Прерыватель. Все части
- -
- 100%
- +
– А по часам есть какие-нибудь мысли? – спросил я. – Ради них он и явился на почту.
– Вижу-вижу. Механизм ещё более необычный, чем состояние трупа. Тело мы сегодня же отправим судмедэксперту. Интересно, что он скажет. Я уже представляю его лицо, – Борисыч снова усмехнулся. – Надеюсь, личность хотя бы смогут установить. От неё и станем плясать дальше. Ты согласен?
– Само собой. Надо поднять архивы. Ведь ключи от ячеек не выдавались кому попало. За каждым ключом числился определённый владелец. Про часы больше нет никаких мыслей?
– Есть одна. – Борисыч поднялся во весь рост, задышал ещё чаще и, достав из кармана пузырёк с розовыми таблетками, положил одну из них в рот.
– Не пью больше, Алексей, – объяснил он. – Зашился. Пилюли вот ещё прописали.
– Давно?
– Со вчерашнего дня. Сразу, как ты позвонил и меня определили на это дело.
– Серьёзный шаг.
– Необходимый, Алексей. По-другому нельзя.
Было что-то в облике Анатолия Борисовича совершенно новое, чего раньше я в нём не замечал. Его полное тело с короткими ножками, казавшееся всегда смешным, теперь обрело какую-то особенную монументальность, какую-то медвежью стать, от которой веяло внутренней силой. Даже выражение лица изменилось – сделалось строже, воинственней и, несмотря на круглость, острее.
– В общем, – добавил он, – часики мы оставим себе. Ни к чему они этим балбесам. Попробуем попозже разобраться в их назначении. У тебя в отделе имеется сейф?
– Имеется.
– Вот туда их и определим. До склада вещдоков, я уверен, они не доедут. Кто-нибудь из у́харцев наверняка присвоит себе. И мы потеряем важную улику.
– Полагаете?
– Ты, Алексей, за год тут совсем, смотрю, одичал. Не представляешь, как изменились кадры. Старая школа канула в лету. Молодёжь думает только о том, как бы срубить деньжат. Ничего не боятся и ничем не брезгуют. Времена меняются, Алексей. И нам этих перемен уже не остановить. Ну, это всё лирика. Пойдём, что ли, попробуем найти вход к ячейкам. Больно уж механизм, насколько я понимаю, мудрёный. Хочется посмотреть изнутри.
Борисыч, сняв с руки покойника часы, сфотографировал его и направился к выходу. Я последовал за ним, удивляясь создавшемуся положению вещей: получалось, что я утаил палец, а Борисыч решил не палить перед городскими часы. Расследование с первых же шагов пошло по довольно замысловатой схеме.
В шесть утра Вера подошла к почте. Мы как раз к этому времени закончили все дела в подвале и вышли на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Правда, свежим его можно было назвать с большой натяжкой, поскольку духота продолжала царить повсюду.
Я познакомил Миронова с хозяйкой почты, и все вместе мы снова зашли внутрь.
– Нам бы доступ в депозитарий, – обратился к Вере Борисыч. – Туда, где находятся сами ячейки.
– Понимаю, – кивнула Вера. – Только ничем не могу помочь. Я не знаю, где туда вход.
– Это как?
– А вот так. Никогда этим никто не интересовался. Я и в подвал-то вчера впервые спустилась.
– Становится всё интересней, – проворчал Борисыч. – А план почты имеется?
– Должен иметься.
– Посмотрим?
– Пройдёмте в мой кабинет, – не без гордости предложила Вера.
В кабинете она порылась в столе, потом на полках, заставленных картонными коробками с кучей макулатуры. Не обнаружив нужной бумаги, она открыла железный ящик, бывший когда-то сейфом, а теперь служивший, видимо, хранилищем для не относящихся к работе вещей.
– Да вот же он, – воскликнула женщина. – И кто его сюда сунул? План почты, будьте любезны, – она протянула следователю листок формата А3.
Миронов стал внимательно его изучать, периодически угукая и кивая сам себе головой.
– Насколько я понимаю, – сказал наконец он, – из помещения с инженерными коммуникациями есть отдельная дверь в депозитарий. Пойдёмте.
Мы дошли до нужного места. Именно сюда заходили слесаря, о которых Вера упоминала ещё вчера утром.
Внутри небольшого зала тускло светила одна единственная лампочка, подвешенная к потолку на железном плафоне, похожем на широкополый головной убор – японский амигасу. Лабиринты труб, колёса больших и маленьких вентилей; зелёные шкафчики для одежды; стол с наваленными в беспорядке разводными ключами, отвёртками и мотками иссохшей до состояния пластмассы изоленты. Сюда явно никто не заходил уже много лет. Однако никакой двери, кроме той, через которую мы вошли, нигде не было.
– Поможешь мне, Алексей? – спросил Борисыч, направляясь к шкафам.
Мы довольно легко сдвинули их с места. За ними и отыскалась нужная нам дверь.
– Сезам, откройся, – промолвил Миронов, взмахнув руками.
– Что там? – Вера с любопытством выглянула из-за шкафов.
– Электронный кодовый замок, – ответил Борисыч. – Только не работающий, поскольку отключён от общей сети.
– В комнате выдачи надо включить питание, – сказал я. – Там есть отдельная кнопка. Депозитарий работает от собственного генератора.
– Будь добр, Алексей, сгоняй.
– А мне что? – спросила Вера, не увидев за шкафами ничего интересного. – Может, я это… уже пойду?
– Не торопитесь, Верочка, – улыбнулся Миронов. – Вы нам потребуетесь для работы в архиве.
– В каком архиве?
– В том, который хранит имена всех тех, кто пользовался когда-то депозитарием.
– Да вы что? – почти взмолилась Вера. – Это сколько бумаг-то!
– Много?
– Конечно. Анатолий Борисович. Товарищ… э-э…
– Капитан, если угодно, – подсказал Миронов.
– Товарищ капитан, вы уж, пожалуйста, без меня. Я вам открою архив. Вы там делайте, что хотите. А у меня фитофтора.
– Что, простите?
– Картошку копать надо. Фитофторой побило. Затрепало в последнее время так, что огородом нет сил заняться. Выкапывать надо. А то совсем пропадёт. Пощадите, Анатолий Борисович. А к обеду я как штык в отделение. Дам вам все показания.
– Точно все? – прищурился Борисыч.
– Ну… – Вера слегка замялась. – Те, что относятся ко вчерашнему инциденту.
– Ну хорошо, – согласился Миронов. – Давайте ключи. Фитофтора – это серьёзно.
Дослушав их диалог, я проводил Веру, запер изнутри почту, быстро сбегал в подвал, включил генератор и вернулся в слесарную.
Борисыч что-то колдовал возле кнопок электронного замка.
– Когда ты решаешь загадки, – сказал он, – мир имеет смысл, и всё вокруг правильно.
Наверное, это была снова какая-нибудь цитата. Но суть происходящего я сразу понял. Вера, которой ничего не интересно, кроме картошки, разумеется, не знала о коде.
– Есть идеи? – спросил Борисыч.
– Никак нет. Разве что попытаться проломить стену.
– Ломать – дело нехитрое. Хотя, в данном случае, – мужчина постучал кулаком по двери, – дверь усиленная, как в банке. А стены метра полтора толщиной, судя по схеме. Так что придётся думать.
– Депозитарий, – начал я рассуждать, – построили в конце восемьдесят второго года. Вещь редчайшая даже по сегодняшним временам. А в восьмидесятых немного было специалистов, способных устранить неполадки, если бы таковые возникли. Если вообще не один-единственный, который всё и налаживал изначально.
– Согласен. Но что нам это даёт?
– А то, что, если мастер был один и устанавливал такие штуки, допустим, в ста подобных местах, то он не мог держать в голове коды от всех дверей. И записывать в блокнот было бы слишком неосмотрительно. Блокнот можно потерять, его могут украсть, или просто можно забыть его дома, отправившись в очередную командировку.
– Логично, – снова согласился Борисыч. – А вдруг был один универсальный код для всех подобных дверей?
– Да. Могло быть и так. И в этом случае у нас нет никаких шансов. Но установщик, с другой стороны, должен был подстраховаться на случай неожиданной смерти мастера. Он мог попасть в аварию, его могли зарезать в пьяной драке; да просто мог умереть, в конце концов, от инфаркта. Никто не кладёт яйца в одну корзину.
– Да, Алексей, мне нравится, как ты мыслишь. Так что давай искать, где в этой комнате нацарапаны цифры. Ведь это лучший способ не потерять код – оставить его рядом с замком. При том в таком месте, которое никому не придёт в голову подвергать реконструкции.
– Дверь? – предположил я.
– Проверено. На двери ничего нет. Даже в ультрафиолете не имеется никаких знаков. Ну, кроме вот этой надписи, – он показал на выгравированное в правом верхнем углу латинскими буквами слово «Цезарь». – Не иначе как фирма-производитель.
– А если сами кнопки проверить на отпечатки? В основном они наслоятся на нужных цифрах.
– Проверил. Здесь неплохо позабавились слесаря. Заляпали все кнопки так, что за солидолом с трудом можно различить цифры.
И всё же единственным предметом в этом помещении, который остался бы в целости при любых обстоятельствах, была только дверь. Я был уверен, что если и имелся ответ, то его следовало искать на двери.
Я подошёл в плотную к двери и стал её осматривать. Одну странность я всё же для себя отметил – цифры на панели ввода, расположенные в два ряда по пять, располагались не по порядку, а вперемешку: на первой кнопке была нарисована «5», на следующей за ней «2», потом «4», затем «0», «1» и так далее, без видимой закономерности. Я сказал об этом Борисычу.
– Да, я заметил, – кивнул он. – Но не усмотрел в этом системы. Просто так захотелось, видимо, «Цезарю».
И тут меня осенило!
– Анатолий Борисович! – воскликнул я. – А что если «Цезарь» – это не просто название фирмы, а указание на систему шифра, используемого в этом замке?
– Какую систему?
– Ну как же? – воодушевился я. – Шифр Цезаря. Вы в детстве не играли с друзьями в зашифрованные слова?
– Играл. Но такого шифра не помню.
– Самый простейший из его вариантов называется «ROT1». Это когда вместо правильной буквы пишется буква, следующая за ней в алфавите. Есть более сложные: «ROT2», «ROT3», «ROT4» и так далее. Цифра указывает на количество шагов, которые разделяют правильную букву в алфавите от подставной.
– Ну да, – почесал затылок Миронов. – Что-то знакомое. Только у нас этот шифр никак не назывался. И если в нашем случае это то, о чём ты говоришь, то как узнать шаг?
– Возможно, начальная цифра и указывает на сам шаг. Пять. Но это я так, навскидку. Первое, что пришло в голову.
– Первая умная мысль, – едва сдерживая смех, сказал Борисыч, – и ту высказала блондинка, – и тут же расхохотался. – Прости, Лёш. Это из «Визитёров». Само вырвалось. Не мог удержаться.
Я нисколько и не обиделся, потому как наверняка знал, что Миронов, сыпля цитатами, никогда не имел в виду никого лично. Это у него своего рода болезнь такая, вроде клептомании.
– Давай попробуем, – успокоившись, предложил он. – Значит, так… Шаг пять. Следующая два. Надо прибавить пять?
– Да.
– Тогда семь, – Борисыч нажал на семёрку – на табло загорелась первая цифра. – Четыре плюс пять – девять. Ага. Ноль плюс пять – пять. Есть. Один плюс пять – шесть.
На табло теперь значилось: 7956. Когда загорелась четвёртая цифра, раздался громкий щелчок. Дверь дёрнулась и немного сдвинулась с места.
– Ёшкин кот! – воскликнул Миронов. – Да ты гений!
– Только не говорите никому, что я такой умный, – зачем-то сказал я.
– Это цитата? – улыбнулся Борисыч.
– Нет. Но можете запомнить. Потом будете ссылаться на моё авторство.
Дверь оказалась толстенной и очень тяжёлой.
За ней было совсем крохотное помещение с механизмом, похожим на карусель. Только вместо кабинок на длинных планках – прямоугольные ящики в три яруса, такие же, как тот, что валялся открытым на полу за стеной, в комнате выдачи. В центре этой «карусели» находился чёрный металлический короб со всей электронной начинкой и с мотором, приводящим в движение всю эту компактную красоту. Ячеек я насчитал 136 штук. Как раз столько, сколько было ключей в сейфе около кассы, если к ним прибавить тот, что принёс с собой покойник.
– С виду ничего сверхъестественного, – осмотревшись, констатировал Миронов.
– По крайней мере, – сказал я, – ячейки теперь доступны, на случай, если потребуется их досмотреть.
– Пойдёмте тогда в архив, Алексей? Может быть, там попадётся что-то более интересное.
Глава седьмая
Потрёпанных картонных коробок, набитых бумагами, в архиве оказалось раз в десять больше, чем в кабинете у Веры.
Мы с Борисычем предположили, что документы, касающиеся столь отдалённых времён, логично было бы искать в самых дальних коробках. С них-то мы и начали.
До обеда наши поиски привели только к желудочным спазмам и желанию поспать хотя бы часика два. Ни я, ни Миронов за последние сутки ни на минуту не сомкнули глаз. К тому же на протяжении сорока часов я не ел ничего, кроме пирога с чаем.
В первом часу дня Борисыч отлучился в отделение, чтобы оформить показания Марины и Веры. Пришлось дать ему ключи и код от сейфа, куда он собирался убрать часы. Все остальные улики, включая ключ от ячейки «096», пистолет и пулю, насквозь прошившую голову мужика, он аккуратно упаковал в пакетики и оставил до ночи на почте. Вместе с трупом он собирался лично доставить это хозяйство в город и поторопить экспертов с анализами. Мы запланировали это мероприятие на ночь только затем, чтобы не возбуждать лишний раз любопытство вроде как успокоившихся подковцев. Так что ни кушать, ни отдыхать нам не светило ещё как минимум двенадцать часов.
Около двух дня, уже отчаявшись справиться с ворохом разнообразной макулатуры, я наконец обнаружил то, что и требовалось найти. Информация о депозитарии хранилась в отдельном файле и умещалась на двух листочках, не пестря какими-то особенными подробностями. Меня это взбодрило – усталость как рукой сняло.
Я пробежался глазами по перечню владельцев ячеек и по краткой инструкции, касающейся самого депозитария. Им пользовалось довольно ограниченное число лиц, среди которых я нашёл имена всех, кто покоился нынче рядом с моим отцом на местном погосте: 116 – Колесов Андрей Викторович, 027 —Рогов Константин Георгиевич, 121 – Очеретный Алексей Леонидович, 011 – Лычко Олег Петрович, 124 – Баршин Борис Владимирович, 088 – Тайрекбяров Ринат Шамильевич, 099 – Петухов Олег Макарович, 007 – Лазов Константин Андреевич. Да, мой отец тоже пользовался депозитарием. Ячейкой «007». Ну прямо Джеймс Бонд, подумалось мне. Что он там мог хранить? Все документы и ценные вещи нам с мамой вернули в целости и сохранности. Вскрывали ячейки?
Вот, кстати, в инструкции сказано: «Почта, осуществляющая функции банка, имеет право вскрыть сейф через 30 дней, начиная со дня, следующего за днем окончания срока аренды».
Но если вскрывали, то почему тогда часы остались на месте и пролежали нетронутыми в течение двенадцати лет? Кто-то из тех, кто не оказался под песчаным завалом, продолжал продлевать аренду?
В списке были ещё три фамилии: Гарин Константин Георгиевич, Басов Андрей Петрович и Козырев Николай Евгеньевич. Итого одиннадцать человек, арендующих ячейки. Гарина я знал. Это директор карьера, который после долгих разбирательств в прокуратуре был всего лишь оштрафован на крупную сумму и вскоре благополучно исчез из города, вначале разведясь с женой и продав большой загородный дом. В течение последнего года я безуспешно пытался выяснить его теперешнее местоположение, но он как в воду канул. А вопросов к нему у меня имелось немало. Басова я совершенно не знал. Но фамилия Козырев засела где-то глубоко в памяти, и я минут двадцать пытался вспомнить, где я мог её слышать. Это было важно ещё и потому, что ячейка под номером «039» принадлежала как раз ему. То есть, это был его палец, с помощью которого пока ещё неопознанный мужик смог добраться до нужной ему ячейки. Под завалом этот Козырев не погиб, но пальца каким-то образом лишился ещё в то время, когда что-то случилось на почте сразу после ЧП на карьере. И я наконец вспомнил, кто он такой. Отец редко называл его по фамилии. Обычно говорил «Коля», когда заходила о нём речь. Это был водитель, с которым отец мой смог сдружиться ближе, чем с другими вахтовиками. Жив ли сейчас этот Николай Евгеньевич? Это казалось маловероятным.
Я до конца пробежался глазами по инструкциям, но ничего особо полезного для себя больше не обнаружил: «Доставка клиенту ячейки из автоматического депозитарного хранилища в клиентскую комнату осуществляется при помощи введения кода и идентификации клиента по отпечатку пальца. Каждая ячейка закрывается на механический замок, ключ от которого выдается клиенту.
Вес предметов банковского хранения, находящихся в ячейке, не должен превышать 25 кг».
И ниже – перечень всех ячеек:
«36 ячеек: ширина 240 мм, длина 370 мм, глубина 49 мм;
72 ячейки: ширина 240 мм, длина 370 мм, глубина 152 мм;
28 ячеек: ширина 240 мм, длина 370 мм, глубина 186 мм».
Не густо. Разве что удостоверился в том, что, помимо отпечатка пальца, необходимо было знать дополнительно личный код.
Я посмотрел на часы – 15:10.
Борисыч не возвращался. Неужели всё ещё возится со свидетельницами?
Я ещё раз спустился в подвал.
Труп по-прежнему оставался без признаков разложения. Гарью уже почти не пахло.
Я вглядывался в лицо незнакомого мужчины, и меня начинала распирать злость. Кто же ты? Почему ты решил распрощаться с жизнью? В ячейке не доставало какого-то предмета? Настолько важного, что можно было так с собой поступить? Но для чего перед выстрелом надо было производить все эти манипуляции с механизмом, который мы с Борисычем условились называть японскими часами? Надо будет внимательнее их рассмотреть. Каждый миллиметр, каждую детальку. Всё дело в них.
Прихватив с собой документы, я вышел из почты, запер дверь и направился в отделение.
В этот раз никто не приставал ко мне с расспросами. Даже дядя Гена, поприветствовав меня из-за забора, ничего более не добавил. Может быть, вид у меня был слишком измученный, или Борисыч уже успел что-нибудь рассказать особенно любопытным. Не знаю. Но я был рад, что меня никто не достаёт.
В отделении я застал Миронова уткнувшимся лицом в бумаги, беспорядочно разбросанные по письменному столу. Он просто-напросто спал.
– Товарищ капитан, – громко сказал я.
– Что? – Борисыч аж подпрыгнул на стуле, непонимающе посмотрел на меня и только спустя секунд пять пришёл в себя.
– Алексей… Извини. Отрубился. Трое суток уже не спал.
Он снова достал из пузырька таблетку, положил в рот и запил водой из стакана.
– Нашёл что-нибудь?
– Вот, – я протянул ему файл. – Имена держателей ячеек. Инструкции. Интересующая нас ячейка принадлежала некому Козыреву Николаю Евгеньевичу.
– Так-так. Это уже что-то.
Борисыч пробежался по тексту.
– Кто-то из этих людей тебе знаком?
– Все, кроме Басова, – сказал я.
Миронов посмотрел на меня:
– Вижу, и твой отец в списке.
– Да. И ещё семь человек, которых похоронили здесь, в Подковах.
– А Козырев…
– Там его нет. Но это был водила, тоже работал в карьере.
– Прогуляемся? – предложил Борисыч.
– На кладбище?
– Да. Хочу посмотреть.
– Пойдёмте.
До погоста было километра два.
Мы шли медленно, слушая трели птиц и крики петухов, доносившиеся со стороны деревни.
– Я ведь сразу догадался, – заговорил Миронов, – с какой целью ты вдруг подался в этакую глухомань. Сперва было обиделся на тебя. Ведь столько сил в тебя вложил, надеялся, что, когда на пенсию уйду, ты станешь мне отличной заменой. Способный ты, Алексей. Сегодня вот лишний раз доказал. – Борисыч на секунду остановился. – А потом почитал дело твоё, покумекал и понял, что из-за отца ты в Подковы эти подался. Дело, конечно, благородное. Что называется, дело чести. Сейчас не каждый отважится на такой поступок. Все усилия только на карьеру или на деньги. А ты из другого теста.
– Перехва́лите, Анатолий Борисович, – не удержался я, почувствовав себя неуютно. – Я уж, честно говоря, начинал жалеть в последнее время. Дело-то о карьере никуда не двигалось с места. Ни одной зацепки не находилось… До недавнего инцидента на почте.
– Но нашлось же. Я, Алексей, со своей стороны тоже пытался кое-что раскопать по поводу этого карьера.
– И что?
– Мутное дело. В восемьдесят третьем явно торопились его замять. Сначала было наших послали в Подковы, чтобы во всём разобраться. Но тут же из столицы пожаловали чины из КГБ. И дело перешло им. Так что даже ни единого документа, которые успели составить следаки из нашего отдела, не осталось в архиве.
– Да. Это-то в своё время и напрягло меня больше всего.
– Но одна ниточка всё же вывела меня на бывшего директора этого карьера, – продолжил Борисыч.
– На Гарина? – удивился я.
– На него самого. На Константина Георгиевича.
– Он жив?
– Живее всех живых. Затихарился в Билимбае. Это посёлок под Первоуральском.
– Далеко же забрался.
– Бросил всё в городе, включая свою семью, и залёг на дно, будто какой рецидивист. С чего бы ему бежать в этот медвежий угол?
– Что-то сильно напугало его, – предположил я.
– Или кто-то, – снова остановившись и утерев со лба пот, согласился Борисыч. – А ты знаешь, что перед этим мифическим оползнем дела́ на карьере шли из рук вон плохо?
– Нет. Мне помнится, что, наоборот, в семье у нас стали появляться лишние деньги. Отец мне даже на пятнадцатилетие купил спортивный велосипед. Знаете, со скоростями такой и с тонюсенькими колёсами. Я ещё собирался к нему из Перволучинска на работу в гости приехать. Но он запротестовал. Говорит, все спицы повылетают, потому что дорога тамошняя для таких колёс не предназначена.
– Деньги, говоришь? Это странно. Потому что карьер почти не работал. По крайней мере, официально. Дамба, через которую на Перволучинск дорога шла, стала разрушаться, не выдерживала уже гружёные песком «КамАЗы». Город составил смету, и получилось, что не выгодно эту дамбу восстанавливать – песок с гравием ремонта не могли окупить. Попытались проложить через лес подъезд до Лазарева – через деревню там одна ветка железнодорожная проходила для товарных составов, но и с этим не справились, бросили, не сделав и трети. Однако карьер не закрывали. И кроме того, как мы теперь знаем, обустроили на почте депозитарий. Спрашивается, ради чего работать в две вахты, если нет возможности вывезти куда-либо свою продукцию? Откуда деньги у Мистера Биста?
– Что?
Борисыч улыбнулся. Я попался на очередную его цитату.
– В общем, Алексей, – продолжил Миронов, – тебе бы съездить в этот Билимбай и хорошенько так потрясти Гарина.
– Непременно съезжу. В выходные. Управлюсь за два дня?
– Не управишься. Два дня только в один конец на поезде. Но на этот счёт ты не переживай. Я тебя подстрахую, когда вернусь из Перволучинска. Пару деньков подежурю в Подковах вместо тебя.
– Спасибо, товарищ капитан.
– Как-никак, мы по «делу о японских часах» в одной упряжке до тех пор, пока начальство не прикажет упрятать его в архив. Так что ещё как минимум неделя у нас есть.
Наконец мы добрались до погоста.
Борисыч присел на лавочку, тяжело дыша и без конца вытирая с раскрасневшегося лица пот.
Я прополол могилу, успевшую немного зарасти травой с тех пор, как я был здесь последний раз.
Я думаю, что Миронов решил прогуляться больше из-за того, чтобы никто не помешал нашему разговору о его неожиданных сведениях о карьере. Впрочем, имена на плите он всё же внимательно прочитал и сверил со списком.
После этого мы вернулись в отделение. Время на часах стремительно приближалось к семи.
Я попытался снова дозвониться до Лены, но трубку на другом конце так никто и не взял. Я понимал, что с каждым часом упускаю возможность нашего примирения. Наверняка она ждала моего приезда и хотела смотреть мне в глаза, когда я буду объяснять ей, по большому счёту, малообъяснимые вещи. Меня это не смущало – я прямо сейчас готов был отправиться в город и всю ночь напролёт петь серенады под окном Лены. Но обстоятельства будто возвели стену на пути к Перволучинску. Да и сил у меня почти не осталось.
Борисыч всё то время, пока я висел на трубке, что-то записывал на бумаге и с жалостливым видом то и дело посматривал на меня, покачивая, словно автомобильный болванчик, круглой лысеющей головой.
– Пожалуй, пора, – сказал наконец он, видя, что я не могу оторваться от бесполезного телефона.
Я ожидал опять какого-нибудь афоризма, но Миронов к сказанному ничего не добавил.
Мы молча дошли до почты, по дороге прихватив с собой Марину. После отъезда Борисыча нужно было привести все помещения в порядок, чтобы прямо с завтрашнего утра Вера могла продолжить работу в обычном режиме.
В девять часов начало смеркаться. На востоке небо заволокли пока ещё далёкие тучи. В сумерках они были похожи на высоченные горы, начинавшиеся где-то за полосой леса. Потянуло прохладой. Пахло дымом от сгоравших берёзовых дров и густой прелью, доносящейся из болот.
Возле почты нас поджидал успевший подружиться с капитаном Пират.