Васильцев PRO

  А что же сильный и здоровый? Бандитская шайка, обзывающая себя княжеской дружиной и проповедующая грабеж, именуемый раньше данью и переиначенный нынче в рэкет и рейдерство. Уклад, где верзила, орудующий мечем, жил горбом мужика, принявшего плуг, а теперь узколобый герой с широкими плечами и люгером под мышкой домогается законной виллы на Адриатике…

  Или то, что называется "народ"? С какой убедительностью он свою атавистическую неповоротливость называет патриархальностью, грубость – мужественностью, свою тупую ярость против всего нового – преданностью традициям.

  И теперь. Что теперь? А как же иначе!

  "Народ безмолвствует".

  И даже лучшие умы, устав поносить друг друга, с удивлением выясняют, что все остальное уже давно разучились делать.

  "Так где же все-таки прогресс?"

  Я вылупляюсь из задумчивости и пытаюсь процитировать вслух на память пару абзацев из истории Древнего Египта:

– После XII династии Манефон говорит о 361 царях двух следующих династий, продолжительность которых в различных экцерптах передана в приделах от 637 до 937 лет… Между тем, у нас от этого времени ничтожные остатки.

– К чему все это? – вскидывается очкарик, уже покрывшийся плесенью самодостаточности. Народ вокруг чахнет, предчувствуя диспут.

– К тому, что все пережитое, прочитанное, передуманное – все – рáвно, – (ударение на первый слог!) – похожи на сон. А мы упорно стремимся в лоно конформизма.

– Конформизм не так уж плох, пока не сделал из тебя человека в футляре, – парирует математик, но мне уже снова скучно и я иду на кухню, чтоб не вляпаться в еще одну долгосрочную заумь.

  Гости начинают рассасываться по квартире. Андрей делается не в духе и курит об этом с моим другом Михаилом между раковиной и газовой плитой. Его невеста совершает подвиг – ведет беседу с математическим философом. Мишкин брат Николай оккупирует одну из комнатенок и, пристроившись на подушках, объясняет партнерше нечто типа: "Не ищи во мне безмятежных сновидений, платонической любви и бесстрастных суждений – не выйдет!" Сашка? Сашка со своей пассией уже растворились в пространстве по всем правилам жанра.

  Подруга пассии – медичка достается мне. Улыбается. Говорит:

– Как дела?

– Поболтаем, – к этой особе стоит присмотреться – глазки, носик, ножки, попка…

– Вы еще не наболтались?

– Ты же не хочешь уходить? – идти на улицу прямо сейчас чертовски не хочется.

– Зачем же так скоро? Было бы где потанцевать.

– Пообниматься мы и без этого сможем. Но только в ванной.

– Почему в ванной?

– Потому что не в сортире.

– Фу!..

– Не "фу", а суровая правда жизни.

– Да, да, пространство ограничено. Только все так сразу…

– Ты же врач!

– Я же женщина!

– Красивая. Это не комплимент.

– Все равно спасибо. Будем считать это объяснением… Вместе с прелюдией. Пошли! – отважно выдыхает подруга. Я забываю поинтересоваться, какое же имя нужно шептать ей на ушко. После этого они и считают нас тупоголовыми и прямолинейными. Ну и еще кое-кем. Но – некогда…

– Вообще-то я замужем, – считает нужным добавить дама, когда мы запираемся в ванной.

– Тем лучше! – радуюсь я и приступаю.

  Дальнейшее соответствует любой эротической сцене на выбор, и поэтому не заслуживает ни малейшего внимания. Забавный, однако, сюжетец заворачивается. Время начинает ускоряться, как и всегда на праздничных гулянках, когда после торжественной части остальное оказывается скомканным и выглядит калейдоскопом отдельных сцен.

  И вот, я уже стою в коридоре и шарю глазами по образовавшейся паузе в пространстве.

– И это все? И это все! – Сашка с насыщенным видом вываливается из спальни. – И это все – вот сучка… И все это!!! – орет он на всю квартиру.

– Что это? – прикидываюсь дуриком.

– ВСЕ…

– Да, старик, возраст Казановы, самый рассвет. И что?

– Ты мне еще про Христа напомни! Акселерация, знаешь ли. Препротивная вещь. Все по-скорому. Но я про другое… И это все? Ну надо же… – он вяло бредет на кухню.

  За столом зажигают свечи. Комната колышется как корабль в ненастье или мозги в алкоголь. И каждый уже болтает, совершенно не слушая остальных. Моя персона выглядит здесь преступно здравомыслящей. Но попытка удалиться разбивается о стройную фигурку новой подружки. Она порхает ко мне из потемок и тут же втягивает меня в состояние безнадежного флирта. Уговоров не требуется. Тормозов не осталось. И еще неизвестно, кто кого охмуряет. Пусть там внутри пыхтит о приличии какой-то идиотский alter ego.

  "Ты, конечно, хочешь поскорее выкрикнуть: "Не достоин!" – говорю я ему. – Вопрос только кто, кого и в какой момент? Отваливай давай – надоел!"

– А ты ничего, – выдыхают женские губки, – я думала, среди ученых только замороженные попадаются.

– Хорошо хоть не отмороженные....

– А? Да!

  И мы становимся как все. А все увлечены друг другом. И только Андрей, вцепившись в своего уже изрядно охмелевшего матеседника, продолжает толковать с ним о проклятой сложности мировых систем:

– … Скользкость слов, неточность мыслей и незаконченность любого знания дают возможность при определенной сноровке построить картину бытия, которую должно отвергать, но с которой нельзя спорить. Нет, вот послушай! Я желаю (если я действительно желаю), и даже высказываю желание. Проходит время, и они осуществляются. Происходит приспособление их друг к другу. Это становится правилом моей жизни, словно я завернут в шагреневую кожу. Почему же я не должен соглашаться с Шопенгауэром?

– Самое страстное желание – жить, а ты умираешь…

  Пора уходить. И все завершается почти по плану. Так – одна мелочь. Наш математик нагружается окончательно. В стель. И обнаруживается это немного поздно, когда уходящая компания уже изрядно отгуливает от Сашкиного подъезда.

  Ну, пропал человек и пропал. Может ему в другую сторону. Только с другой стороны существует лишь путаница подворотен и глухая стена двора-колодца. Попрепиравшись, решаем вернуться. Находим. Наш непланово уставший соратник лежит в солидном сугробе, подгребая его под себя и шепча что-то невразумительное, но с очень нежными интонациями. Попытки поставить человека на ноги успеха не имеют. Нести павшего товарища на руках не улыбается никому. И Миша по-матерински нежно шарахнает его по башке. Говорят, помогает.

  Математик лежит. И странное дело – не очнулся, но Мишу запомнил. И когда мы после короткого совещания решаем тащить парня волоком (не бросать же), Николай, опрометчиво занявший Мишкино место получает акцентированный хук между ног.

– Вот же ж сука, – проникновенно пыхтит Коля и лезет в сугроб.

  Ситуация накалется. Тащить двух бугаев сразу да еще по гололеду может только трактор. Мы грустим. Но все проблемы неожиданно решает сам отдыхающий. Наверное, поняв для себя, что мы теперь непременно его отлупим, он с ловкостью акробата на батуте выскакивает из сугроба и несется по раскатанной детской площадке.

– Держите его! – орет Николай, но с места не двигается.

  Видимо, боги иногда прислушиваются к этому головорезу, поскольку по ходу пьесы из-под скамейки возникает местная собачонка и с перепугу бросается не в ту сторону. Когда пути зверя и бегуна пересекаются, тот делает пируэт и застывает в мечтательной позе, зацепившись за багажник проезжающих "Жигулей".

– Вот дает, – стонет Коля и ползет из засады. – Не человек, а гейзер!

  Перепуганный жигулист тормозит с визгом. Он выпрыгивает из машины, издавая нечто среднее между клекотом и шипеньем и явно собираясь свершить правосудие судом линча. Немедленно. Тут обнаруживаемся мы, и водитель сбавляет обороты. Вынужденно.

– Дядя, простите его – он нечаянно. – Авторитетность Андрея сомнению не подвергается.

– Подвезите парнишку, – подключается Мишка.

– У него и деньги есть! – Наш Николай радуется возможности бортонуть членовредителя. – И ехать всего три остановки.

– Трамвайных. – Серьезно добавляю я. Для убедительности.

– Черт с вами! – мужик проникается ситуацией, – Грузите багаж.

  И мы втискиваем в салон обмякшего математика и дружно смотрим вслед, якобы запоминая номер…

– Откуда ты знаешь, что только три остановки? – интересуюсь я у Николая, когда машина отчаливает.

– Дальше бы не повез. Как пить дать! – И мы идем считать фонари на полуночных улицах.

ПРО ДРУЗЕЙ.

Был у меня в детстве друг. Петька Шервуд. Внук профессора. Классный парень. Только фамилия у профессора была Тольский. Но он все равно был дед.

А отец у внука был капитан. Может, и не капитан, а радист. Но в морской форме. И мы его уважали. Я так – даже восхищался. Пока тот однажды не подтвердил, что машины со скоростью звука ездить не могут, и его авторитет сразу рухнул во мне. То есть в глазах. Я- то как раз в научном журнале вычитал про гонки на соляных озерах. И про машины, которые почти что ракеты, только на колесах. Имел, стало быть, авторитетный источник. Но ему показывать не стал. Пусть не знает. Опровержения – не мое кредо.

Так вот. Петькин батя – капитан (или радист) – он в загранку плавал. И всяких штук оттуда привозил. Жевачки разные, комиксы и книги про динозавров – по тем временам большую редкость.

На жевачку, скажем, можно было резинового индейца выменять. Да что индейца – целый пистолет или змею пластмассовую. Пластмассовые змеи ценились не меньше настоящих. Есть не просят, и можно в кармане носить.

Со змеей у меня тоже случай был. Только с настоящей. Поехал я на птичий рынок рыбок покупать. А там ужей продают. Королевских. Черных с рыжими пятнами. Маленьких таких. Как три червяка. Но не больше школьной линейки. В банку из-под монпансье легко влезает.

Так вот. Посадил я его в аквариум. Только без воды. То есть с водой. Но так – в виде лужи. Лягушат прикупил. Растения всякие. Короче, стал жить уж, как у меня за пазухой.

И я – молодец – достиг результата! Как тут не похвастаться? Вот и подвернись эта злосчастная банка. Посадил туда ужа и в школу понес. Показал пацанам. Те глянули. «Ну и что? Вот был бы удав – другое дело. А тут – уж. Ординарное пресмыкающееся средних широт. Эка невидаль!» И отбыли в трясучку играть.

Я загрустил: как так – уж есть, восторга нет? Пришлось искать другую целевую аудиторию. Думал, что по наитию. А вышло как всегда.

Задействовал резерв, то есть женскую составляющую. И золотое правило: главные гадости – самым близким.

Была у меня соседка по парте Маша. Девочка – персик. У нее в пятнадцать лет уже третий размер был. Если не четвертый. Это я сейчас знаю. А тогда изнывал от осознания. То есть присутствия ее рельефа на расстоянии локтя. При наличии глубокого декольте.

Так, что ложбинка посередь того ландшафта поджидала меня во всех эротических снах – точно по Фрейду. По нему же – старику Зигмунду – все и стряслось. Руки сами извлекли ужонка и пристроили в зазор между кожей и лифчиком. И тот – шустрый такой – шмыг в норку. И там затих.

Состояние «врасплох» было у нашей классной – она как раз литературу преподавала. Маша – та и взвизгнуть не успела, как в обморок бухнулась.

– Ну ë….! – озадачилась классная, прервав речь о Наташе Ростовой. – Кто это там?!

– Змея! – обозначил Витек с задней парты. – Ура!!!

– О нет!… – расстроилась наша матрона, выбегая из класса.

События развивались стремительно. Девицы лупили меня всем, что попало. Пацаны – молодцы. Подмогли – спасли ситуацию. Не дали пропасть. Потому – осознали – настоящая сцена еще впереди. Одна Маша была ни при чем. Потому как в отключке. Я ее даже пожалел чуть-чуть. В том смысле, что такой спектакль пропустила.

Тут администрация подоспела в лице всех, кто был, включая завуча и директрису.

Созвали консилиум. Педсовет, другими словами. Участники тонули в разногласиях. С одной стороны – женский коллектив мог бы обнажить девушку, но гада извлечь?!? У тетей к змеям заведомый трепет.

Мужики, так те – поголовно любопытством маялись. Стремились. И смогли бы. Но боялись, что от этого пострадает психика директрисы. И последующий карьерный рост.

Рядили часа два. А может три. Не до того было.

Гад за это время соскучился и вылез сам.

Кто прознал – история умалчивает. Но смогли. Оживились. Бросились змея давить. Тут биологиня – дай Бог ей здоровья – ужонка спасла. Накрыла плошкой и перевела в живой уголок. Там он и процветал, как школьная знаменитость, пока не помер на старости лет.

Меня потом по-всякому вызвали. Подвергали обструкции – песочили, сигнализировали РайОНО по поводу осквернения женской психики соученицы путем воздействия пресмыкающимся на ее тело выше пупка. И я, понятно, в том деле был главный фигурант.

Инспекторша на мое счастье только что закончила курс сексуальной психологии подростков и внесла меня как факт в свою диссертацию. Потому сохранила в школе – в порядке научного эксперимента.

Отделался «парой» по поведению. Так с кем не бывает?

То, что эта девочка – уже давно тетя, и все равно со мной не разговаривает – я не обижаюсь. Заслуженно. Хотя, зря она так. Такой жизненный опыт деве дал – закачаешься. Неповторимый. Два снаряда в одну воронку не в раз попадут. А уж два ужа – тем более…

Так вот. Я же все-таки о друзьях. Петька Шервуд меня тоже тогда укорил. Сказал, что змеиная психика у дамочек и так со временем разовьется. И не зачем этот процесс провоцировать. Приглядись только – у всех у них язык раздвоен.

Откуда он это взял? Проявил, то есть, не детскую прозорливость. Вопрос.

Потому как, видимо, внук профессора.

Так что – спасибо деду! Даром, что у Петьки с ним фамилия не совпадала.

ПРО БИЗНЕС В ВЕТРЕННУЮ ПОГОДУ.

 Было так – мы с Димоном латали крыши в рабочем микрорайоне. Катали рубероид. Увлеклись и раздавили осиное гнездо. Внезапно. Я так разволновался, что сиганул с пятиэтажного дома. Чтобы спастись.

  С одной стороны, спасибо страховке. С другой – я завис на ней аккурат напротив окон четвертого этажа. В них дамочка без негляжа сооружала себе прическу. Она тоже разволновалась. Метнула в меня тем, что оказалось. Рефлекторно. Отечественный фен нанес урон оконной раме в количестве всех стекол и моему воображению в виде здоровенной шишки за правым ухом, Это оттого, что я – как человек интеллигентный – старался извернуться и сделать вид, как будто совсем туда не смотрел.

  Надо понимать, что после этого инцидента наша карьера в кровельном бизнесе оборвалась как сопли в унитаз. С тех пор я не люблю все полосатое, начиная с абонентской сети Билайн и заканчивая футболистами "Старой Сеньоры".

  Димон, между тем, отнес мой полет к разряду "мелкие неприятности". И я с ним тогда согласился. А что мне еще оставалось?

  Умер генсек. Страна вступила в эпоху государственных авантюр. Народ безмолвствовал. В правителях утвердилась мысль: "Страна молчит, ибо благоденствует". Но самое удивительное – эффект, последовавший за всеобщей покорностью. Чем униженнее и потеряннее становилось общество, тем выше поднималась в нем волна спеси, тщеславия и самодовольства. Все поголовно возрождали национальную идею и чувство собственного достоинства.

  Наше сознание было выпестовано инкубатором эпохи развитого социализма. Мы получили неплохое образование, позволяющее скрестить Кьеркегора с героинями полуденных телешоу и даже объяснить, что к чему. То есть – надежный якорь в течениях современной жизни.

  Мы были молоды и, видимо, оттого искренни (хотя бы иногда) в своих заблуждениях. Наши ощущения граничили с верой в то, что эпоха перемен непременно ворвется в наше сонное существование. Господи, до чего же мы заблуждались!

  Время было скудное. Денег как всегда не хватало. Время нашего студенчества подходило к концу. Мы отбывали практику в неком южном городе. Назовем его Н. То ли Николаев, то ли Новороссийск. Теперь уже не припомню.

  Городок был забавный. Неподалеку располагался военный аэродром, и, когда самолеты, преодолевали звуковой барьер. Все в округе подпрыгивали. Даже куры.

  Мы голодовали понемногу, перебиваясь, чем Бог послал в ближайших огородах. Тратили наличность все больше по вечерам в местном клубе, когда вели в него очередную кралю.

  В сотне метров от заводской общаги, которую мы обживали в те летние месяцы, располагался колхозный рынок – несколько рядов прилавков под железными крышами. Магазинчик "Тысяча мелочей". Киоски с надписями: "Часовая мастерская", "Все для женщин", где продавалось мыло и сковородки, "Ремонт обуви", что-то еще… В отдельном павильоне торговали молоком, мясом и свежей рыбой.

  Вся эта роскошь отделялась от нашего жилища невысоким земляным валом и канавой с протухшей водой, вдоль которой тянулись местные огороды без изгородей. Они-то и составляли доминанту тогдашнего заоконного пейзажа.

  Мой друг очень быстро сориентировался в текущем моменте и сменил пейзаж на вид небольшого садика из уютной спаленки молодой вдовы. Я же так и остался проживать в комнатушке с ободранными обоями, хромоногом стулом и уборной в дальнем конце коридора. Впрочем, совсем зачахнуть Димон мне позволить не мог. Навещал регулярно – не реже двух раз в неделю. Снабжал всякой домашней снедью и местным самогоном, который мы тут же с ним и приговаривали за светской беседой. Короче, время было хоть куда. Дай Бог каждому.

  В тот раз надвигалась суббота, и я поздно лег спать по поводу долгих прогулок с очередной подругой-практиканткой, которая опять решила отложить этап более близкого знакомства до лучших времен. Настроение было соответствующее: "Тебя посылают… Гордись же хоть этим!"

  Мне кажется, я гордился даже во сне. И оттого так не хотел просыпаться, когда в коридоре раздался топот, и в комнату ввалился Димон.

– Ты че?! – вопрос был вполне уместен, но он решил его не замечать и уже яростно выгребал содержимое шкафа.

– Нужен хотя бы дуршлаг! Ага! Нашел!

– Зачем это? – продолжал интересоваться я, уже натягивая джинсы и куртку.

– Будешь волынить – останешься нищим! Пошли!

  На улице нас встретил суровый ветер. Его порывы швыряли в глаза жесткий песок. Губы в момент пересохли.

– Какого черта! – я начал злиться.

– Никто – даже ты, не смеет отвергать дарующую длань Господа. Заткнись и смотри!

   Мы перескочили через канаву и выбрались на вал – тот, что ограждал местный рынок, и Димон в залихватском прыжке тут же поймал пролетавший мимо фантик, который при ближайшем рассмотрении оказался пятью рублями.

– Ох, ни фига ж себе! – поразился я.