Непрожитое детство

Тут всем есть, что рассказать…

Начало

*ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: Произошедшая в семидесятых годах ХХ века сексуальная революция пристрастила широкие массы молодежи к наркотикам, во всем мире девушки и юноши отринули многовековые религиозные нормы, это время стало пиком публичного эротизма. Постепенно сексуальность довели до гротеска, вывернули наизнанку. В конце двадцать второго века большинство женщин выглядели мужественно, большинство мужчин – изнеженно и порочно. Однополые браки были более распространены, чем межгендерные.

В русском языке женский род сделался главным. Если подразумевалось сообщество людей, куда входили и женщины и мужчины, употреблялся женский, а не мужской род.

Осенью 2184 года на обновление системы госбезопасности были потрачены пятнадцать миллиардов рублей – сумма колоссальная. Летом того же года в Москве из-за торфяных пожаров вырубилась станция бытового обеспечения. Пять дней специалистки пытались наладить ее функционирование. За полгода до этого у работающего населения страны был изъят дополнительный налог на защиту от природных катаклизмов. Пять дней с исторической точки зрения – ничто, но с точки зрения современной обывательницы – катастрофа, скандал, грозивший изменениями в судьбах сотен чиновниц, служительниц и работниц. В северном районе, где случилась авария, жили члены правительства, финансовая элита и звезды шоу-бизнеса, совсем не привыкшие испытывать дискомфорт. Пища им подавалась, как только понижался уровень сахара в крови. Рельефные мышцы накачивались в фитнес-капсулах. Вокруг них круглосуточно сновали живые служанки и роботы, готовые исполнить любую их прихоть. И эти небожительницы пять дней существовали без света и воды. Конечно, большинство из них покинули московские квартиры и перебрались в загородные дома, но это воспринималось как вынужденное неудобство. Весь мир был поражен, что такое банальное происшествие, как торфяной пожар, выбило станцию, защищенную хитроумнейшими машинами, за исправной работой которой следил непогрешимый искусственный разум последнего поколения. Мир казался четко устроенным, стихии – ручными. Но вот в богатейшем городе, в самом дорогом округе случилась поломка, на пять дней парализовавшая целый район. Конечно, этот случай не унес жизни людей, было всего лишь неудобно. Но удобство в современном мире – это смысл жизни. Тогда во всем обвинили американских нелегальщиц, якобы устроивших террористический акт. По всей стране прошли процессы, кого-то сплавили на Арийские острова, кого-то заставили стать подопытными организмами, над которыми проводили медицинские опыты для блага человечества. Россиянок охватила тревога, случилась массовая депрессия. Казавшийся стабильным мир дрогнул. Хотели прибегнуть к приему госпожи Сеньоль, но посчитали, что это экономически невыгодно. Из страха гражданок можно извлечь новые прибыли, разработать систему автономных станций на случай непредвиденных обстоятельств и продавать ее за немалые деньги.

Почившая госпожа Сеньоль стала президентшей бескрайней страны в тридцать семь лет. За два десятилетия правления она сделала Россию передовой державой. Ее жесткость, ум и изворотливость настоящей политикессы наводили ужас на коллег-мужчин, но она подарила стране незыблемый закон и заставила всех дееспособных гражданок принять прививку демократии.

14 октября 2155 госпожа Сеньоль произнесла речь в честь собственного дня рождения, в которой убеждала россиянок, что такой депрессивной, ленивой, деградирующей нации должна помочь современная наука. Ее речь, отрывки из которой заучивают школьницы наизусть, совершила переворот в сознании людей. Ни одной политикессе ни до, ни после нее не позволялось так открыто обличать русский народ, конечно, хмурый, пьяный и хамоватый, но не лишенный идеи собственного величия. Госпожа Сеньоль была наделена невероятной харизмой и волей дальновидной стратегши. После речи 14 октября большинство россиянок послушно явились к медицинским станциям. На гражданок, не желающих прививаться добровольно, произвели облавы.

После прививки демократии россиянки стали более дисциплинированными. Им внушили, что в России можно рассчитывать на справедливость, мелкие собственницы – оплот государства, богатые люди – не враги, а честные гражданки, с которых надо брать пример. Закон един для всех, неподкупен и неизменен. Воровство – зло. По сути, госпожа Сеньоль совершила почти религиозную реформу и в кратчайший срок приучила все население страны к цивилизованным, демократическим ценностям, правда отнюдь не цивилизованным демократическим способом.

На вершине, широко раскинув руки, стояла абсолютно голая белая женщина. Она смотрела на бурлящий, плюющийся лавой кратер вулкана. Это было подвижное, полное энергии зрелище – лава текла неумолимо, пожирая все на своем пути. Огненная река заглатывала цветы, деревья, валуны. Воздух был тяжел от пепла, горяч и волнующ.

Глаза Екатерины светились азартом, тело было наполнено силой. Она вдыхала жадными ноздрями воздух, пахнущий гарью и опаленной травой. Незатейливые полевые цветы гнулись к ней, будто прося защиты. Екатерина сопротивлялась собственному страху, заставляя себя глядеть на бушую стихию.*

* ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: В 2183 году для борьбы с паническими атаками были придуманы карманные визуализации страхов. При легком нажатии на шершавый шарик перед человеком разворачивалась абсолютно правдоподобная картина заданного им страха. Называлось это устройство «Хрупкость бытия».

Екатерина подумала о предстоящем дне и хищно улыбнулась. Она натянула на себя одежду. По внутренней сети пришел запрос на разрешение трансляции городских новостей. Она разрешила трансляцию. В ушах прозвучал звонкий, выпуклый голос ведущей:

– Наконец-то принят закон о свободных курах! Демократия в который раз доказала свою абсолютную власть в нашем государстве! Теперь куры смогут во всю ширь расправлять крылья в клетках, перед тем как снести яички! – тараторила она.

Загремела помпезная музыка, эмоционально поддерживающая мысль о том, что курица имеет право жить свободной птицей. Екатерина убавила звук. Но ведущая не унималась:

– В парламенте обсуждается вопрос о дополнительных госсубсидиях для отечественной порноиндустрии. В последние месяцы порноиндустрия находится в глубочайшем кризисе из-за нелегальных работниц и работников, прибывающих с Арийских островов! Они предлагают интимные услуги по более дешевым тарифам, сбивающим рыночную стоимость. Власти озадачены, как пресечь контрабандные порноуслуги.

Екатерина выключила радио и направилась к краю поля, где ее ждал везделет.

Войдя в зал суда, Екатерина сразу почувствовала пульсирующее возбуждение публики. Люди нарядились и нервничали, предвкушая пикантные подробности процесса. Напротив входа висел огромный живой портрет госпожи Сеньоль. Лицо с заостренным подбородком, отсутствием носа, раскосыми глазами решительно нельзя было назвать красивым. Госпожа Сеньоль была одета в лаконичный костюм. Ее шею украшала нитка прекрасного жемчуга. Эта дама изменила историю целой страны и повлияла на историю мира. Нарисованная госпожа Сеньоль хлопнула в ладоши. Зал затих.

В креслах истиц расположились дети – от самых маленьких до подростков. Детские взгляды испуганно катались по залу, ища поддержки. От волнения кто-то тихонечко плакал, кого-то тошнило… Среди истиц выделялся юноша лет шестнадцати – Николай, сочные губы на худой желтой физиономии. Соседом Николая был Игорь – молодой человек с лицом поэта. Такие обычно не нравятся сверстницам, зато находят душевный отклик у дам, напоминающих капустные кочаны в апреле – вроде бы и съедобные, но уже бледные и подвядшие. Екатерина защищала интересы детей, она была обвинительницей.

С боку у окна под стеклянным колпаком на скамье подсудимых сидела пара – старик со старухой. Валентина и Сергей Бирюзовые. Они обвинялись в изнасиловании и зверском избиении тринадцатилетней приемной дочери. А по виду ведь и не скажешь. Сидят себе с серебристыми, кружевными головами. Глаза ясные, тихие. Вруны! Звери! Чистые звери! От девочки живого места не оставили, всю изодрали, изуродовали, и теперь она в коме…

Екатерина набрала в легкие воздуха, поднялась и заговорила. Даже поток холодного синтетического воздуха, бившего из кондиционера прямо ей в шею, не мог охладить пыл обвинительницы.

– Госпожа судья, уважаемые присяжные заседательницы, внимательно изучив детали дела и предоставив, на мой взгляд, неопровержимые доказательства вины подсудимых, я, как ни странно, настаиваю не на смертной казни, а на пожизненном заключении в заведении для душевнобольных с принудительным лечением. Да, наше гуманное государство жестоко преследует сексуальные извращения, совершаемые над несовершеннолетними женского пола. Такие преступления отдают средневековой жестокостью, напоминая нам о темных временах, когда представительницы женского пола повсеместно подвергались сексуальным домогательствам и насилию. Когда женщина была придатком мужчины, материально и духовно от него зависимой. Когда женщине отводилась жалкая роль матери, воспроизводительницы человеческого рода. Когда женская жизнь была бессмысленна вне репродуктивной деятельности. Насильно брать женщин было неким ритуалом, демонстрацией мужской силы. В наше время подобное выглядит противоестественным, невозможным актом. Великая госпожа Сеньоль ввела смертную казнь для тех, кто посягает на женскую сексуальность. Сейчас женщина – главенствующий член общества! Женщина не обязана нравится и привлекать мужскую особь. Тем ненормальнее выглядит в глазах современного общества акт насилия над женщиной!

Присутствующие на процессе прониклись страстностью обвинительницы. Присяжные перестали ждать обеда. Самые маленькие истицы ничего не понимали, но завороженно слушали, и даже скулившие электронные собаки не могли отвлечь их от выступления Екатерины.

– Так вот, скрупулезно исследовав характер подсудимых, я пришла к выводу, что для них самым страшным наказанием станет каждодневное обязательное напоминание о свершенном преступлении, а вовсе не предписанное законом умерщвление. Жизнь с сознанием совершенного зверства станет для них пыткой. Каждое утро взирать на развернутую инсталляцию своего преступления – это ли не возмездие! Это ли не железная хватка Немезиды!

Зал окутала тишина. Было слышно, как в окно вливается осень.

Екатерина обернулась на портрет президентши. Великая женщина в раме одобрительно кивнула. Старик со старухой повесили головы. Судья долго смотрела перед собой, а затем, так и не сфокусировав взгляд, сказала скрипучим голосом:

– Господа присяжные, суд рекомендует отложить вынесение приговора на завтра.

– Ах! – разнеслось по залу.

Судья поднялась и направилась к выходу. Присяжные, свидетельницы, журналистки и праздные наблюдательницы стали покидать помещение. Фигура судьи исчезла за дверью служебной комнаты. Екатерине ничего не осталось, как подчиниться. Но она была возмущена – только белые могут проявлять такую возмутительную нерешительность! Если бы судья была китаянкой или арабкой, все было бы иначе! Белая сытая цивилизация погибла еще в двадцать первом веке!

Правда и сама Екатерина была белой, но с детства она вращалась только в хорошем темном обществе и многому там научилась. Она умела настаивать на дружбе, и вскоре к ней привыкали, переставали обращать внимание на постыдный белый цвет ее кожи.

Среди выходящих из зала суда Екатерина заметила двух казенных женщин. Одна высокая и тощая, вторая – приземистая и толстая. Обе латиноамериканского происхождения.

Кто-то щелкнул языком, Екатерина обернулась. На нее пристально смотрел незнакомый хорошо одетый джентльмен. Его черная кожа лоснилась расовым превосходством. Екатерина припомнила, что господин является главой министерства по надсмотру за нравственностью белых. Поговаривали, что высший эшелон министерства обладает внедренными телепатическими способностями. В голове Екатерины промелькнула дикая мысль: а вдруг он сейчас схватит ее за руку и потащит в участок, где ее будут допрашивать другие чернокожие дамы и господа. Они предъявят обвинение в оскорблении темнокожих, отберут адвокатскую лицензию, и ей придется, как и большинству белых, встать в бесконечный лист ожидания грязнорабочих. Скорее всего, ей достанется работа по ухаживанию за роборабами, а всем известно, как опасно обслуживать роботов подгруппы ОZ-2, обеспечивающих детоксикацию почвы в особо загрязненных районах. Токсичные вещества не страшны для их титанового напыления, но обслуживающие их люди после такой работы живут недолго. Сначала их кожа становится чувствительной, потом покрывается сыпью, еще через время – коричневой коркой. В один прекрасный день неэластичная корка лопается, и больная просыпается в теплой луже собственной крови. Конечно, есть роботы, ухаживающие за роборабами, но это только в богатых темных районах, а так дешевле использовать безропотную белую силу.

Черный господин вплотную подошел к Екатерине и раздвинул губы в улыбающийся квадрат. Два передних зуба поблескивали.*

*ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: Звезды шоу-бизнеса, солнечные магнатки и просто стареющие толстосумки заказывали себе бриллиантовые или платиновые зубы, а иногда в свои монтировали драгоценные инкрустации.

– Не о том думаешь! – Черный господин схватил Екатерину за зад. Она инстинктивно дернулась.

Старый филин весело заухал и двинулся к выходу, утянув за собой удушливый запах пачулей. Уже в дверях обернулся, блеснул бриллиантовым зубом и исчез.

Щеки Екатерины пылали от стыда, хотелось догнать нахала и отвесить ему оплеуху. Но она понимала, что этот господин может ей сильно навредить. Конечно, по закону Екатерина имела право подать на него в суд, но подобные жалобы месяцами бродили по электронной сети, отсылаемые с одного судебного ящика на другой… И вдруг однажды, когда ты уже и думать забыл об обидчице, тебя вызывали в суд. Тебе задавали вопросы, много, много коварных вопросов. Тебя направляли пройти «публичную медкомиссию», где в каждую твою щель залезало несколько научных светил, которые не могли прийти к единому мнению. И в конце концов, тебя возвращали обратно в суд, где тебя раздевали, но уже перед присяжными. Те фыркали, подшучивали над тобой – конечно же, в рамках закона, – а ты стояла голая, приниженно улыбалась, и капающий пот смывал с тебя остатки человеческого достоинства. После долгих прений присяжные постановляли, что твое белое тело не может являться объектом сексуального вожделения для темной женщины или мужчины. Тебя обвиняли в неуважении к суду и даче заведомо ложных показаний. А там штраф или исправительные работы. Белый человек всегда окажется виновным перед темным.

Внизу в большом стеклянном холле Екатерина наткнулась на лежащую на полу женщину. Капюшон закрывал лицо незнакомки. Екатерина нагнулась к ней.

– Вам плохо?

– Нет, прекраснейше. Просто нравится валяться на полу и корчиться от боли, – голос незнакомки был старчески хрупким.

– Я могу вам помочь?

– Денег дай.

– Сколько?

– Много.

Екатерина выписала электронный чек на две тысячи рублей – сумму огромную. На эти деньги незнакомка могла сделать дорогостоящую операцию, если в ней нуждалась.

– Грехи искупаешь?

– Успех покупаю.

Две темные фигуры, одетые в черную кожаную униформу с металлическими вставками, стояли за колонной и наблюдали за Екатериной. Это были те самые латиноамериканки из зала суда. Косые тени ложились на их некрасивые встревоженные лица.

– Почему датчик не работает? – спросила высокая.

– Сдала на профилактику. Все законно, – ответила Толстушка, и в ее взгляде промелькнула нежность.

– А бомжиха на полу?

– Сейчас сниму с датчика показания.

– Давай, давай, действуй! – рявкнула старшая.

Высокая – Василиса – водила пальцем вдоль ложбинки фальшивой мраморной колонны. Ее подчиненная считывала информацию с датчика бомжихи.

– Ну? – спросила Василиса.

– Старуха из дома престарелых. Больна, четвертая стадия рака. Бездетна. Увлекается наркотиками.

– Ладно, глаз с Екатерины не спускай. Прощупай соседей. Всегда найдется готовая выполнить гражданский долг.

Лицо высокой милиционерши зашевелилось, силясь улыбнуться, от этого сделалось еще более уродливым.

– Заставим. Может, напрямик к детям? – Толстушка подняла на старшую выцветшие, липкие глаза.

– Ага, еще не хватает разбираться с комиссией по ущемлению прав несовершеннолетних!

– Так белые сиротки! Кому до них дело!

– Дура! Лишь бы повод нашелся. Вспомни махинации с премиями, – Василиса избегала местоимений. От этого ее речь была порою непонятна.

– А может, твоя мама что-нибудь перепутала? – прошептала Толстушка.

– Чего?

– Про сыворотку? Вася, к концу жизни она совсем того… – маленьким голосом сказала Толстушка и улыбнулась рыхлыми губами.

– Молчать!

Толстушка затихла.

– Надо еще к судье заглянуть и вызвать на разговор, – примирительно добавила старшая.

Екатерина вошла в больничную палату Эльзы – девочки-подростка, в изнасиловании которой обвинялись супруги Бирюзовые. Обыкновенная комната с двумя подвесными кроватями. Одна из которых была свободна, а на другой лежала Эльза, вся утыканная блестящими трубками. Екатерина с нежностью посмотрела на девочку. В лице Эльзы сочеталась детская звонкость и уже взрослая грусть.

Немного отдохнув и съев таблетку жаркого, Екатерина достала одноразовую губку. Она быстро омыла тело с едва оформившимися грудями и светлым пухом внизу живота. Эльза была хороша. Екатерина невольно залюбовалась чужим началом жизни.

– Какая ты красавица! Шея тонкая, гибкая. Плечи плавные. И у тебя чудесный овал лица – сердечком.

На полу Екатерина заметила пожелтевший, ветхий лист – фрагмент статьи из старинной, еще бумажной газеты с фотографией незнакомого мужчины. На подушке – голова явно неживого человека. В лице отрешенность и опустошенность, черты словно стерлись. В статье говорилось, что неизвестный папарацци подкупил медбрата, пробрался в палату великого режиссера Феллини и сделал посмертное фото мастера. Автор статьи утверждал, что вся Италия возмущалась актом вандализма, учиненным над ее любимцем и гением. Автор обвинял папарацци в преступном неуважении к частной жизни. Екатерина видела несколько фильмов Феллини. Ленты походили на ожившие живописные полотна. Феллини поражал своими женщинами с обильными грудями, иронией и тайной. Екатерина удивилась, что автор статьи порицает вторжение в частную жизнь, вернее в смерть. В двадцать втором веке понятия частной жизни не существовало. Все, в том числе гении, жили под прицелом камер, прослушиваемые, прощупываемые. Это стало нормой, поддержанной страхом перед терактом со стороны Белого Братства.

– Смерть, – Екатерина произнесла вслух это ледяное слово.

Три года назад везделет ее сына Степана взорвался. Если бы теракт или двухтысячный «Мерседес» с богатой африканкой, опьяненной шампанским и кайфалином…* Тогда картина мироздания была бы ясна: одним все – цвет кожи, вседозволенность, купленная бесконечность жизни, другим могила длиною в два метра… Но нет, в Степушку влетел старикан с заикающимся взглядом. Екатерине пришлось его навещать, он попал с инфарктом в больницу – так бедняга разволновался…

*ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: Кайфалин – наркотик последнего поколения, воздействие более яркое, чем у кокаина, и без неприятных последствий в виде хронического насморка. Привыкание – психическое и физическое.

Екатерина так и не научилась отчаиваться, ненавидеть жизнь и получать удовольствие от злости. А как было бы красиво горевать днями напролет, напоминая себе о материнском сухостое… Вместо этого Екатерина переехала из Москвы в Калининград, устроилась штатным юристом на пивоваренный завод, хозяин которого, китаец-полукровка, еще и ухаживал за ней. А теперь перед ней лежала девочка из подшефного детского дома и дарила надеждой – адвокатесса хотела удочерить Эльзу. Именно по этой причине Екатерина защищала интересы детей бесплатно.

Что-то в этом как бы очевидном деле было неправильно, мутно. И как Екатерина ни пыталась заглушить внутренний голос, обращаясь к надежности фактов, она не могла успокоиться. Она тщательно перебирала доказательства вины приемных родительниц. Все без исключения дети показали на них. Под ногтями Валентины и Сергея были найдены частицы кожи и крови девочки. Медэкспертиза подтвердила, что в вечер преступления у приемного родителя был оргазм. Но однозначность фактов не могла остановить чего-то, поднимающегося снизу живота и жалящего сердце ночными кошмарами.

Екатерина схватила сумку и выбежала из палаты.

В узком больничном коридоре раздался шепот удаляющихся шагов.

В палате Эльзы все было прибрано. Предметы стояли ровно, как на параде. Часы оттикивали время. В отличие от людей, время никуда не спешило и никогда не опаздывало. В нем растворялись культы и культуры, погибали цивилизации, исчезали мириады человеческих жизней, а оно беспощадно продолжало свою работу.

Губы девочки разомкнулись, приглашая жизнь внутрь. Эльза прикоснулась взглядом к окружающему миру… Но палата оказалась пуста. Никто не схватил ее за руку, не позвал медсестру, а всегда работающий компьютер не различил мимолетное возрождение жизни.

И девочка опять погрузилась в забытье…

Сидя в везделете, Екатерина делала заметки, диктуя свои мысли рабочему компьютеру – тоненькому планшету размером с ладонь.

– Родительницы Эльзы явно что-то скрывают – только вот что? Может, еще более тяжкие преступления? А может, и собственную невиновность? Их дети рано научились врать. В прошлом многие из них имели преступный опыт. Увечили, истязали, продавали собственное тело и совершали массу других отвратительных поступков.

Перед глазами Екатерины встали детские лица из зала суда. Через боль и негодование просвечивало что-то еще.

– О чем они молчат?

Везделет Екатерины несся по воздушной трассе. Внизу простирался пульсирующий, искрящийся город. Калининград являлся типичным Российским городом, он перестал выделяться немецкой аккуратностью, разумностью. Как и в миллионах других городов по всей России около домов стояли контейнеры, сразу перерабатывающие отходы. Повсюду пестрели переносные, цветущие круглый год клумбы. Ограды были заботливо покрашены в гармонирующие с домами цвета. Воздух пах навязчивой, химической чистотой. Куда подевались русские провинциальные города с их склизкой неустроенностью, шаткими заборами, горами мусора и всегда пьяными, исповедально искренними людьми? Россия изменилась. Россиянки перестали выкидывать из окон везделетов пивные банки, хамить и укрываться от налогов. Женщины, как и всегда, были сильны и прекрасны, в мужчинах появился универсальный, иногда подправленный пластической хирургией стандарт красоты. Раскосо-темные лица с высокими скулами, пухлыми губами улыбались пружинисто и призывно. Средний уровень жизни россиянок стал одним из самых высоких в мире. Налоги платились исправно, всей правды не говорили, но жили в довольстве и с верой в завтрашний день. Великая госпожа Сеньоль подарила стране закон, вырубив его скрижали в людской плоти. Она связала преступлением и деньгами главные семьи государства, чтобы те в страхе перед собственным беззаконием хранили закон.

– Почему отказываетесь? – прогремел голос высокой милиционерши.

Судья упрямо молчала.

Женщины стояли друг против друга в подвале – крошечном помещении, оборудованном глушилками для секретных разговоров, с узким звукоизоляционным окном, выходящим на неряшливый, сизый пустырь.

– Вспомните, сколько сделала мама! Должны быть благодарны! – милиционерша ткнула судью в грудь.

– Я ей и благодарна, но не могу я помочь. Мне ничего неизвестно о сыворотке. К тому же Николай…

Судья зажмурилась, по лицу прошла судорога, стянувшая ее черты в тугой узел.

– Прекратить! Жалеть не буду, – как всегда без местоимений отрезала Василиса.

– Николай… – еще раз беспомощно сказала судья. Она подняла на Василису растерянный, заикающийся взгляд.

– Гроза! – рявкнула милиционерша, будто приказывая непогоде.

– Что?

– Гроза будет.

– Василиса, пожалуйста, я ничего не могу сделать, – маленькое бледное лицо судьи вытянулось, отразившись, как в кривом зеркале, в нагрудном щетке милиционерши.

– Гнили бы на Арийских островах, если бы не были родственницей! Правда дальней! – прорычала Василиса и вышла из комнаты.

Густое небо прорвала молния. Позади города рухнул гром. Новая вспышка взорвалась. В разные стороны полетели ошметки облаков. Судья заплакала.

Екатерина посадила везделет на наземную стоянку и стала перебирать рабочие видеофайлы. Ей нужен был файл с первыми видео детского дома.