учителю английского языка из Москвы – на это уже веры не хватает? Это может даже покачнуть обидчивую веру, а то и свалить вас самих в атеистическую компостную яму. А что тут такого обидного, ну почему, скажите мне, Бог не может после чашечки кофе или даже, прости господи, рюмочки кагора ответить на мой вопрос? Разве сама суть его не в том, чтобы отвечать на вопросы миллионов? И разве я не один из этих миллионов?»

Зашёл в комнату. Вскрыл конверт. Вспотел от волнения… Раскрыл листок… А там… Всего два слова… Перечитал… В принципе, если из многостраничного ответа потребовалось бы оставить всего два слова, сохранив при этом суть, то это были именно эти два слова. Всё божественное просто!

Грохот снаружи споткнул мои мысли, выглянув в окно, я увидел обморочное тело почтальона на ступеньках и понял, что рассуждал всё это время вслух. И, похоже, громко. В этот раз очень уж громко, если с тёплого конца Виа дей Коронари прибежал папа и разватиканился, что я нарушаю субординацию. Субординация! Какое красивое слово. Как правило, следует за коронацией… Закрываем глаза – торжественная такая процессия: сначала напыщенная коронация, за ней строгая субординация, следом, конечно же, амуниция, мобилизация, эвакуация, и заканчивается всё, увы, позицией. На позиции красивые существительные заканчиваются и появляются некрасивые глаголы, больные прилагательные и окровавленные бинты…

Нескорый приезд скорой и загрузку занашатыренного почтальона описывать пока не буду, приедет ещё не раз. А мы продолжим.

Учитель английского языка из Москвы – это я. London is the capital of Great Britain! Зовут меня Берлен. Сразу поясняю, это не от бывшей столицы немцев, это от темы моего диплома, посвященного британскому премьеру начала 20-го века. После блистательной защиты я года на два стал, конечно же, Чемберленом на факультете, затем, в силу неизвестных этимологических законов, превратился в Берлена. Я не против. Берлен удобней, чем Чемберлен.

А инженер Ковырякин уже разжёг костер.

Три товарища

В ту ночь ребята грелись у костра и спорили о будущем. Пущенная по кругу надёжная бутылка портвейна запустила приятный процесс превращения картофельных студентов в красноречивых мудрецов, остроумных циников, великих музыкантов и мечтателей. Мудрил чаще других будущий учитель английского языка Берлен, роль циника исполнял Ковырякин, «инженер Ковырякин», как он предпочитал представляться по жизни. Мечтой его было создание такого необыкновенного летательного аппарата, что все, начиная от Леонардо да Винчи и заканчивая Илоном Маском, «обосрутся от удивления и зависти».

Справа от него уже расчехлил свой аккордеон Слепой – парень, страдающий дурацкой болезнью с нелепым названием «куриная слепота». С наступлением темноты бедняга практически переставал различать предметы вокруг и становился совсем беспомощным и беззащитным. Почему великий музыкант? Ответ прост – когда Слепой, медленно раскачиваясь и сливаясь с космическим аккордеоном, начинал исполнять волшебные фуги Баха, споры учтиво замолкали, веткастое пространство заполнялось разноцветными смыслами, за спиной радостно раскрывались крылья, и волнительные предчувствия плодовоягодного полёта охватывали второкурсные души. Но главное доказательство великости Слепого заключалось в том, что после токкаты и фуги ре минор из лесного мрака непременно выходил сам Иоганн Себастьян, гутен абент, штуденты, присаживался ближе чем рядом к Слепому, и в слезах его немецкого восторга отражались искры русского костра. Какие ещё нужны доказательства, товарищ Фома? Когда после третьего посошка Себастьяныч уходил, Берлен и Ковырякин ещё какое-то время пытались неуклюже вернуться к спору о чём-то там, в будущем, но безуспешно. Обсуждаемые час назад темы безнадёжно исчезали, как будто немец специально забирал их с собой в своё тёмное инквизиторское средневековье.

– А почему бы и нет? Хорошая версия! – пьяно икнул инженер Ковырякин. – Сидят там какие-нибудь гёты с гейнами или шиллеры у костра, греются, гадают о будущем – и вдруг Бах! Как чёрт из табакерки выскакивает с натыренными у нас темами и начинает им рассказывать. Эти трое его слушают внимательно, шнапсиком запивают. А спустя годы появляются ихние фаусты, разбойники и уленшпигели, по которым надо курсовые сдавать.

– Нет, – закачал головой Берлен, – нет, Уленшпигель – это… это… это у другого костра…

– Согласен, – кивнула ковырякинская голова.

О, как же всё переплетено в этом загадочном восемнадцатиградусном мире.

А вот и подошло сюжетное время для Лутэ, четвёртой участницы языческой посиделки. Красивой девочке с кафедры диковинных растений не нужны никакие доказательства – без портвейна и Баха она давно знает, Слепой – гений. Вот сейчас она бережно возьмёт его за руку, почувствует прикосновение и продолжение музыки и поведёт нежно свою любовь через ночные чудища подмосковного леса. И одна только мечта у правнучки далеких викингов – вот так за руку идти вечно по жизни и оберегать своего Орфея…

Только бойся весны, Эвридика. Весной в лесу появляются змеи и тот, кто решает нас умереть…

Орфей и эвридика

Лутэ особенно не спрашивали, где она хочет учиться после школы или кем хочет быть. Выбора не было. Педагогический институт. Мама – зав. кафедрой иностранных языков. Всё уже было предопределено ещё в восьмом классе. Тогда же Лутэ, как и большинство детей учителей, начала усердно заниматься английским языком с репетитором. Для поступления в институт в то время нужен был аттестат четыре с половиной минимум и знакомство. Блат. Проходной балл был высокий, надо было набрать 23, 5.

Аттестат получился. Теперь вступительные экзамены. Сдающих ребят было много. Половина отсеялась после сочинения. Шпаргалки помогали не всем. Луч света в тёмном царстве беспощадно высвечивал вопиющую безграмотность. Многих ушли после истории, знать решения всех съездов КПСС – слабо? Самые упёртые абитуриенты продолжали сдавать экзамены. Мелькали уже знакомые лица. Высокий мальчик каждый раз здоровался с ней молча, просто кивал. Часто на неё смотрел. Потом осмелился и подошёл. Завязался шнурочек разговора. И вот последний экзамен позади. Вывешиваются списки поступивших. Лутэ пробралась сквозь толпу и нашла свою фамилию. Выбравшись обратно, она увидела высокого мальчика в стороне. Он молча курил и так же молча кивнул ей. Всё понятно. Не поступил. Докурил, кивнул ей ещё раз и ушёл. Лутэ смотрела на его грустную, поникшую фигуру и чувствовала себя виноватой. Не так уж она и хотела поступить в этот институт, ей было всё равно. С такой мощной поддержкой, как мама, ей не было особенно сложно. А вот чьё-то место она заняла. Кто очень хотел там учиться.

Потом оказалось, почти все поступившие имели своих тайных покровителей из обкомов и гастрономов и тоже позанимали чужие места. Время было такое. Чужое было время.

Каково же было счастливое удивление, когда на первом собрании первокурсников Лутэ увидела знакомую высокую фигуру. У Слепого, а это был он, тоже оказался тайный покровитель, звали его Стажёр. Работал он в небесной канцелярии правой рукой Бога по земным делам.

Эта самая рука проследила, чтобы Слепой и Лутэ попали в одну группу. Сидеть всегда рядом они решили уже сами – в аудиториях, в столовой, в метро, даже на санках с горы по отдельности спускаться не решались. Красивая пара, оба породистые и правильные. Но вот назвать их отношения любовью окружающие сверстники не могли. Что-то тут не так. В восемнадцать-то лет… Как-то спокойно, размеренно, без юношеских истерик «ахтак!!!» Без девичьего десятого по счету «нуикатисьтогдаотсюда». Ведь любой парень знает, что любить любимую – значит завидовать стулу, на котором она сидит, рюкзаку за её плечами, ревновать к каплям дождя на её щеке, быть готовым убить каждого, кто посмотрел на неё, и ежедневно врать, врать, врать, врать, врать, врать, что будешь любить её вечно и только её одну.

Слепой никогда не завидовал стулу, у него всегда был зонт на случай дождя, и, похоже, он ни разу не обманул её, просто потому, что никогда ничего не обещал.

Лутэ думала, что любит Слепого, по тому привычному для многих домашних девочек незнанию, какой может быть настоящая любовь. Да и странная болезнь Слепого, как он без надёжного вечернего поводыря? А волшебная музыка? Ведь всем понятно, что играет он исключительно для неё…

«Неразбуженная» – так однажды назвал её инженер Ковырякин. Тут так и просится «инженер человеческих душ». Самое удивительное, ближайшее будущее показало, что Ковырякин был прав. Но пока не пришёл тот, кто её разбудит, Лутэ, как могла, заботилась о своём слепом Орфее.

Объяли меня воды до души моей

Закапризничал он как-то, приуныл, покрылся осенью, мол, просыпаюсь утром, открываю глаза, и опять стена передо мной. Каждое утро одно и то же…

Лутэ встревожилась. Что же делать? Как его порадовать? Озорная веселая мысль в мини-юбке влетела в кабинет серьёзного начальника мозга: есть классная идея! Она сделает окно! Да не куда-нибудь, а в Японию! Привет вам, хоккушки Басё! Помуракамимся немножко!

Только это должен быть сюрприз. Утром Слепой ушёл на работу, Лутэ осталась одна. Пора. Пора приниматься за дело. Тщательно составила список всего необходимого. Сбегала в магазин, всё купила. Обозначила границы окна. Накладывала краску прямо на обои. Краска белая – основная, ещё голубая, синяя – это гора. Ну и розовые и оранжевые лепестки, как дождь, падающий из цветущей сакуры. Приходилось работать быстро, чтобы всё успеть к его приходу. Получилось очень красиво. Сняла пограничную маскировочную ленту, получилась рама. И вот оно – окно в Японию! Охайё!!! Занавесочки повесила маленькие, чтобы не мешали смотреть на гору. Даже соорудила из доски подоконник и поставила на него цветы и леечку. Все атрибуты окна. Пусть фальшивого, но окна.

Вечером он ничего не заметил, лампочка предусмотрительно перегорела. Сюрприз так сюрприз.

Какой же утром был восторг, когда Слепой вместо серой скучной стены увидел через окно Фудзияму. Прекрасное начало нового дня! К чёрту работу! Какие там чертежи и проекты, если рядом лежит любимая девочка, да ещё абсолютно голенькая… В этот раз у них почти всё получилось… Далекий склон Фудзиямы покрылся любопытными японцами с биноклями, потомки самураев с волнением наблюдали за двумя влюблёнными из страны заходящего солнца.

Когда наступила ночь, Лутэ долго смотрела на опустевшую гору под лунным фонарём и сказала Слепому, что назовет дочь Хокку.

Невыносимая лёгкость бытия

Непонятны мотивы того, кто решает нас умереть. Чем руководствуется он, нарезая ломти человеческой жизни, – тебе 60 лет, тебе 42, тебе 18. А тысячам – вообще краюшечку в один годик или даже меньше… «продаются детские ботиночки, не ношеные…»

Меня почему-то он решил умереть в декабре в пятницу. Аккурат после скромного сорокалетия в столовой № 4 на Пятнадцатой Парковой. Идея не очень хорошая – я не про возраст, если умер, значит, жил, тут всё по-честному, – я про декабрь. Время для похорон не самое удачное. Я как представил, земля – камень, ветер насквозь, слёзы падают, остекленевшие гвоздички недоумевают: мы-то зачем здесь? Запретить бы в России умирать зимой законодательно. А нарушил закон – в печку Николо-Архангельскую, тем более, что вокруг теперь одни атеисты и язычники. А в такой мороз о живых думать надо, о сбившихся сейчас в маленькое каракулевое стадо коллегах, покорно следующих сейчас за моим деревянным ящиком. Венок «Лучшему учителю от учеников» зелёным колесом gone with the wind покатился в сектор девяностых – здесь, среди молодых каменных юношей, мне бы и остаться…

– Пацаны! Гля, кто к нам явился! Берлен, блин! Ландан из зе кэпитал, бля! – На лицах кривые улыбочки, в карманах ножички…

Они почему-то не трогали меня, ни в школе, будучи ещё бандитскими заготовками, ни потом, когда стали настоящими бандитами. Скорее всего потому, что в глубине чего там у них внутри чувствовали во мне своего. Что я, по крови, такая же сволочь, как и они, только сволочь со знанием английского языка.

Кстати, о бандитах. В слабую силу своих профессиональных обязанностей мне приходилось читать иногда о «факторах, влияющих на становление личности, о роли общества…»

Какое общество?! Какие, фак, торы?! Закрой глаза и смотри! Родильное отделение. Заходит нянечка. Идёт к младенчику. Вешает бирочку. А следом за этой прекрасной аллитерацией появляется ещё одна фигура, таинственная, непостижимая, и поцелуем ставит свой штампик в темечко, где всё про тебя, малыш, наперёд расписано: когда, где, как. Не сказано только, зачем и почему. Вот это ты, карапуз, сам уже думай. Вот это твоё. Так что, дорогие мои, «хотитепоговоритьсомной», извините, но Каин рождается Каином, Авель – Авелем, бандит – бандитом, я – мною, вы – вами. Зе лессон из оуве гайз!

В отличие от голливудских смертей моих бывших учеников – пули, взорванные мерсы, яды, – я умирал, как самый последний урод.

За три дня ДО никого уже не узнавал, орал, дрался. Ночью изводил всех бредовыми монологами. Санитарка отказалась мыть и кормить. Сопалатники возненавидели меня и пытались вытащить мою вонючую кровать в коридор. Руководил ими одноухий уголовник, покрытый церковными куполами и выглядывающими из-под грязной майки русалками. Чтоб ты сдох, Вангог недорезанный. Я подозреваю, меня бы придушили на пару дней раньше, чем указано в моём штампике, но появился Писатель и всё уладил. Измученное сознание моё согласилось вернуться, но только на пару минут…

– Слушай, Берлен, – сказал Писатель, – я пишу роман. Сюжет почти готов, сейчас вкратце расскажу. Мне нужно только твоё согласие, там немного про тебя и твоих друзей.

Он устроился поудобней на стуле, почтительно придвинутом уголовником, достал толстую папку исписанной бумаги, и я услышал:

«В далёкие времена, когда все живущие на земле твари были абсолютно равны, а Дьявол ещё только раздумывал, в кого из них вложить семена гордыни и высокомерия – в летающих высоко в небе? Или в гадов ползучих? В тех, кто после рождения припадает к груди матери? А может, в тварей подводных? Выбор огромный, но по согласованию с Богом – что-то одно. Он, кстати, своими светлыми помыслами также ограничен Великим Договором НебоРеки. И неизвестно, как бы жилось сейчас всем живущим на земле, выбери эти два посланника НебоРеки разных тварей. Всё бы было просто и понятно. Нет, угораздило обоих остановиться на человеке. Есть подозрение, что первым, кто обратил на двуногого внимание, был всё-таки Бог. Дьявол больше склонялся к драконам и птицам, но в итоге оба сошлись на человеке. И давай загружать его по полной своими абсолютно противоположными программами. Хитренько подключили Дарвина. Объявили царём двуногого человечишку. Забыли о зверях, рыбах, птицах, цветах, деревьях и тысячах других, которые с ужасом смотрели на растущего и пожирающего всё вокруг монстра, ещё вчера считающегося одним из них, а позавчера вообще крохотное семечко, выпавшее из кармана Бога.

Правда, обезьяны выступили категорически против каких-либо родственных связей с человеком, считая последнего самым последним негодяем. Их поддержали все остальные животные, все ещё помнили незабвенные времена, когда человечество стояло на равных в одном ряду с птичеством, зверячеством и рыбчеством. Признать превосходство человека согласились только предатели – собаки, коровы, курицы и прочие домашние свиньи.

В последнее тысячелетие пришло наконец-то осознание страшной опасности, но было поздно. Монстры выросли и окрепли. Один из них сказал этим двоим – всё! Вы больше мне не нужны! Дальше я сам.

И взошло семечко гордым огромным клыкастым деревом-уродом, на ветвях которого раскачиваются мёртвые краснокнижные детёныши. И проросли клубни ненависти и непонимания кровавыми войнами и чёрным дымом сожжённых заживо ненужных человеков. Дальше я сам! Без вас обойдусь! И ничего вы со мной не сделаете. Сами знаете – во мне жизнь и смерть ваша. Рядом пойдёте. Только теперь молча. Наслушался за тысячи лет ваших песен о добром зле.

И пошли они следом за ним. И звали его Бескрылый.

Удивительной и никак не вписывающейся в эту трагическую картину мира была связка книг в правой руке Бескрылого, перевязанная обычной бельевой верёвкой и, вне всякого сомнения, претендующая на одну из главных ролей в композиции надвигающегося романа.

Тут отпущенные мне минуты истекли, но Писатель не заметил и продолжал рассказывать моему телу историю про Бескрылого. Палата, широко раскрыв больные глазищи, слушала, включая медсестру со злобным шприцем и дежурного врача. Под утро краткая история закончилась, Писатель устало выдохнул – ну как? Тебе понравилось? Ты согласен?

В затянувшейся паузе слышен был только ритмичный плач приставленной ко мне капельницы-плакательницы, как же ей хотелось спасти меня, дурака.

Вспотевший Вангог взял мою холодеющую руку, посмотрел сначала в окно, потом на Писателя и радостно кивнул – он согласен! Что-то кольнулось внутри меня, там, где сердце, знать, не срок ещё…

Через полчаса мою кровать поставили к окну, полностью поменяли бельё, тумбочку загрузили фруктами, всё проветрили и вымыли, включая моё настрадавшееся тело.

Руководил субботником лично Вангог, когда всё закончилось, он попросил всех заткнуться и, указав на меня, зловеще объявил: «Кто его тронет – убью!»

Эту приятную для моего уха угрозу я уже смог услышать, жизнь возвращалась… Тот, кто хотел сегодня меня умереть, видимо, передумал… Боль, собрав всё своё многочисленное семейство, не спеша покинула моё тело. Вернулся обиженный кем-то разум, включил сознание и память, интересно, чем там вчерашняя история закончилась про Бескрылого. Я подозвал безухого и попросил напомнить сюжет романа.

– С какого места? – услужливо подсел он ближе.

– «И звали его Бескрылый», – вспомнил я последнюю фразу.

– Да-да, звали его Бескрылый, – оживился бывший уголовник, – я ещё подумал, что за погоняло такое странное, точно не из блатных. Но крутой – это точно, в натуре, против Бога и Дьявола болоны катить – это, реально, круто. Короче, он им говорит – всё, чуваки, вы не в теме, почекмарились и хватит. Расходимся. А Дьявол ему предъяву такую, ты чо, клоун, забыл, кто тебя с кичи вытащил, если б не мы, бегал бы до сих пор в своём саду с голой жопой. Ты кем себя возомнил, фраер бумажный, чтоб нам с Богом твоё фуфло выслушивать. Да я щаз пару КАМазов с бесами подгоню, они тебя в капусту нашинкуют и свиньям скормят. А Бог его останавливает – не надо бесов, не тронем мы тебя. Ты свободный, типа, человек, говорит, иди с миром и не ссы, это твой, блин, выбор, тебе самому решать. Ну он и пошёл… Сука, по полному беспределу за пару лет на три пожизненных насобирал, а то и на вышак, если бы взяли. Да только кто его возьмёт, если ему Бог «не ссы» говорит, мне б такую крышу. Там он ещё бабу всё какую-то искал, что-то ему позарез от неё надо было, хотя я думаю, фуфло всё это, переспать фраер с ней просто хотел…

– Спасибо, – остановил я безухого и представил, как он рассказывает сказки своим сокармерникам, например, о Золотой рыбке, вот старухе бы по полной там досталось…

Сюжет стал понятен. Знакомый сюжет. Про человеческую душу. Если не пускаешь в неё Бога, рано или поздно там поселится Дьявол. Возраст темы – тысяча лет, здесь важно исполнение, обязательно прочитаю роман.

При выписке ко мне подошёл врач и сказал, что я – уникальный случай в его практике, и выжить шансов у меня не было. «Тут не обошлось, – полушутливо заметил он, – без потусторонних сил».

Что ж, тогда возвращаемся… Надо хоть диплом получить, зря что ли пять лет учился. Ай лив ин Москоу. Ай эм твенти ту эгейн!

Педагогическая поэма

После окончания института Берлена направили в школу небольшого районного центра где-то между Петербургом и Москвой. По причине того, что Бологое уже занято другой литературной Аннушкой, остановимся немного севернее, в Окуловке. Как и все малые и милые провинциальные российские города, Окуловка долго страдала комплексом исторической и фонетической неполноценности. И если со вторым выручал вежливый ответ – нет, в наших озерах окул не водится, – то с первым помогла железная дорога. Один за другим в райцентре вдруг стали появляться памятники и мемориальные доски Рериху, Миклухо-Маклаю, Бианке и некоторым другим известным нечитаемым, но почитаемым деятелям. Дело в том, что многочисленные поезда из Москвы в Питер и обратно останавливаются здесь ровно на одну минуту. И вот в эту самую минуту на станции Окуловка, согласно версии местного краеведческого патриота, с середины 1-го века стали регулярно рождаться знаменитые люди России. Всё просто. Садится такая беременная маленьким рерихом или маклайчиком в поезд и едет в Санкт-Петербург. В Твери у неё начинаются схватки – ой, мамочки! – в Вышнем Волочке отходят воды, в Бологом – нельзя, полно народу, полиция, Анна под поезд бросилась. А вот, наконец, и Окуловка. Теперь можно. Тужься, тужься, барыня. А вот и новорождённый… крепыш… будущий друг австралийских аборигенов или неутомимый искатель таинственной Шамбалы…