Неизвестный со станции Титлин

– Потому что ты мне сказал, что он включен.

– Я ничего не говорил!

– Ты кивнул!

– А проверить никак? Ты мог спалить всю систему!

– А не валить с больной головы на здоровую никак?

– Эй, – выкрикнул, подскочивший к ним, Хартли. – Что сделано, того не воротишь. Тем более, что Алекс ничего не спалил, а наоборот запустил систему. Так что… берите пример с профессора Инитаро.

Корвин и Верчеенко одновременно оглянулись на Акайо.

Профессор стоял чуть поодаль от них и смотрел в потолок. Туда, где через толщу стен станции, находилась антенна, три недели назад установленная Корвиным и Хартли. Сквозь нее сейчас струился беспрерывный сигнал с одним лишь единственным словом, которое одновременно означало приветствие, приглашение и мир.

– Система работает, – прошептал он. – Какая разница, кто нажал кнопку. Главное, что она работает.

Он готов был поспорить, что слышал, чувствовал, как сигнал льется из установки, перетекает по проводам в антенну, выплескивается из нее и на невероятных скоростях, летит в неизведанные дали, распространяясь вширь и ввысь. Он чувствовал, как этот сигнал оставляет везде и во всем свой отпечаток. Он видел его даже в себе. Легкое прикосновение, будто он-двадцать-лет-спустя проникнул сюда, чтобы коснуться своей же щеки, и, заливаясь слезами, доказать, что начало было положено здесь. Даже инвесторы прекратили свои перешептывания то ли от напряженности момента, то ли в ожидании продолжения, то ли почувствовали то же, что почувствовал Инитаро. Приближение будущего.

– Трансляция сигнала завершена, – голос АСУПИ, если не выдернул его из блаженного оцепенения, то, как минимум, приободрил. – Длительность сигнала – шестьдесят секунд. Разрешите завершить протокол «Прикосновение»?

Акайо оглядел своих коллег, взглянул на платформу, погруженную в молчание, снова вонзил свой взгляд в потолок и, улыбнувшись, сказал:

– АСУПИ, завершай протокол «Прикосновение».

31.

День закончился очень быстро.

Ифран Геджани так для себя и не уяснил, может ли он записывать проект «Прикосновение» в актив Титлина.

С одной стороны, презентация была бедна и сделана на скорую руку, и это было заметно невооруженным взглядом. С другой стороны, опыт удался: сигнал запущен, расчеты верны, и Титлин имеет самый мощный и быстрый передатчик сигнала, известный миру.

Многие инвесторы не слишком впечатлились. В основном, это далекие от науки люди, ожидающие шоу, как будто вместо сигнала должны были вылетать разноцветные конфетти, складываться в слово «привет» на семидесяти трех мировых языках и улетать вдаль на упряжке из грифонов, естественно, на несусветной скорости. Инвесторы поумнее нашли для себя выгоду, но продолжать модернизировать проект не решились, приостановив дальнейшие разработки на неограниченное время. Скорее всего, сам проект ожидало забвение, а его плоды – путешествие по всему миру. В итоге «Прикосновение» принесет очень много денег тому, кто в него вложится, но не больше. Развитие вряд ли будет.

«В общем-то, не так уж и плохо прошел день», – мысленно подвел Ифран стоя под прохладными струйками воды в своей личной душевой кабине.

– А теперь нужно побыстрее его с себя смыть, – добавил он вслух, снимая с крючка старую желтую мочалку.

32.

Фил Мастерсон засыпал с пьянящей мыслью, что он, наконец-то, дождался. Верчеенко был в его команде, он подписал бумаги сразу же после демонстрации. Фил чувствовал себя, как футбольный агент, подписавший Месси. Теперь Мастерсон надеялся, работа закипит с удвоенной силой. Это его убаюкивало. Он засыпал с младенческой улыбкой, будто ему дали так горячо желанную игрушку.

33.

Олег Верчеенко заснуть не мог, он лежал на спине и смотрел в потолок комнаты. Его и соседская кровати были сдвинуты, а рядом, прижавшись к его груди щекой, спала Ольга Ласкис. Ему требовалась разрядка, и Ольга ее ему гарантировала. Они не то, чтобы углубились в какие-то отношения, просто обоим нужно было на что-то отвлекаться. Честно говоря, она ему даже не нравилась, но за неимением лучшего, приходилось довольствоваться тем, что имеешь под рукой. Никакой любви, никакой привязанности, никаких чувств, просто физическое удовлетворение потребностей.

Верчеенко посмотрел на посапывающую на его плече женщину. Она выглядела умиротворенно, спала на койке Корвина, который в последнее время не слишком-то часто навещал свою кровать.

Он снова уткнулся в потолок.

Корвин.

Они познакомились еще в университете. Верчеенко был доцентом технических наук, а Корвин… Корвин был молодым гением. В его голове постоянно рождались какие-то идеи. Эти идеи надо было направлять в нужное русло, он этим и занялся. Курировал одаренного студента, хотел помочь, усовершенствовать его талант, когда в один прекрасный момент понял, что его протеже обогнал его на повороте. Разница в возрасте была чуть больше десяти лет, но подающий надежды студент перескочил тот уровень, на котором находился его наставник, и умчался вдаль. Корвину все всегда доставалось легко. То, что у Верчеенко занимало огромное количество времени и усилий, он пролетал, не останавливаясь. Это был повод для гордости и зависти.

На веку у Верчеенко было огромное количество проектов. И этот далеко не центральный. Да он вообще был против этого проекта и всячески стремился его покинуть, но почему-то его до сих пор беспокоил и не давал уснуть тот факт, что чертов тумблер щелкнул не его палец…

34.

Акайо Инитаро мирно покачивался в кресле качалке у себя в комнате.

Прошедший день можно было назвать как победой, так и поражением. Проект был закрыт, вероятнее всего, но он работал, и, что немаловажно, демонстрация тоже была произведена. А сигнал отправлен в космос.

Его мало волновала финансовая часть или собственная нажива. Он хотел стать предвестником будущего, человеком, который приведет цивилизацию в новую эру. Это было намного важнее.

Геджани думал, что он назвал проект «Прикосновением», потому что хотел прикоснуться к неизведанному. Но он ошибался. Акайо не хотел прикоснуться к будущему, стать его частью, он хотел прикоснуться к истории, слившись с ней в одно целое. Будущее наступает с каждой секундой, оно важно. Но куда важнее прошлое. Он не хотел стать забытым. Многие его считали сумасшедшим, но многие провидцем. Акайо сам порой задумывался, а так ли далеки друг от друга эти две стези?

С этими мыслями он постепенно погружался в сон. В кресле-качалке. В одежде. Так и не приняв душ.

35.

Александр Корвин сидел на полу в мастерской, облокотившись спиной о стенку. Его окружали станки и роботы. Последние полгода он буквально жил в этом длинном высоком зале под шум работающих автоматизированных линий, электрического треска, и надрывающихся системных кулеров. Небольшой диванчик на входе в мастерскую заменил ему койку в собственной комнате. Он был слишком погружен в работу последние полгода. Так что проще было перенести дом на работу, чем сделать обратное. Зачастую с ним оставался Хартли, но сегодня шотландец решил спать в своих апартаментах.      Корвина это, в общем, не слишком расстроило. Он входил в число тех людей, которые высоко ценят уединение. Оно способствовало мыслительному процессу, никто не отвлекал ни своими речами, ни громкими мыслями, ни просто надоедливым присутствием.

Почему он сидел на полу в мастерской вместо того, чтобы довольствоваться положенной и давно обещанной порцией сна? Ну, в его комнате Верчеенко, а он последнее время невероятно громок и склочен, к тому же он, наверняка, не один. Корвин не был уверен, но по станции ходили слухи, а слухи в таком тесном замкнутом пространстве сродни истине. Да, и его как-то не волновало взаимное пользование друг другом его коллег. Его не волновало даже то, что таким образом Верчеенко лишал его спального места. Диван был удобнее, приятнее и безлюдней. Только он и машины. Идеальный баланс гармонии.

Он сидел на полу, потому что бессонница решила подобраться к нему именно сегодня, наталкивая на разные мысли: ностальгические и футуристичные. Сон, который накатывал на него волнами целый день (целые месяцы!) напролет, в самый ответственный момент затерялся где-то среди мыслей, одна из которых, что иронично, визжала где-то внутри черепной коробки Корвина: «Тебе пора спать, Саша!!!»

Однако мозг, как заведенный, переваривал события сегодняшнего дня. Словно старый диафильм медленно перещелкивал покрытые серой коркой древности слайды самоанализа и самокопания.

– Мне нужно чем-то заняться, – пробубнил себе под нос Корвин. – Нагнать сон и усталость.

Он оглядел свое рабочее место. Все в вечном беспорядке. Но хаос – только видимый: все на своих местах… в большинстве случаев. Проект закончен. Делать нечего.

Вдруг его взгляд упал на металлическую коробку, которую он притаранил с собой на станцию, и вскоре она вместе с ним перекочевала в мастерскую. Он встал и подошел к ней. Как ни странно, за полгода он так ни разу не воспользовался…

– Что это?

Корвин знал этот любознательный, пока еще не набравший будущей силы и грубости, голосок.

– Ты почему не спишь, Питер?

Мальчик тихо вошел в мастерскую, закрыв за собой дверь.

– А ты?

– Резонно… – вздохнул Корвин.

– Так что это? – мальчик подошел ближе, чтобы разглядеть коробку. – Я уже видел эту коробку, но и понятия не имею…

– Отец тебе не рассказывал?

– Ну…– замялся он. – Может быть…

Корвин растянулся в улыбке. Питер прекрасно знал, что перед ним лежит.

– Хочешь посмотреть?

Глаза мальчика торжествующе загорелись.

– А ты как думаешь?

Корвин снял коробку со стола и поставил на пол. Затем приложил большой палец левой руки к холодной плоскости, которая тут же подсветилась голубоватым светом.

– Идентификация по отпечатку? – восторженно спросил мальчик.

– Не только. Сканер берет пробу ДНК и проверяет струиться ли по сосудам внутри моего пальца кровь. Иными словами, считывает мое сердцебиение.

– Зачем?

– Вдруг мой палец здесь окажется отдельно от меня.

– А-а-а, – протянул Питер. – Фу! – он скорчил наигранно брезгливую мину.

Корвин щелкнул на сенсорном дисплее подсветившееся зеленым слово «INPUT». Коробка пискнула и начала раскрываться, словно цветок, раздаваясь в стороны. Мальчик заворожено наблюдал за коробкой, которая за несколько секунд перестала быть таковой. Теперь это был в человеческий рост закрытый экзоскелет, обтянутый плотной кевларовой тканью, что придавало ему схожесть с костюмом.

– За исключением черепной коробки и ребер, протекающие внутри костюма металлические вставки имитируют каждую кость человека. Тут все на приводах.

Мальчик рассмотрел блестящие системы штырьков, большинство из которых находились под кевларовым покрытием.

– Много энергии ест? – Питер привстал на носочки, чтобы заглянуть внутрь через верхний разрез, но Корвин одним резким движением раскрыл костюм.

– Меньше, чем мы думали…

– Тут везде датчики! – восторженно воскликнул мальчик, осматривая блестящие внутренности костюма на основе экзоскелета.

Большинство внутреннего «мяса» было вшито в мягкую подкорку, чтобы не создавать дискомфорт владельцу, но сами датчики должны были примыкать к телу. Они растекались бесконечной сетью по всему костюму, будто нервная система. По сути, они ею и были.

– Так и есть. Они реагируют на малейшее движение человека внутри и костюм его молниеносно выполняет.

– Задержка большая17?

– А ты со своим отцом времени зря не теряешь, – усмехнулся Корвин. – 0,01 секунды.

– Ничего себе!

– Приятно слышать.

– А пальцы?

– С ними было сложнее всего. Самые маленькие детали и одни из самых больших нагрузок. И тактильные датчики! Ох, мы с ними намаялись. Их нужно было минимизировать и защитить от внешних воздействий. Это удалось – костюм противоударный, водоотталкивающий, не горит в огне, не подвержен распаду при воздействии со многими химикатами и радиацией.

– С ума сойти, – восхитился мальчик. – Только вот…

– Что только вот?

Питер оглядел костюм со всех сторон.

– Цвет не очень, – сказал он, ощупывая светло серую блестящую поверхность костюма. – Как будто его ободрали в каких-то военных действиях. Не хватает только ржавчины.

– Ну, уж извини, – Корвин развел руками. – Времени на покраску не было.

Мальчик кивнул и продолжил:

– Но сейчас-то есть.

– Да, но краска…

– Алекс, – перебил его Питер. – Неужели ты думаешь, что мы не найдем на одной из самых современных станций в мире немного краски?

Через пятнадцать минут они, вооружившись баллончиками из личных запасов профессора Кастора, красили экзоскелет. Они водили аэрозолем сверху-вниз и слева-направо, примерив амплуа маляров-дизайнеров, пока костюм не принял свой боевой раскрас. Наполовину черный, как вороново крыло, наполовину темно-синий, как вечернее северное небо.

– Так-то лучше, – сказал Питер, отойдя чуть назад, чтобы оценить работу со стороны. – Жалко не было ярких красок…

– Это же не Феррари…

– Да, – мальчик устало зевнул. – Феррари далеко до него…

– Да уж, – подтвердил Корвин.

Он вдруг почувствовал усыпляющую усталость. Наконец-то, сон решил взять свое, и Корвин был этому несказанно рад.

36.

Уэлен Хартли спал, словно подкошенный, поперек своей кровати. Он слишком устал за прошедший день, чтобы беспричинно бодрствовать.

Дверь

37.

– Он меня уже достал! – Корвин быстро перебирал по ступенькам, поднимаясь на крышу станции.

Верчеенко следовал за ним, но так быстро, как это удавалось его компаньону, у него не получалось. Он безнадежно отставал. Физическая форма, в которой он себя старался держать, серьезно уступала форме Корвина.

– Саша, да успокойся ты! – пытался вразумить его Верчеенко. – Он просто такой тяжелый человек…

– Я уже восемь месяцев терплю его издевки, подколки, шуточки, истерики и крики, Олег. И знаешь что? – он остановился и развернулся к Верчеенко так, что они оказались лицом к лицу. – С меня хватит. Ищи кого-нибудь другого.

Последние слова были произнесены без яростного запала или возбуждения. Они были обдуманными, твердыми и травмирующее спокойными. Верчеенко понимал, что Корвин уже все решил. Теперь в нем говорили не только раздражение, ярость и обида, но и холодный расчет, а с ним и логикой спорить уже было сложнее.

– Саш, ты не можешь уйти, – как можно спокойнее, ответил он. – Контракт. По нему мы приписаны к Мастерсону и будем работать с ним, пока проект не подойдет к концу. Так что не стоит разбрасываться ничем не подкрепленными угрозами, которым не суждено сбыться.

Корвин улыбнулся: Верчеенко был умен, но не всегда умел смотреть дальше своего носа, как, например, сейчас. Уверенность в том, что он все просчитал и продумал, его часто подводила.

– Поправка, – спокойно произнес он, снова начав подниматься вверх по лестнице, но уже не так быстро, чтобы собеседник мог не надрываться, стараясь успеть за ним. – Это ты подписал контракт с Мастерсоном. Я же, как твой помощник, подписывал контракт с Геджани.

– То есть? – во рту у Верчеенко пересохло.

– Ты жестко прикреплен к проекту Мастерсона, как его вторая скрипка. А я прикреплен к Титлину и не обязан ограничиваться проектом Мастерсона.

Верчеенко отступил на шаг назад, словно не веря своим ушам.

– Ты серьезно думаешь, что тебя кто-то возьмет в свой проект? – прошипел он. – Ты приехал сюда, как довесок, запасная деталь. На станции есть только один человек, который возьмет тебя в проект. И это я!

Корвин, молча, дослушал, попутно кивая на каждое слово своего оппонента. Олег выбрал не самую подходящую тактику принижения его заслуг и способностей, чтобы оставить своего компаньона подле себя.

– Вообще-то, – вздохнул Корвин. – Меня уже приняли в проект.

– Что? – Верчеенко не на шутку перепугался: такого развития событий он не ожидал. – Куда?

– Совместный проект Инитаро и Кастора. Им не помешают мои мозги и навыки.

Верчеенко растекся по широким мраморным перилам. Это был удар ниже пояса. Его помощник возвращался к япошке, от которого с трудом удалось отделаться.

– Ты не можешь…

– Почему?

– Ты мне должен! – вскрикнул он. – Если бы не я – тебя бы здесь не было!

– Согласен, – спокойно произнес Корвин. – Вот только если бы не я, не видать тебе мирового признания.

– В смысле?

Корвин подошел к Верчеенко поближе, чтобы понять, действительно ли он ничего не понимает или притворяется.

– Ты серьезно такой самовлюбленный или просто убедил сам себя?

Верчеенко ничего не ответил. Он просто потупил взор, как нашкодивший ребенок, которому пришлось отвечать за постриженного кота директора.

– Я больше не буду работать с Мастерсоном, – очень медленно, выговаривая каждое слово, прошептал Корвин. – И, знаешь, с тобой я тоже больше не буду работать. Заканчивай проект без моей помощи. Посмотри, на что ты способен. Это хорошая проверка твоих способностей. Удачи.

С этими словами он развернулся и выскочил на крышу станции, оставив Верчеенко наедине с самим собой.

38.

– Нам нужно снять отсюда эту штуку, – Хартли почесал затылок. – Это будет сложно…

– Мы ее сами сюда вешали, Уэлен, – Корвин оглядел самую высшую точку станции: прикрепленную к шпилю антенну профессора Акайо. – Смогли повесить, сможем и снять.

– Да, – Хартли лукаво улыбнулся. – Но в прошлый раз она ждала нас уже на крыше, и у нас был транспортер, а теперь работать придется вручную. Ребята из группы Хаггарта забили транспортер еще до нас, а ждать его долго придется. Плюс спуск, знаешь ли, не всегда проще подъема.

– Это как понимать?

– Ну, – Хартли пожал плечами. – Подъем – полностью под твоим контролем, а вот спуск – зачастую стихийное мероприятие.

Корвин снова оглядел конструкцию. Восьмиметровая антенна плотно закреплена на шпиле, разработанном проектировщиками здания специально для таких нужд. Внизу под навесом стоял генератор, антенна сужалась к верху, где распадалась на семь сегментов, направленных в небесам. Будь сегменты чуть шире, ее можно было бы спутать с футуристическим цветком с другой планеты. По краям антенны, словно шипы, торчали приваренные скобы, предназначенные для подъема на верхушку – импровизированная лестница в небо. На каждом метре с обратной стороны от скоб была прикреплена небольшая – размером с тостер – коробочка – усилители сигнала, каждый усиливал сигнал почти втрое от предыдущего и так далее по геометрической прогрессии. Установка довольно размашистая, но, если посчитать, какой мощью она обладает, то ее габариты оправдывались с лихвой. Крыша сама была сконструирована как огромная телевизионная тарелка, так что в дополнительной антенне не нуждалась. Как только человек выбирался на крышу, он уже оказывался на блюде из сигналов, так что, во время массовых работ ее предпочитали отключать.

В прошлый раз, когда они с Хартли устанавливали аппаратуру, на улице было довольно прохладно и дул неприятный пронизывающий ветер – все-таки конец осени. Теперь условия были более чем щадящие, середина июля и комфортные двадцать пять градусов по Цельсию. Проблемой являлись разве что комары и мелкая мошкара, старающаяся залететь в самые интимные и труднодоступные места, мерзко прилипая к телу и вызывая зуд. Для работы на высоте – не слишком-то приятно и безопасно. Однако, мелкие неудобства никогда не пугали ни одного, ни второго.

– Есть идейка, – вдруг произнес Корвин.

Хартли расплылся в широкой улыбке.

– Сдается мне, Алекс, мы думаем об одном и том же.

39.

– И не жалко тебе? – спросил Кастор.

Акайо с грустью смотрел за тем, как рабочие разбирают и грузят консоли на небольшой погрузчик. Они делали это очень аккуратно, как и подобает относиться с дорогостоящей техникой, но его все равно не покидала щемящая ностальгическая печаль. Проект больше полугода пробыл в одном из экспериментальных залов, коих на станции было много, и вот, наконец-то, когда старый удобный зал вновь понадобился, нашел свое место на родном Титлине. К сожалению, этим местом оказалась кладовая.

– Чего жалеть-то?

– Все-таки твой проект…

Акайо вздохнул. Погрузчик, водрузив на себя консоли и бесчисленные метры кабелей, отправился восвояси. Он увозил кусочек его жизни, кусочек памяти.

– Это все в чулан направляется, – наконец, ответил он. – А не на помойку или переработку. Там все будет храниться до поры до времени. Пока не понадобиться мне, тебе… или еще кому-то…

– Но тебе все равно грустно…

– Ну, разработка не пропадет. Какие-нибудь умники, которым инвесторы отдадут наши чертежи, модернизируют систему. Возможно, она станет меньше и появится специальная платформа для кофейной чашки, но… Обидно, что прототип будет всеми забыт.

– Все старое остается в прошлом, Акайо, – Кастор мягко потрепал японца по плечу. – Иначе оно бы не было старым.

К ним подошла Ласкис, которая все это время контролировала работу погрузчика, сверяя технику с бумажками в своей папке – работа неблагодарная, но, с точки зрения бюрократа, необходимая. Она заметно похудела и побледнела: нервотрепка и часы, проведенные в замкнутом помещении за мониторами, не способствовали улучшению здоровья. Хотя первым она, скорее всего, гордилась.

– Они все забрали, – улыбнулась она. – Зал готов к дальнейшей работе.

– Спасибо, Оля, – произнес Кастор, и девушка, удовлетворенно кивнув, вышла вслед за рабочими.

Кастор проводил ее взглядом. Мешковатые джинсы и просторная майка ей даже как-то шли, а маленькая поясная сумка добавляла какую-то деловитость. Эти вещи, конечно, не подчеркивали ее фигуру, обтягивая тело и демонстрируя каждый изгиб в тоненькой упаковке, но они интриговали, побуждая фантазию к действию.

– Умная девочка, – произнес он и тут же снова повернулся к Акайо. – А где Хартли? Почему он тебе не помогает?

Акайо заговорщицки улыбнулся – его настроение, наконец-то, менялось.

– А он помогает. Он снимает антенну с усилителями, – Акайо сделал паузу. – И он не один. Я приписал к проекту еще одного человека.

– Да, ладно! – наигранно воскликнул Кастор. – И кто же сей счастливец?

– Корвин.

– Корвин? Помощник Верчеенко? – профессор непонимающе посмотрел на японца. – Думал, они неразлучны…

Японец задумчиво зевнул и продолжил.

– Я тоже, – он открыл перед другом дверь, ведущую в коридор, и пригласил пройти первым.

– Он хороший работник, – недоумевая, произнес Кастор. – От чего такой ажиотаж. Тем более, что у тебя есть Хартли. Ты ведь просто получил лишние руки, а говоришь так, будто сам Ньютон восстал из мертвых, чтобы приступить к работе в нашем проекте…

Акайо вышел вслед за профессором, и дверь мягко закрылась. Они оказались в широком коридоре, по которому туда-сюда сновали погрузчики и люди – обыденные рабочий процесс. Многие из них даже не удосуживались оторвать голову от планшетов, книг или тетрадей, с головой укутавшись одеялом со сладким названием «инженерные изыскания».

– Он не совсем, как ты выразился, лишние руки, – протянул он. – Я имел удовольствие работать с Верчеенко и с ним. И, знаешь что?

Кастор прошел рукой по густой короткой бороде, словно проверяя, не пропала ли она и, пожав плечами, переспросил.

– Что?

– Верчеенко, по крайней мере, в моем проекте был практически незаметен. Нет, он не глуп, способен развить идею, отутюжить нюансы. Но… Он вносил много предложений, по большей части либо бессмысленных, либо недальновидных. Он копошился, старался, однако… Основную работу делал Корвин. Этот парень умнее, чем кажется. Корвин сделал семьдесят процентов работы. Половина идей принадлежала ему. У него очень пытливый мозг. Поверь, не знай я, кто из них, кто, я бы подумал, что Корвин – это Верчеенко, а Верчеенко – это Корвин.

– То есть, – вполголоса произнес Кастор. – Ты думаешь…

– Я не хочу злословить по пустякам, – перебил его Акайо, пропуская вперед парня с грудой тяжеленых коробок. – Но Верчеенко вырастил очень талантливого протеже, чьи мозги могут очень сильно понадобиться в нашем проекте…

40.

– Слился твой Корвин? – Мастерсон, не церемонясь, стряхнул со стола все лишнее.

На пол полетели бумаги, мелкая электроника и канцелярия. Американец последнее время был не в духе: проект упорно стопорился, а сроки поджимали. За это попадало всем подряд: от прямых подчиненных до случайных людей, оказавшихся не в том месте и не в то время. Даже Геджани не слишком рвался узнавать, нюансы его работы и ее сроки, оставляя проект на потом и предпочитая посылать к нему с расспросами своих подчиненных.

– Не нужно было ему мозг выносить, – ответил Верчеенко.

– Ой, какие мы нежные, – Мастерсон разложил на освободившемся месте чертеж и повернулся к Верчеенко. – Я уже замену ему нашел, – он кивнул на копошащегося в углу комнаты худого высокого паренька.

Тот повернулся и помахал Верчеенко. Его лицо было изъедено рытвинками, а волосы были слишком светлыми. Казалось, его голову окружает светящийся ореол. Если бы Мастерсон не сказал про этого парня, Олег бы его, наверное, и не заметил, как, к примеру, стул или батарею.