Ловушка. Сборник рассказов

Письмо с того света

Ватный октябрьский вечер орошали мелкие капли дождя, беспорядочно кружились в тёплом не по сезону воздухе, похожие в свете городских фонарей на заблудившихся и напуганных светлячков.

Егор возвращался с работы на своей старенькой «Ладе», следуя привычным маршрутом. Весь путь от ювелирного завода до дома он мог бы проехать с завязанными глазами. Десять лет он повторял его изо дня в день. Здесь были знакомы ему и каждая кочка, и каждая рытвинка, и каждый хитрый изгиб. Потому и мог так беззаботно отвлекаться на фонари, на вывески магазинов и на понурые лица редких прохожих, бредущих после работы через продуктовые прилавки в свои уютные норы. Вот, кстати, и ему нужно не забыть забежать в кондитерский отдел. Хорошо, что вспомнил. У Дашки сегодня День рожденья. Обещал торт к вечернему чаю. Подарок она выпросила, конечно же, ещё за три дня до даты. Так и раньше всегда было. Нетерпеливая. Впрочем, как и все дети в её возрасте. Сегодня ей исполнилось девять лет. Егор души не чаял в своей дочке. Ба́ловал её, насколько хватало финансов и свободного времени. Правда, и того и другого всегда было впритык, да и сама Дашка от излишнего внимания старалась Егора избавить, будучи не по годам самостоятельной и рассудительной. Возможно, она так резко повзрослела после трагедии, случившейся в их семье десять месяцев назад… Егор изо всех сил вцепился руками в руль. Слёзы подступили к глазам. Не хотелось снова думать об этом. Он притормозил метров за пятьсот до кондитерской, припарковал машину и решил пройтись немного пешком, чтобы в голове улеглось. Всё-таки вечером нужно будет веселить Дашку, а не ходить по кухне с понурым видом.

Торт он выбрал самый простецкий – «Медовик». Дашка его обожала. Да и сам он был не прочь полакомиться сладеньким перед сном. Прихватил ещё «Кока-колы» и абрикосовой жвачки. В общем, затарился всем самым вредным, если верить врачам-популистам, и настроение его стало приходить в норму.

К своему дому он подъехал в половине седьмого. Дождь наконец перестал моросить, тучи рассеялись, и над крышей соседней многоэтажки показалась яркая, в красноватых оттенках луна. Егор целую минуту простоял, запрокинув голову и глядя в небо. Звёзд отчего-то совсем не было видно. Только эта луна, похожая на глаз разгневанного дракона. По спине пробежали мурашки. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, открыл дверь и вошёл в подъезд. По инерции заглянул в почтовый ящик и двинулся было дальше, поскольку ничего там обнаружить не ожидал – для квитанций ещё рановато. Однако резко замер. В ящике что-то лежало. Конверт. Егор опустил пакет с покупками на пол, повертел письмо… Сердце его бешено заколотилось. Без очков он не мог прочесть адресата, но он узнал почерк. Это был почерк его жены! Его покойной жены, которую он похоронил десять месяцев тому назад и о чём старался сегодня не вспоминать, чтобы не расстраивать своим грустным видом Дашку. Руки задрожали. Дыхание участилось. Судорожно стал шарить по карманам в поисках очков. Но найти их так и не смог. Бред какой-то. Откуда может в ящике оказаться письмо? Чья-то чудовищная шутка? Запоздалая работа почты? Или просто почерк совсем другого человека, со́слепу показавшийся похожим на почерк жены? Успокоиться. Главное сейчас – успокоиться. Дышать ровно. Вдох-выдох, вдох-выдох. Вот так. Хорошо. Разберётся во всём позже. Наверняка окажется какой-нибудь ерундой. И чего так разволновался? Луна что ли так повлияла? Егор убрал конверт во внутренний карман куртки, взял пакет и направился к лифту.

Когда он вошёл в квартиру, то уже в коридоре его настиг аромат жареных котлет и лука. Хоть и нечасто, но Дашка готовила им на двоих ужин. И получалось это у неё весьма вкусно. Егор искренне недоумевал, когда приходилось слышать от знакомых, что они не позволяют своим девяти-, а то и десятилетним детям пользоваться плитой. Что за ерунда? Неужели они и правда полагают, что включить и выключить газ намного сложнее, чем вычислить площадь треугольника?

На секунду запахи словно вернули его в прошлое, в те дни, когда жена, Марина, была ещё жива, находя время хлопотать по хозяйству, хотя работа её торговым представителем требовала больших усилий, нервов и отнимала лишние часы, которые при обычном графике можно было бы потратить на семью. За несколько месяцев до трагедии этих часов почти совсем не оставалось. Очень частыми стали командировки, особенно в один довольно далёкий городок, название которого Егор никогда не мог запомнить. То ли Торшилино, то ли Торжки. В середине января одна из таких поездок и стала для Марины последней. В тот день была оттепель, а к вечеру, когда она возвращалась на казённом автомобиле – довольно новенькой и шустрой «Мазде», – шоссе подморозило. Не справилась с управлением, на скорости сто километров в час съехала в кювет и врезалась в тополь. Егор уже привык к её поздним возвращениям из этого Торшилина-Торжков, и потому спокойно спал, когда его разбудил звонок из больницы. Вместе с Дашкой они поспешили туда, но не успели… Марина скончалась, так и не придя в сознание…

– Папа, – Дашкин голос из кухни прозвучал звонко и взволнованно. – Подожди. Не спеши проходить. Я сейчас.

Егор в очередной раз отогнал печальные мысли, проверил зачем-то, на месте ли злополучное письмо, повесил на крючок куртку, разулся и замер, ожидая, когда дочка скажет, что проходить уже можно.

Она появилась в коридоре через минуту.

– Привет, – сказала она, обняла его за талию и прижалась. – Ты ничего не забыл купить?

– Ничего, – ответил Егор, поцеловал её в лоб и улыбнулся.

– Ничего не купил или ничего не забыл? – игриво нахмурившись, переспросила Даша.

– Ну как ты могла так плохо обо мне подумать? – ответил ей Егор. – Всё как и заказывали, мисс. Торт, кола, жвачка и тысячи поздравлений имениннице. А у тебя так вкусно пахнет, – он громко втянул носом воздух. – Ух-х… Сейчас язык проглочу. Пошли быстрее, пока не съел тебя с голодухи, – и он зарычал, изображая голодного зверя.

Даша взвизгнула и отпрянула, засмеявшись.

– Уже можно пройти? Можно?

– Можно, можно. – Даша взяла его за руку и повела за собой.

– Ничего себе, – искренне удивился Егор, когда они наконец зашли на кухню. Её полутьму мягко освещали четыре свечи. На столе стояли фужеры, тарелка с хлебом и аккуратные порции спагетти с котлетами. В ту же секунду на плите засвистел чайник. Даша даже вздрогнула от неожиданности и снова залилась смехом.

– Ну ты у меня мастерица, – тихо проговорил Егор. – Как же мне с тобой повезло.

– А мне с тобой, – сказала Даша. – Хорошо, что мы есть друг у друга. Правда?

– Правда. Иди сюда.

Егор обнял её и прижал со всею нежностью, на которую только был способен в этот странный вечер.

– Взрослая ты уже совсем. Поздравляю ещё раз. И желаю, чтобы взрослела ты не так быстро.

– Ну ты чего, пап? – Даша посмотрела на него с упрёком. – Хочешь, чтобы я всю жизнь сидела на твоей шее?

– Хочу.

– Пап. Ну… Ты просто боишься, что я выскочу замуж и ты останешься один. Так я ж тебя не брошу, даже не думай. Каждый день буду тебе надоедать. И вообще хватит сюси-пуси. Давай к столу.

– Давай. Сюси-пуси.

– Пап!

– Всё-всё. Я – сама серьёзность.

Егор нахмурил лоб, накинул на предплечье полотенце, поклонился, изображая официанта, и добавил с акцентом:

– Как пожилает многоуважаимый мадам.

***

После милой двухчасовой беседы и опустошения всего приготовленного и купленного они разошлись по своим комнатам. Даша была очень довольна состоявшимся вечером. Егора же к концу застолья снова стало одолевать беспокойство. Он постоянно оглядывался в коридор, где висела его куртка с загадочным конвертом в кармане. Даша уже стала подозревать что-то неладное. И эти оборачивания в сторону коридора, будто отец заметил там притаившееся привидение, и этот его взгляд, временами становящийся отсутствующим. Но всё же Егору (так, по крайней мере, ему показалось) удалось сдержать тревогу и не выплеснуть её напоказ, испортив чудесный вечер. Ровно до той минуты, когда за Дашей закрылась дверь её комнаты.

Егор достал из холодильника початую бутылку виски (уже с месяц она там стояла), налил в стакан изрядную порцию и залпом её выпил. При Даше пил только колу. Не любила она, когда на столе появлялось спиртное. Особенно после того, как первые два месяца после смерти Марины Егор прикладывался частенько, рискуя сделаться алкоголиком. Если бы не дочь, то и сделался бы наверняка. Приоткрыв окно, он выкурил сигарету. Почувствовал, как тепло стало растекаться по всему телу до самых пяток. Самую малость захмелел. Впрочем, достаточно для того, чтобы унять предательскую дрожь в пальцах и, уединившись в своей комнате, прочитать наконец совершенно неуместное в этот праздничный вечер письмо.

В очках Егор чётко смог разглядеть почерк. Сомнений не оставалось – это был почерк Марины. Обратного адреса на конверте не значилось. Егор распечатал конверт, стараясь не порвать тоненький лист бумаги. На листе довольно крупным аккуратным почерком был написан недлинный текст:

«Егор, извини, что не решилась сказать это тебе в глаза. Недели две собиралась с духом. Но не смогла. Ты же знаешь, какая я у тебя трусиха. Может быть, ты даже и заметил, что я веду себя временами довольно странно. И эти мои участившиеся командировки… Ты должен был догадаться сам, что в нашей жизни что-то пошло не так. Хотя… Это мне так кажется, что все вокруг должны заметить мою ложь и мои измены. Да-да, Егорушка. Будем называть вещи своими именами. Измены. И ложь. И я не хочу оправдываться и говорить, что мы оба виноваты в этом. Ты не виноват. Вся вина только на мне. Бабская моя сущность взяла надо мной верх. Я просто влюбилась в другого. И я совсем не Джульетта, чтобы шекспиры искали для меня оправданий. Всё банально. И мне перед тобой стыдно. Именно за банальность эту, за отсутствие какой бы то ни было величины в моих вспыхнувших чувствах. Ничего не могу с собой поделать. Мне это не победить. Но и вести двойную жизнь я больше не в силах. Не хочу видеть, как рушится наш с тобой мир; как я, будто вор, разбираю его по кирпичикам и пла́чу по тёмным углам от жалости к вам с Дашкой. Я и мать, наверное, тоже плохая. Потому что не стану судиться с тобой из-за Дашки, зная, как она привязана к тебе и без тебя в новой семье жить не сможет. Я люблю её всем сердцем и всей душой. Егорушка… Это не в моих уже силах. Прости. Прости. Прости. Надеюсь, что и Дашка простит меня и поймёт, когда тоже станет женщиной и насовершает ошибок. Нельзя прожить без ошибок. Можно их, наверное, как-то исправить. Я не знаю… Возможно ли будет исправить мою. Это не вопрос, Егор. А если и вопрос, то только к самой себе. И ответа на него я, наверное, долго ещё не смогу найти. Но прочь философию. Говоря, что не желаю оправдываться, я именно это сейчас и делаю помимо своей воли. В общем… Я подала на развод. Домой я больше не вернусь. Если у тебя хватит моральных сил, то отвези все мои вещи к моей маме. Делить я ничего не хочу и не буду. Живите с Дашкой счастливо. Она храбрая и умница. Вы справитесь. Люблю вас. Хоть и странной покажется вам эта любовь, но поверьте, что это так. Люблю. Марина. 7 октября 2011 г».

С первого раза Егор вообще ничего не понял. Он прочитал ещё раз… И ещё… И ещё… Только после пятого или шестого прочтения смыслы стали доходить до него. Не было сомнений в том, что письмо настоящее. Не какая-то шутка. Почерк Марины, да и рисунок мысли был её, стиль изложения. Такое не подделаешь. До этой своей работы торговым представителем Марина шесть лет преподавала на кафедре искусствоведения в институте, имея степень кандидата и полтора десятка монографий, собственноручно написанных, а не купленных в интернете. Этих философских, заумных вывертов ей было не занимать. Но что всё это могло означать? Какой такой развод? Допустим, это письмо пролежало где-то на почте девять месяцев и только теперь пришло… Егор ещё раз посмотрел на дату. Да нет. Седьмое октября было ровно неделю назад. Обратного адреса не значилось. По штемпелю сам он не разберётся, поскольку тот очень бледен и половина букв в нём не пропечаталась. Хорошо были видны только какие-то цифры. Это надо идти на почту, спрашивать у специалиста. Да, так и сделает завтра. Только надо ли? Он похоронил Марину. Не мог же он похоронить другую женщину! Бред. Не могла Марина писать неделю назад! Это не-воз-мож-но!!! Даже если предположить, что какой-то умелый каллиграф смог подделать почерк Марины, то и в этом тоже не было никакого смысла. Ни одному человеку в здравом уме не придёт в голову над кем-то так пошутить. Врагов у него нет. Свести его с ума ради какого-нибудь наследства тоже невозможно, поскольку наследства никакого нет и не предвидится. Тёща, конечно же, с самого первого дня люто его невзлюбила. Но она – простая деревенская баба, которой, как говорят в народе, не хватает мужика. Она могла бы пришибить его где-нибудь топором или подпоить ядом. Но чтобы подделывать письма, выдумывая изощрённые способы сведения человека с ума… С бо́льшей вероятностью она могла бы получить Нобелевскую премию по химии. И всё же письмо имеет место быть. И смысл его не понятен и в том случае, если это чья-то подстава, и в том, если оно в реальности было написано Мариной. И опять же, про этот развод… Егор никогда не чувствовал какой-то особенной напряжённости в отношениях с супругой перед трагедией. Всё было, как и одиннадцать лет до этого. Случались, разумеется, периоды охлаждения. Но это нормально для любых отношений. Невозможно всегда выдерживать строгую линию безоблачного счастья. Но такие периоды никогда не казались ему угрожающими. Поссорились – помирились. И ничего больше. Всегда по каким-нибудь пустякам: забыл что-то купить, или купил не то, забыл поздравить тёщу с Днём рождения или отказался к ней ехать, не захотел провести с дочкой воспитательную беседу, когда однажды она набила морду своей однокласснице… Всё как обычно, как у всех. Или не всё? Эти командировки в Торшилино-Торжки действительно в последнее время участились. И возвращалась из них Марина всегда уставшей и морально разбитой. Говорила, что клиенты там сложные и капризные, выедают ей все мозги. Именно тогда Дашка научилась готовить какие-то элементарные блюда. Потому что у Марины на это не оставалось сил. Да и в постели она была холоднее, чем раньше. Но здесь Егор больше считал виноватым себя, потому что тоже больше стал уставать на работе. Всё-таки уже сороковник, и он давно не финист-ясный сокол. Странно, что все эти мелочи ни разу не вызвали у него никаких подозрений. Он вообще в отношениях с людьми был наивен. Старался всем доверять, никогда не подозревал ни друзей, ни приятелей ни в каких кознях. И Марине тоже во всём доверял. Только один раз за долгое время вспыхнула у него ревность, когда на кафедре в институте появился симпатичный профессор, душа компании и ловелас. Стал клеиться к Марине – об этом ему все говорили. На одном из сабантуев, на который Марина притащила с собой и Егора, он с этим профессором чуть не подрался. Однако тот изысканно всё сумел перевести в шутку, а Марина так обиделась на Егора за его дурацкую ревность, что две недели с ним не разговаривала. Потом оттаяла, устроила Егору незабываемую ночь любви и успокоила, рассказав, что профессора переводят в столицу и что вообще он ей ничуть никогда не нравился, поскольку казановы не в её вкусе, да к тому же тот оказался женатым, о чём все узнали только перед самым его отъездом. Осадок ещё оставался в душе Егора, но не от обиды на Марину, а от мерзкого чувства какой-то собственной слабости, допустившей эту отвратительную ревность. С того дня он поклялся никогда больше до ревности не опускаться. И клятву свою сдержал, не столько благодаря силе воли, сколько мягкости и незлобивости своего характера. Нет. Ничего такого в отношениях с Мариной, что походило бы на трещину, грозящую превратиться в пропасть, он так и не смог вспомнить. Но письмо было. И писала его Марина. И говорила в нём о разводе. С этим трудно поспорить. Факт.

Егор спрятал письмо в томик Конфуция и задвинул книгу в самую глубину полки. Поклонило в сон. Прошёл на кухню, выпил остатки колы, вымыл посуду и заглянул в комнату Даши. Компьютер в спящем режиме крутил на экране презентацию вращающихся планет солнечной системы. Даша спала, рассыпав по подушке копну густых русых волос. Егор выключил компьютер, тихонечко поцеловал в щёку дочь и снова ушёл к себе, чтобы уже через пять минут провалиться в дремучий, тревожный сон.

***

Во все рабочие окна на почте стояли толпы людей. Егор занял очередь, благо сегодня выдался выходной. Народ толкался, кто с квитанцией об оплате коммунальных услуг, кто с извещением о денежном переводе, кто с бумагами на выдачу похоронных, кто просто с целью купить открытку или конверт. Последние быстрее всех теряли надежду дождаться своей очереди и с гневным бормотанием уходили. Егор и сам начинал уже сомневаться в своей затее. Представил, как задаёт замученной претензиями девушке свой глупый вопрос о штемпеле с обозначением пункта и времени отправления – и ему становилось стыдно. Наверняка на него зашикают и пошлют в какое-нибудь другое окно, а то и куда подальше. Как тупо.

– Я отойду, – сказал он полной, в годах, женщине, стоявшей за ним. – За мной будете, – и выбежал на улицу ещё раз всё обдумать и покурить.

Поначалу он вообще сомневался в том, что до сих пор существуют обычные почтовые ящики. Ему казалось, что интернет успели провести во все самые далёкие деревни и посёлки нашей необъятной страны. Но оказалось, что существуют, и в этот момент он смотрит именно на такой ящик. Немного успокоившись, он снова вернулся в свою очередь. Полная женщина ему совсем не обрадовалась и зафукала, почувствовав запах табачного перегара. Егор и сам хорошо знал этот запах, ему он тоже был неприятен, когда одно время на целый год он бросил курить. После смерти Марины привычка вернулась с новой силой. Егор помялся ещё минут десять и в этот раз окончательно решил отказаться от идеи со штемпелем. В конце концов можно в интернете найти все необходимые подсказки, если это будет принципиальным. Куда интереснее показалась ему другая идея – пойти в суд и узнать, не подавала ли когда-нибудь его жена заявления на развод. И как раньше эта простая мысль не пришла ему в голову!

На улице снова, как и вчера, заморосил дождь. Егор подошёл к автобусной остановке, дождался 35-го маршрута и через десять минут уже был у здания суда. На входе охранник поинтересовался, по какому вопросу Егор пришёл, переписал данные его паспорта и выдал временный пропуск, подсказав, что по разводам ему в семнадцатый кабинет.

К счастью, в суде очередь сидела только в зал заседания. На двери кабинета номер семнадцать золотыми буквами было написано «мировой судья Сергеева Татьяна Дмитриевна». Имя и фамилия показались Егору знакомыми. Он постучал. Подождал несколько секунд. И вошёл.

– Здравствуйте. Можно?

– Да-да. Секунду. Проходите. – За массивным столом, склонившись над бумагами, сидела довольно симпатичная женщина и уверенными движениями что-то вычёркивала из документов.

Егор прошёл вглубь кабинета, но сесть на стул не решился. Он вообще не любил казённые заведения, выворачивало от них всегда наизнанку. И если когда-то требовалось решить какие-то бытовые вопросы, ради которых надлежало идти в контору ЖКХ, в школу или в администрацию, то за это всегда бралась Марина, прекрасно зная, что от супруга в этих вопросах толку никакого не будет.

Женщина вычеркнула что-то на последней странице, покачала неодобрительно головой и подняла наконец глаза на посетителя.

– О! – воскликнула она, улыбнувшись. – Егор, неужели ты?

У Егора будто пелена с глаз упала. Вот почему имя на табличке кабинета показалось ему знакомым. Это же Танька, его одноклассница. Теперь, стало быть, товарищ майор. Изменилась, конечно, но прежние её черты время не успело ещё исковеркать.

– Татьяна? – он тоже заулыбался.

– Она самая. Что, сильно изменилась? Постарела?

– Да ты что. Нет, конечно. Просто хожу последнее время сам не свой, ничего перед собой не вижу.

– А вот это плохо, Егор. А что случилось? Впрочем, что это я… Слушай, ты прими мои соболезнования. Хоть и запоздалые. Я про супругу твою только недавно узнала. Лариска Зобова рассказала. Такое дело… Кошмар.

– Спасибо. Да. Почти год уже миновал. Поначалу было непросто.

– У тебя ведь дочка? Сколько ей? Десять? Она в параллельном классе, кажется, с моей Светкой.

– Нет, девять пока. Но взрослая не по годам. Вчера День рождения был. А сама-то ты как поживаешь?

– Ну… – Татьяна бросила на стол ручку и скривила губы. – Как видишь. Жду не дождусь, когда же на пенсию. Надоело всё. Люди со своими склоками и со своей мелочностью. Ты даже не представляешь. Жизнь и так на восемьдесят процентов состоит из дерьма. А если ещё и самому себе создавать на пустом месте проблемы, то будет состоять и на все сто. Но… Такова наша, видимо, человеческая природа.

Она замолчала на секунду, задумалась. Потом снова заговорила:

– А в остальном всё вроде бы в норме. Дочка растёт, муж зарабатывает. И все, тьфу-тьфу, живы-здоровы. Грех жаловаться на что-то. А ты с чем к нам пожаловал? Что стряслось?

– Да слава богу, ничего. Мысли просто… Думаю вот всё о прошлом своём. Вспоминаю. Не люблю копаться ни в себе, ни в людях. Но ведь когда начнёшь, уже не отпустит. Знаешь, одно цепляется за другое… Последнее время, перед тем, как случилось… Ну… Перед тем, как Марина в аварию попала… В общем, сейчас задним умом понимаю, что не всё гладко у нас с ней было.

– Это в каком смысле?

– Не знаю… Может, просто мнительность разыгралась. И это скорее всего так и есть. И всё же убедиться хочу. Ты не могла бы посмотреть, не подавала ли когда-нибудь Марина заявление на развод?

– Ого, – воскликнула Татьяна. – Куда тебя занесла лопата.

– Лопата?

– Прости. Говоришь, копать начал. Неудачная шутка, извини. Марину-то я бы запомнила, если бы при мне заявление подавалось. Но мало ли. Может, в отпуске была или ещё что. Случается, тоже хожу как зомби. Минутку.

Татьяна набрала что-то на клавиатуре старенького компьютера.

– Вообще, – задумчиво сказала она, – если бы подавала, то тебе пришло бы извещение. Но могло и не придти. В нашем-то бардаке. Стоп. Так, так. Маслова Марина Анатольевна?

– Да.

– А ты прав. Подавала. В декабре прошлого года. Восемнадцатого декабря подала, а двадцать третьего забрала обратно. Вот такие пироги. Я как раз в отпуске была. Предчувствия тебя не обманули.

Егор стоял бледный, бессмысленно глядя на Татьяну и словно боясь пошевелиться.

– Егорка, – с тревогой произнесла судья. – Ты только это… В обморок тут не падай.

– Что? – Егор наконец вышел из оцепенения.

– В обморок, говорю, не падай.

– Нет-нет. Всё нормально. Я же ожидал такого поворота.

– Вот именно, – согласилась Татьяна. – И ведь передумала же. Значит, сомневалась, взвешивала все за и против. Любила. Не устраивала сцен и истерик. Бабы, они, знаешь, любят вину перекладывать на чужую совесть. Уж поверь мне. Ведь не было же у вас разговоров об этом?

– Не было. Даже намёков никаких не было.

– Вот видишь. Щадила тебя. Сама всё хотела решить. А ты давай это… Оставь прошлое в прошлом. Ни к чему теперь все эти копания. Теперь-то уж что. Пусть покоится с миром.

– Да-да. Всё правильно ты говоришь, – кивнул Егор. – Ни к чему. А тебе спасибо большое.

– Да не на чем. Слушай, как-нибудь надо будет всех наших собрать. Ведь лет десять уже не собирались. А то и больше. А по молодости-то каждый год вечеринки закатывали. Хорошее было время.

– Молодость, – промолвил Егор. – А теперь, поди, многие уже с внуками зависают. А собраться можно. Ты телефон мой запиши на всякий случай. Если что, позвонишь.

– Давай.

***

Только на улице Егор окончательно смог придти в себя. Колкая морось стала к полудню холодной. Усилился северный ветер, так что на старых домах загромыхали оторванные жестяные ленты на скатах крыш. Он шёл, сам не понимая куда. Значит, думал Егор, трагедия назревала, а он, будто слепец, шёл по проторенной дорожке и ни о чём даже краешком ума не подозревал. Как же так? Марина, Марина… Если бы не держала всё в себе, если бы высказалась, да хоть бы наорала и упрекнула в невнимательности к своим чувствам… Может, и аварии тогда бы не случилось. Но письмо… Как же быть с письмом? Что оно значит? Если бы хоть оно пришло вовремя. Но дата… Но дату можно подделать. У даты нет стиля. Цифры и цифры. Но кому придёт в голову всем этим заниматься? Зачем? Можно было бы отправить без даты. Тогда и сомнений никаких в том, что письмо просто затерялось и опоздало, не возникло бы. А значит, внушить мне эти сомнения кому-то было необходимо. Кому? Кому? Кому? Тупик. Никаких зацепок.