Прерыватель. Все части

Глава десятая

Пока я, ожидая поезд, размышлял в Перволучинске над происками своей судьбы, Анатолий Борисович, вооружившись улыбкой, ходил по домам подковцев и задавал им сомнительные вопросы. Никто из них нисколько не успокоился после случившегося на почте. Так и не получив внятных объяснений по поводу инцидента, они ещё более уверились в том, что в деревне творится сущая чертовщина. Почти все вели себя с Мироновым как малые дети – бычились, ссылались на фитофтору или фузариоз, возмущались тому, что их пытаются заставить вспомнить времена двенадцатилетней давности.

– Да вы что, товарищ капитан, – говорили одни. – Это ж когда было-то… Это ж и жизнь-то другая совсем была. Как вспомнишь – так и заплачешь. Да ну его. И не спрашивайте. И так настроения никакого нет.

– Так ведь я, – говорили другие, – совсем мала́я тогда была. Скоко ж это лет-то мне тогда… Тринадцать? Да-а… Я ж тогда или в поле на сенокосе, или с мальчишками на реке. Мы ведь не как нынешние балбесы и не как городские. Не до странностей было.

И только дядя Гена, хитро улыбнувшись, утвердительно закивал головой, дескать, знаю-знаю, капитан, видел, слышал и даже трогал собственными руками.

Но даже Миронов к этому времени успел понять, что дядя Гена – любитель приукрасить или выдумать нужные детали, если таковых не хватает для интересной беседы. Однако сейчас важна была любая зацепка, и Анатолий Борисович к дяде Гене отнёсся вполне серьёзно. Была у Миронова и ещё одна цель похода к дяде Гене. Нужно было сделать копию ключа от рабочего кабинета в моём доме. Многоходовочка с этим ключом, задуманная капитаном, несколько дней спустя сыграла важную роль – ключевую, позволю я себе каламбур, – в деле о японских часах да и в моей жизни тоже. Но об этом чуть позже.

– Помню, капитан, – причмокивая и водя пальцами по подбородку, с важным видом говорил дядя Гена, когда дубликат ключа был изготовлен. – Как сейчас помню. Тогда ещё вышка от пожарников жива была. Это недалеко от Глыб, там когда-то пожарная часть имелась. Это после того, как Глыбы-то часто гореть стали, решили, что дешевле будет содержать небольшой штат пожарных, чем заново всякий раз деревню отстраивать. Сейчас-то уж и след простыл. Всё по до́сточке растащили. Во, вишь? – он потряс забор возле своего дома. – Тоже оттуда материалец. А чо? Все ташшут, а я что. Так о чём это я… Ну да. В восемьдесят третьем вышка та ещё целёхонькая была. Я в Глыбы-то частенько на озеро порыбачить ездил. Как раз мимо той вышки путь-то и пролегал. У нас в Подковах Михалыч когда-то жил, голубятник заядлый. Обустроил на той вышке для голубей что-то навроде вольницы. Ухаживал за голубями, подкармливал – и зимой, и летом. Мы с ним дружны были. Он мне как старший брат. А в восьмидесятом его не стало. Аккурат в один день с Высоцким Володькой помер. Голуби, хоть и летали куда хотели, но всё ж таки какого-никакого внимания требовали. Привыкли к человеку-то. Такая уж птица. Больше-то сизари были, но встречались и довольно чудные. Я ухаживать стал за ними, когда Михалыча-то не стало.

Миронову не терпелось побыстрее перейти к сути вопроса, но он не перебивал дядю Гену, позволяя его мысли развернуться по полной программе.

– И вот, значит, – продолжал мужчина, – восемнадцатого июня, в тот самый год, когда в карьере-то людей завалило, – он подмигнул капитану с видом заговорщика, – я возвращался с рыбалки. Припозднился. Темнеть уже начинало. Дай, думаю, проведаю голубей. На вышку забрался – а там пусто. Ни одной птицы. Даже гнёзда пустые. Ни яиц, ни птенцов, которых ещё днясь видел. Подумал, что, может, нелюди какие разорили. Или ребятишки шалят. Они-то тоже забирались на вышку часто. Любили голубей погонять. Но вандалы завсегда наследят. А тут как бы всё аккуратно, не считая, конечно, помёта, но птиц словно и не бывало. Чудеса. Я на смотровую площадку вышел, чтобы пошукать в небе – может, какая крыльями где взмахнёт. И вижу, с северо-запада что-то огромное летит в небе. След, как от самолёта, только короткий. И подозрительно низко летит-то. Совершенно без звука. Серебристая такая не то сфера, не то продолговатое, как кабачок. Я с испугу-то растерялся. Понял, что штуковина эта не летит, а падает. Как в замедленной съёмке, но уверенно пикирует вниз. И аккурат туда, где озеро в Глыбах, откуда я совсем недавно отъехал. Ну, думаю, сейчас бабахнет. Ан нет. За верхушками елей скрылось – и ничего. Наоборот, тишина какая-то неестественная. Ни ласточек, ни кузнечиков – все будто затаились, как я, и понять ничего не могут.

Дядя Гена замолчал, медленно мотая из стороны в сторону головой.

– А дальше что? – спросил Миронов.

– А чего дальше… Хоть и распирало меня любопытство вернуться на озеро и посмотреть что там да как, но… Струхнул я тогда. Да птицы ещё эти. Слишком уж оно как-то не по-человечески. Ноги в руки – сел на лисапед и до дому. А уж когда совсем-то стемнело, то и прогремело тогда. Сказали, что это в карьере. Но я, конечно же, в сильном сомнении был. Военных нагнали, карьер и озеро оцепили. Но я думаю, что карьер-то только для отвода глаз. А главное-то всё происходило как раз-таки в Глыбах.

– Это интересно, – задумчиво произнёс Миронов.

– А то, – воодушевился дядя Гена. – И это не конец истории, – он два раза гортанно крякнул и покосился на капитана.

– Что-то ещё случилось?

– Я уверен, что всё равно ты мне не поверишь, – он театрально махнул рукой.

– Отчего же?

– Да я вон Лёшку, участкового-то, пытался заинтересовать. Так тот и ухом не повёл. Шкептик.

– Сейчас важна каждая деталь, – деловито произнёс Анатолий Борисович. – Даже несущественная или кажущаяся на первый взгляд фантастической.

– Вот вижу, капитан, у тебя профессиональный подход. Лёшке бы поучиться, – дядя Гена вздохнул. – Тогда слушай. Через три дня, когда сняли оцепление и похоронили погибших якобы под завалами, я, набравшись смелости, – мужчина щёлкнул себя по горлу, – сделал вылазку на озеро. Там имелись явные следы взрыва. Солдатики, которых нагнали, постарались, конечно, на славу, вычистили всё, что могло бы указать на крушение какого-нибудь аппарата. Но деревья были порублены, и торф продолжал кое-где дымиться. И что бросилось мне в глаза прежде всего – озеро сделалось совершенно другим. В два раза шире оно стало. И мельче тоже в два раза. Ни о какой рыбалке, понятное дело, и речи не могло быть. Ни растительности по берегам, ни признаков присутствия рыбы. Исчезла вся рыба так же, как и голуби на пожарной вышке. Но появился зверь совсем другого масштаба… – дядя Гена нахмурился, и в этот раз в выражении его лица не было ничего наигранного. – Мутант.

Я рассказывал Миронову об этой теории, которую распространял по деревне дядя Гена. Капитан, насколько я мог понять, отнёсся к ней столь же скептически, сколь и я. Однако Анатолий Борисович никак не выказал при разговоре с дядей Геной своего ироничного отношения. Да и было ли оно ироничным на самом деле? Может быть, мне просто самому хотелось так думать.

– Это я так, – продолжал мужчина, – про себя называл. Мутантом в прямом смысле слова зверь, может, и не был. Скорее оборотнем. Да-да. По виду – волк. Волков-то у нас и отродясь не водилось. А тут вдруг появляется, в основном по ночам. Здоровый такой, и шерсть у него светится бледно-голубым. Не ярко, а так, будто туманом обволакивает и зыблется. Я в ту ночь первым его увидел. Стоит посреди тропинки и смотрит. Первый раз в жизни я понял, что значит выражение «волосы на голове дыбом встали». Встали, капитан. Как намагниченные. Остолбенел я и с места сдвинуться не могу. А этот… зверь этот медленно так направляется ко мне, голову опустил, исподлобья смотрит и землю нюхает. Ну, думаю, смерётка моя пришла. Молюсь про себя, говорю Михалычу – жди, мол, скоро вместе на рыбалку на том свете ходить будем. И в тот момент хрустнуло что-то справа. Не знаю, может, и не хрустнуло, а живое существо голос такой подало скрипучий. Мутант этот дёрнулся и тут же бросился с тропы в лес в направлении этого звука. Не знаю, сколько я ещё простоял на одном месте. Может, минут двадцать. Когда ходить смог, едва до дома доплёлся. Стал рассказывать нашим, и оказалось, что не я один это странное существо видел. Так близко, правда, оно ни к кому не приближалось, но издалека наблюдали. А потом с Фёдором на болотах история эта приключилась. Знаешь?

– Слышал, – кивнул Миронов.

– Вот. Это тебе, капитан, не шутки.

– И что же с оборотнем этим потом?

– А ничего. В августе устроили наши на него охоту. Неделю выслеживали. Но тот словно в воду канул. Ни следов, ни какашек волчьих, ни клочка шерсти. Многие тогда посчитали, что мы – те, которые наблюдали мутанта, – сговорились и брешем. На том всё и закончилось. Пока вот не случилось что-то на почте. Взбудоражило местных. Но, как выяснилось, это совсем другое. Хоть вы и молчите, а люди-то ведь не дураки. Что знают двое, то знает свинья.

Здесь дядя Гена со своим афоризмом зашёл, пожалуй, на территорию Миронова. Тот оценил эту его фразу, но на том посчитал разговор исчерпанным. Что-то важное и полезное он для себя явно почерпнул, потому что вид у него, когда он направился уже к дому Марины, был довольный.

К Марине он решил заглянуть не для того, чтобы подтвердить или опровергнуть историю дяди Гены. Для этого визита имелись совсем иные причины.

Марина, закончив убираться на почте, копошилась в огороде, воспользовавшись тем, что перестал моросить дождь. Увидев капитана, она во всей полноте продемонстрировала перед ним свой усталый вид, но Миронов оказался настойчив. Ей пришлось пригласить его в дом, поскольку она опасалась и без того неуместных толков о том, что привадила к себе очередного мужичка, тем более, на её взгляд, такого неказистого. В доме было спокойней – никто не видел, когда Миронов заходил за калитку. Это и капитану было на руку, потому что разговор он наметил весьма серьёзный.

– Я, Мариночка, вот по какому поводу, – начал капитан. – Поговорил ещё раз с Верой, и получается, что она толком-то и не видела, что происходило в комнате выдачи в тот момент, когда вы там оказались. Поначалу я сомневался, полагал, что она просто боится наговорить чего лишнего. Но теперь понимаю, что так всё и было.

– И что из этого? – спросила Марина.

– Из этого получается, что ваши свидетельства приобретают особенное значение.

– Так я всё уже рассказала. Два раза.

– Понимаю-понимаю. Но позвольте остановиться сейчас на более мелких деталях.

– На каких ещё таких деталях?

– В ходе расследования выяснилось кое-что существенное. И в новом свете становится не вполне ясно, каким образом мужчина, взявший вас в заложницы, смог получить доступ к чужой ячейке.

Теперь Марина поняла, куда клонит Миронов. И её охватил ужас. К этому разговору она оказалась не готова, посчитав, что больше уже не придётся возвращаться к подробностям того утра. Она слегка побледнела, и её глаза забегали, будто выискивая на полу защитный амулет, который убережёт её от упрямого капитана.

– Итак, – заметив этот блуждающий взгляд, чуть повысил голос Миронов, – банковская ячейка была защищена кодом и вызывалась из депозитария по отпечатку пальца её хозяина. Допустим, этот мужчина – ещё раз напомню, что ячейка принадлежала другому, – мог узнать код. Но каким образом он смог бы справиться с отпечатком? Ведь не палец же чужой он будет носить в кармане?

После этой последней фразы Марине сделалось дурно. Она едва держалась на ногах.

– Да вы присядьте, Мариночка. Разговор будет ещё долгим.

Марина в бессилии плюхнулась на табуретку и закрыла лицо руками. Она поняла, что сопротивление бесполезно. Миронов каким-то образом узнал всё о пальце. И пришёл не к кому-нибудь, а именно к ней. И Марина заплакала.

– Мариночка, – на этот раз ласково произнёс Миронов. – Не убивайтесь вы так. Ничего страшного не случилось.

– Ага, – не убирая ладоней от лица, запричитала Марина. – Как же. Не случилось. Меня теперь арестуют? Посадят? – она убрала руки и посмотрела на капитана сверкающими от слёз глазами.

– Да бросьте. Кто вас посадит? Когда вы мне расскажете обо всём, то знать будем только мы. Это важно для дела. Ну какой прок будет в том, что вас арестуют? Все люди совершают ошибки. Главное, вовремя успеть их исправить. И теперь у вас появился такой шанс. Обещаю вам, что всё останется между нами.

– Ну хорошо, – шмыгнула носом Марина. – Если уж обещаете…

– Слово офицера даю.

– В общем, выбросила я его, – тут же соврала Марина.

– Что выбросили? Палец?

– Да. Всю жизнь меня эта гадость преследует. С самого детства.

– В каком смысле?

И Марине пришлось повторить ту историю, которую она мне рассказывала в ночь нашего с ней дежурства. Меня она не сдала. Но Миронову больше был интересен вовсе не палец, о наличии которого он догадался в тот же день, когда узнал, кому принадлежала ячейка. Его интересовало что-то другое.

– Это всё? – спросил он, когда Марина поведала ему историю с пальцем.

– Всё.

Он вздохнул, снял очки и стал протирать их тряпкой, громко сопя носом.

– А мне, Мариночка, – промолвил он спустя минуту, – кажется, что не всё.

Марина пожала плечами. Она уже совладала с собой и была готова на любые пытки.

– Вы ещё подумайте хорошенько, – капитан встал со стула и достал из кармана недавно сделанный дядей Геной ключ от отделения. – Может быть, вам удастся вспомнить ещё что-нибудь более мелкое. Такое мелкое, ну прямо как жемчужинки в ваших серьгах.

Марина ничего на это не ответила. Она внимательно всматривалась в лицо капитана, будто только что увидела его первый раз.

– Вот возьмите, – Миронов протянул ей ключ.

– Что это?

– Ключ от отделения.

– И зачем он мне?

– Знаете, у нас там такой бардак. Мы с Алексеем совсем замотались с этим дурацким делом. Цветы не политы, кругом грязь и пыль. Полный, Мариночка, кавардак. Я даже думаю, что в таком-то бардаке могло затеряться что-нибудь мелкое, но очень важное для следствия. Понимаете?

– Не совсем.

– Вы, конечно, не обязаны. Но если вдруг захотите оказать нам с Алексеем помощь, то не в службу а в дружбу, наведите там порядок. Как вы это умеете. Глядишь, чего-то и отыщется потом среди всей этой неразберихи. Это очень помогло бы нам с Алексеем. Очень.

Марина взяла ключ и больше не стала задавать никаких вопросов.

Миронов постоял ещё минутку, потом улыбнулся, попрощался и вышел из дома.

Марина только через пять минут поняла, что она одна и капитана давно нет.

Глава одиннадцатая

От Первоуральска до Билимбая я добрался на электричке за пятнадцать минут.

Погода здесь стояла солнечная и не жаркая – градусов двадцать.

Почти двое суток болтания в вагоне заразило меня морской походкой. Я представлял себя со стороны, и мне было смешно. Вообще, настроение моё странным образом становилось с каждой минутой всё лучше. И это не сулило ничего хорошего.

У первого человека, который встретился на пути, я спросил, где находится нужная мне улица. Он описал мне незамысловатый маршрут, а потом долго смотрел вслед, может быть, желая удостовериться, что я сверну в правильном направлении.

Дом Гарина располагался в самом конце улицы Маяковского, упирающейся в лесной массив – голубенькое приземистое строение, явно нуждавшееся в ремонте. Когда я попытался зайти в калитку, навстречу из глубины двора выскочила лохматая собака, громко залаяв и загремев железной цепью, которой была привязана к чему-то, скрытому за кустами. Через минуту появился и сам хозяин.

Щурясь на яркое солнце, он сделал несколько шагов от крыльца и, поняв, что за забором незнакомец, остановился.

– Вам кого? – настороженно спросил он.

– Мне Гарина Константина Георгиевича. Это вы?

– А по какому вопросу?

Я достал из кармана удостоверение и потряс им в воздухе.

– Я лейтенант Лазов, участковый. Хотелось бы задать пару вопросов.

Было заметно, что мужчина насторожился ещё сильнее.

– Минуточку, – сказал он и прикрикнул на не унимающегося пса.

Потом снова зашёл в дом.

Я простоял целую минуту, ожидая когда он выйдет. И спохватился только тогда, когда послышался шум на задней стороне двора. Снова залаял пёс, но как-то удивлённо и махая пушистым хвостом.

Я бегом обогнул дом и успел заметить, как в лес забежал человек, ростом и телосложением похожий на того, с кем я разговаривал минуту назад.

– Да не может быть, – проворчал я. – Вот же идиот.

Я кинулся вслед за убегавшим. Разумеется, когда Гарин увидел чужака на пороге, да тем более размахивающего каким-то служебным удостоверением, то он тут же решил сделать ноги. Не просто же так он скрывался в Билимбае, купив дом у самого края леса. Ну а как мне ещё было его достать? Прокрасться ночью в дом и приставить к горлу кухонный нож? Я предполагал, что разговор получится не из лёгких, но не думал, что он даже не успеет начаться.

Бегал я, благодаря зимним лыжным прогулкам, неплохо. Мне не составило большого труда догнать Гарина уже метров через сто после его старта. Вот только опасался, не станет ли он стрелять. Здесь, наверное, в каждом доме имелось ружьё. А если Гарин столь осторожен, то тем более должен был обзавестись на крайний случай оружием. Но мной руководили уже инстинкты. Мысль текла сама по себе, а тело совершало чисто механические движения.

Я толкнул Гарина в спину. Он согнулся, сделал несколько широких шагов вперёд, но не смог удержать равновесие и со всей дури врезался головой в сосну. Упал. Повернулся ко мне лицом и выставил вперёд руки. Оружия при нём, слава богу, не оказалось. Видимо, я застал его в тот момент, когда он абсолютно не был готов к непрошеным гостям и действовал поэтому не вполне обдуманно.

– Да что ж ты творишь-то, Гарин! – нависнув над ним и убирая от себя его руки, закричал я.

От удара о дерево он находился в нокдауне. В глазах его я не увидел ни одной мысли. Он просто махал руками и пыхтел, брызгая на меня слюной.

– Да успокойся же ты! – Я смог наконец добраться до воротника его куртки, приподнял так, чтобы он смог опереться спиной о ствол дерева, и несколько раз потряс. – Слышишь? Успокойся.

Я снова достал удостоверение, раскрыл его и поднёс к лицу Гарина.

– Вот видишь? Читай. Участковый. Лазов. Из Перволучинска.

– Участковый? – немного придя в себя, Гарин внимательно посмотрел на удостоверение. – Какого чёрта?

– А ты какого чёрта подрапал?

– Чего ты хочешь?

– Просто поговорить.

– О чём? Соседи жалуются на шум?

– О том, что случилось в карьере в восемьдесят третьем.

– Так я и думал. Потому и убегал.

– Чего ты боишься? Я действительно просто поговорить приехал. Не враг я тебе. Ответишь на пару моих вопросов – и я уеду.

Гарин сплюнул и скривился в грустной усмешке.

– Фамилия мне твоя знакома, – сказал Гарин. – Где-то я её уже слышал. Ну да. Вспомнил. Сын, что ли, Константина?

– Да. Он работал у тебя на карьере.

– Вот, значит, в чём дело. Правду хочешь найти?

– Хочу.

Гарин замотал головой.

– Не думаю, что получится, – сказал он.

– Это уже мои проблемы.

– Ладно. Как знаешь. Чего ты хочешь услышать?

– Что на самом деле произошло на карьере?

– Ничего.

– А подробнее?

– Я и говорю, что ничего. Никакого оползня не было. Вообще ничего не было. Случилось что-то в другом месте, в Глыбах.

– Допустим, – промолвил я. – Но как там оказался мой отец и ещё семь человек? Это ведь вся бригада?

– Вся. Не знаю, какого лешего им вздумалось переться на ночь глядя на озеро. Причём прихватив с собой целый «КамАЗ» и экскаватор. Не рыбу же половить хотели. Когда я уезжал вечером в город, всё было спокойно. Только на утро, когда вернулся, застал в вагончике одного Козырева. Он был до смерти напуган. Дрожал весь и нёс какую-то ахинею. Кроме него, никого больше из рабочих в карьере я не нашёл.

– А что именно он говорил?

– Что-то совершенно бессвязное. Типа «расплавил», «часы», «огромный» и ещё что-то, я не старался запоминать. Даже и эти слова, возможно, я придумал задним числом.

– Часы? Он говорил про часы?

– Да. Потом появились эти.

– Кто?

– Думаю, из какой-то секретной службы. Может, из КГБ. Не знаю. Но точно не из простых. Оцепили карьер. Ещё один отряд отправился в Глыбы. Меня допрашивали. Но я-то совершенно ничего не знал. Потом вывели меня из вагончика, а к Козыреву туда зашёл главный. Допрашивал его лично. С пристрастием. Я слышал, как кричал Николай. Потом… Я закурю?

– Кури.

Гарин достал из кармана пачку, дрожащими руками подцепил сигарету и чиркнул спичкой.

– Потом главный этот выбежал из вагончика. Вся форма была забрызгана кровью. А в руке держал отрубленный палец.

– Козырева?

– Да. Сел в машину и уехал в сторону Подков. В вагончике с Николаем остались двое солдат. До этого они о вертолёте каком-то разговаривали, который разбился. Думали, я не слышу. Но слух у меня хороший.

– О каком вертолёте?

– Не могу утверждать точно, но, возможно, как раз в Глыбах и рухнул ночью в озеро военный вертолёт. Говорили, что погиб только пилот, а четыре человека выжили. Это объясняло бы, зачем бригада отправилась с техникой к озеру. Но всё это я мог запросто притянуть за уши. Просто обрывки разговора. О Глыбах не было сказано ни слова.

– И что дальше?

– Дальше… Когда те двое зашли в вагончик, все остальные – четыре человека – разбрелись по периметру. А мне сказали сидеть и ждать. Не знаю сколько времени прошло. Может, минут пять или десять. В вагончике началась возня. Потом раздались выстрелы. И оттуда выбежал Николай. Без большого пальца на правой руке. На левой болтались наручники. У него был автомат. Он зыркнул на меня. Я думал, сейчас пристрелит. Но нет. Потребовал у меня ключи от моей «Волги». Я, разумеется, отдал. И он тоже умчался в Подковы вслед за этим главным. Прибежали тогда солдаты с периметра. Но было уже поздно. И транспорта никакого в карьере больше не оказалось. База их, судя по всему, располагалась в Глыбах. Они своим ходом отправились в деревню, оставив меня одного. Ну, я и сбежал тогда. Правда, нашли меня на следующий день. Пригрозили, что если язык распускать стану, то окажусь за решёткой. Свалили на меня несуществующий оползень, дали условный срок и совсем закрыли карьер. Я развёлся с женой, потому что переживал за безопасность семьи, и уехал куда подальше, чтобы найти меня было не так просто. А в последнее время расслабился. Даже к своим в Перволучинск недавно съездил. Времена, думал, переменились, забылось всё. Только полагаю, что ошибся на этот счёт. Времена никогда не меняются. Только люди. На место старых злодеев приходят новые. Если я тебя заинтересовал, то, уверен, найдутся и другие интересанты. И вообще, зря ты в это дело влезаешь. Мне жаль твоего отца, но время не повернуть вспять.