- -
- 100%
- +
© Мария Николаевна Козимирова, 2018
ISBN 978-5-4490-3848-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
В.Г.РАСПУТИН В КУЛТУКЕ
Почти родной, свойский, сибирский… да и бывал тут, да и знаком… как не отметить дня рождения. Ну и что, что тому два года, как по земле не ходит. За то книги его разлетелись по миру и не дают покоя, будоражат людей, заставляют их задуматься о судьбе земли, о её бедах, о её боли! Кричит земля о себе, о людях, языком книг В. Г. Распутина
Много в заметке не скажешь… но я попробую
Приехали в Култук во время. Эта вездесущая Роза Петровна встретила нас, как дорогих гостей. Обняла, расцеловала, в зал проводила. Как на дне рождения столы накрыты, выставка Распутинских книг организована, зал украшен гербами Лупынина Николая. Светло, чисто хорошо… Только дом старый, неудобный
Ну да нам в нём не жить, хотя можно было властям и подумать о нём как об очаге культуры.
Роза Петровна оратор ещё тот. Рассказала о жизни и трудах Валентина Григорьевича, представила его книги… и пошло поехало…
Память подсказывала и гости вспоминали, говорили о его работах, о жизни! Вспоминали, кто что читал, рассказывали отрывки, стихи читали. Саша Болдырев спел пару песен под гитару. По этому же поводу год экологии обсудили.
Прав был, и есть в своих книгах В. Распутин, прекрасный и скромный, из сибирского села человек, который душой болел за свою малую и большую Родину.
Прочтя хотя бы одну из его книг, понимаешь, как ценна и дорога человеку земля, то место, где ты родился, и как надо любить и беречь ту отчизну, которая зовётся Россией!
Култук.
ВОТ БЫВАЛО
Лету конец. Огороды убраны, но скотину ещё выгоняют на, куда попало. Чё-нибудь да подберёт. Да и кто гоняет? Буржуй наш Иван Ильич, по простому Ванюха… -У Ванюхи теперь не дом, а дворец с постройками и угодьями. Да… обстроился крепко. Ну да леший с ним, с тем богатеем, не об нём речь. Так это, к слову пришлось…
Сидим это мы трое на лавочке у бывшего правления сельсовета. Вечереет. Само собой на закате-то тишина, только колокольчик взбрякиват на шее одной из коров, когда она голову подымет… ждёт зараза, когда её в стайку позовут. Сидим мы тут… Яша безногий (с войны пришёл без ноги) Трофим Егорыч, и я стало быть, Иван, только Тимофеич… и все кличут меня Ваньша. -Чё- то поддувать в поясницу стало. Терпим, неохота по душным избёнкам расходиться. Шубёшки под зад подтягивам. Так то ишшо тепло… но всё же поддуват. Нас всего то в деревне осталось три мужика… да и какие мы теперича мужики? Деды мы старые, пеньки одни. У Яши-то сын калека, с ним живёт… вдвоём горе мыкают
– Баба-то евойная… Дарья… рано померла, Царство ей небесное… справная бабёнка была, да надсадилась на работе, и парнишку уродцем родила… вот и не пожилось красавице Дарье Иннокентьевне. Певунья в девках-то была… даа… тихий вздох.
Давно уж живут одне. Да и кому они нужны?
Трофим бородищу отпустил уже давно… но я помню его безбородым… мы же с ём годки. Помню, как он гарцевал на колхозной кобыле перед окнами Василиски
Кобылу то он втихушку свёл с колхозной конюшни, а сторож спохватился, и прибёг к Василисиной избе.
Чё тогда было!!!
Сторож Афонька за узду кобылу тянет к себе, а Трофим про любовь начал было кричать Васёнке… та хохочет… из окошка наперевес высунулась… а тут Афонька с матами… кого слушать?
Ох и посмеялись мы тогда над Трофимом. Всё ж поманежила же в ту пору шустрая Василиса красавца Трофима… ох и поубивался он об ей. Хотел было с горя по наущенью таких же удалых дружков Лёньки да Фролки ворота дёгтем мазануть, да Бог отвёл от беды… не быть бы тогда Трофиму женату…
Нету давно и Васеньки… как Трофим называл её. Но всё же обуздал норовистую… даа…
Мы со своей старухой и не разговариваем почти. Она всё на печке. -Хворая она шибко, Аксинья-то моя. Да и по ребятам тоскует…
А они по нам …нет, не тоскуют… живут по городам своим. Чё им тосковать? У них свои дети. Но мы со старухой не брошены… нет. Чё правда, то правда. По временам приезжают
Сидим, вспоминам былое, рассуждам про политику… телевизер есть у Яши. По зимним длинным дням в телевизер глядим. Старый правда, через раз показыват… да нам и так ладно, глаза-то ничё уж не видят.
Сидим! Замолкли чё-то… -Даа… вздыхает кто ни будь…
Жись-то прожита тяжёлая, а вспоминается легко. Вот опять… Трофим вспомнил…
– А какой у нас ребята вытрезвитель был! (смеётся в бороду)
Ни одна баба не догадалась поди, где мы отходили после выпивки. -Да чё уж… Яша подхихикиват… помню конечно. -Как же, не догадалась… не те у нас бабы были… догадливы. Чё бы это твоя Аксинья в бане тебя кипятком ошпарила и ты ревел как бык колхозный, когда в бабских трусах пришёл в баню то? – Дак вот, не досмотрел, штаны-то второпях натягивал. Да и один только раз к Маруське-цыганке сходил, вот те крест!
Посмеялись… -А помнишь Яша как мы выпили самогонку в стайке у твоей Лушки, когда она ногу поранила?
Мычит корова… а она ишшо и стельная была… тяжёлая …шла с выгона да запнись, и повреди ногу. Было с ней мороки…
Еле в стайку заташшили. Сено-то сгребли с кормушки, чтоб ей подослать, да и увидели в кормушке-то четверть самогона.
Дарья его к Новому году припасла. Какой Новый год без хорошей выпивки?
Мы этой самогонкой тряпку смочили, и к ноге коровьей намотали, где ушиб. Тут же и чашку нашли вытерли её от грязи, выпили помаленьку
Закусить нечем… Лушка стоит, замолчала, видно ушиб перестал болеть, от самогонки согрелась нога… а может удивилась как мы её подоили. А чё тут… кака наука? Вымя полное, молоко само бежит. Выпили из горла, сколь кто смог, закусили молоком… выпили
Закусили… пошло… Корова подоена, четверть почти пуста… -Ах вы гады, пропойцы несчастные… где только взялись на мою голову?
– Как вы остолопы корову- то не напоили…? А где язви вас молоко-то?
Вылакали гады…
Только и помню этот крик Дарьи… ох-ох-хо… грехи наши тяжкие! -Вот смерды —то!
Опять вспомнилось… смешно…
Уж смеркаться начало, тени длинные потянулись, солнце вот-вот свалится за озерко, что за деревней
На тот момент вспомнилась мне было не к месту одна картина…
– Давно это было… но уже после войны. У меня уже трое ребят было. Шли мы с другом Данилой с машинной станции, вот в такое же время. Ремонтировали там «Ниву», комбайн наш единственный. Не забывается та картина. В такой же сумерешный вечер шли, да и встретить бы нам не надо было …а вот встретили. Стоит телега запряженная и груженная кулями с картошкой. Овоще хранилище рядом, кругом никого
А голод был после войны похлеще военного. Поборы были дикие… всё отдавали ради победы. Ладно, терпели… как говорят на Руси… Бог терпел, и нам велел! Победа брат… она дороже всего.
Да соблазнился я скинуть куль картошки на плечо, Данила мне подсобил.
Аксинья промолчала, ни чё не сказала, намыла чугун картошек, растопила, глядя на ночь, печку… вот и картошка готова… в мундире.
Я Даниле большое ведро отсыпал… тот радостно домой потопал. Тоже не один жил, тоже орава за стол садилась. Только сели к столу, соль поставили, картошечку присолить (дети-то не знали, откуда такое счастье привалило) Радёхоньки… перекидывают горячую картошечку из руки в руку, подсаливают, дуют, чтоб приостыла, откусывают бережно, чтобы и крошечки не уронить. Стука в дверь не было, не принято было у нас стучать…
Не долго и следствие велось. Мне семь лет дали… Даниле пять за подмогу. Только через много лет я открыл сыну, за что сидел. А Данила там и помер, Царство ему небесное… туберкулёз свалил… -Какое уж там небесное? Сомневается кто-то…
Семья порушилась, вот ведь главное. А так чё? Все там будем
Все соглашаются на счёт того, где мы все будем, но молчат… каждый думает о своём.
Вон ихняя изба… догниват… даа… горестный вздох…
Тянет с озерка свежей вечерней прохладой, летит с берез жёлтый лист, тихо и покорно застилает землю, как одеялом! Даа…
Родную землю. Осень 1957
«ИШЬ ТЫ?»
Это не название рассказа. Это деда Фёдора присловье…
Деревня наша не в пример Луговке или Нечаевке была больше дворов на десять-пятнадцать… в две улицы… и сбегала она в Хилое озеро. Почти село по тем временам. Теперь чё? Считай, половины нет. Молодёжь по городам, как мыши по углам, разбежались, а мы уж вековать тут будем… куда ж от родного порога, все здесь родились. Пошто-то пришлых у нас мало
было. Хоть деревня, а большая… концы улиц названья имели. Вот где две семьи ссыльных ютились в одной избе. Изба-то брошена была от раскулаченных Юрских осталась… пошто-то не зарился на неё никто… стороной обходили, как от зачумлённой. Слух шёл, что покойного Льва Юрского тень там люди видели. А ссыльные ничё, жили тихо, ни об чём таком не говорили
Вот тут, где фермы, молоканка, магазин и школа… и звались «Запольем», а другой конец с Хилым озером звался «Тот Край». На Том Краю был у нас свой фершал, с таблетками и травами на первом этаже своего дома… и была прибита сверху крыльца доска, с надписью от руки крупно «АПТЕКА.»
Вот из-за этой АПТЕКИ и пришлось рассказ писать. Дак я как всегда, разведу «бараньи разбеги» читать, не перечитать!
А дальше у нас там кузня своя, механический двор (бывший вытрезвитель)
Ишшо был в деревне большой амбар для колхозного зерна, сборня… там мужики собирались, речи говорили… вроде как клуб. Но клуба не было… это уж много позже… а была вечёрка.
А чё бы и нет? Всё как у всех. Ну про вечёрку чё говорить… это надо туда ходить, пока молодой! Песен душевных… а где и частушек матершинных наслушаешься, да новыми обутками или полушалком пофорсишь. А если хто из парней на тебя не так взглянет… ну тут уж так- то весело. Пляши… хоть до утра. Вот опять я тут расписалась про своё, про бабье дело. Нет, не про работу эту проклятущую, вечную, как смертный грех. Про лавочки наши милые, про вечера тихие, про дела прошлые, про смешное и луковое горе наше
Чё правда… то правда. На селе известно, все про всех знают… живи хоть на Заполье, хоть на Том Краю!
А мы сидим по серёдке. У Марфиного дома. У Марфы сёдни праздник… день рождения.
Вообще то родилась она на Покров, год правда попутала, а помнит, что «в тем годе снег выпал»
10 октября, а Покров то на 14е выпадат. Вот как тут быть? Два раза чё ли день рождения справлять?
Эх, была не была! Чё нам этот день рождения… пока тепло стоит, белые мухи не полетели мы и подтянулись к Марфуше. Сколь нас баб то осталось? Большинство к детям по городам приютились которы примерли… царство небесное…
А мы чё? Сидим по своим избам. У кого телевизер кажет, дак ишшо ничё. Вот перед долгой зимой… ооох… не грех и посидеть при последнем тепле. Да и по рюмочке расстарались…
Сидим, рассуждам… -Осень, она осень и есть…
Не успеешь оглянуться, огородишко прибрать, сенца коровёнке накопытить, ишшо по ягоду по оборышам побегать… как поленницу распечатывать надо… -Тихо вздыхает горбатая Анна Фролиха… -Ну… это у кого она есть теперь… поленница то? А не -то дровишки кучей… а хто и зимой колет…
Слава Богу што сынок покупат колотые дрова… и в поленницу сам складёт! Чё и не жить-то?
– Чё говорить… зимой конешно дрова и добывать, и колоть легче… стылые-то поленья только разлетаются… если, конешно мужик к примеру молодой колет! Любо-дорого смотреть.
А теперь хто хоть колоть-то будет? Энти што ли?
Смешливая до старости Катерина смотрит на третью от нас лавочку… -Вон они, «осыпаны колосья» сидят… тоже чё-то кумекают меж собой… поди про девок… ха-ха-ха… -смеёмся мы… -А у них смолоду один разговор… веселится Катька… -Про девок да про лошадей, язви их… -А чё бабы… шутки шутками, а ведь так и не узнал никто …куда кузнец то молодой… (ну к нам приезжал) вскорости и увёз Акулинку Крапивину-то незнамо куда… -Не любил бы… не увёз. Лошадь даже не побоялся украсть
из конюховки! Молодец мужик.! – А у тебя смолоду все мужики молодцы… а своёго-то и нет… -Ну, чё уж теперь вспоминать… примирительно говорит Марфа… -Мало ли чё в жизни было? И хорошо может, что Иван на войне сгинул, а не спился, и до тюрьмы не довелось… за то ребята-то какие выросли… хоть Дуняша, хоть Кирюшка… не видывали отца пьяницу, не пошли по его дорожке. По мне дак и молодец Катерина… горе для неё …не беда…
Катерина глядит в синеющее небо и загадочно улыбается!
Вот в такие же тихие вечера прибегал к ней её ненаглядный Фролушка. Какой душно-сладкий запах кружил голову в разрытом стогу!
Как пел любимый ей песню про то, как парень «со своей ненаглядной певуньей вот также в стогу ночевал»
Не знают её подружки, хоть та же Нюрка Фролиха… сколь горячих ночей подарил ей Фрол… Нюркин муж… красавец!
Помолчали… каждая о своём… -Бабы, чё-то вы загрустили… мужиков своих вспомнили?
Да чё ведь, не вернёшь… Вот и дед Фёдор ушёл. Уж думали конца ему не будет… балагуру и насмешнику. Его ещё прозвали…
«Ишь ты?»
Была у него привычка… после его же проделок, сделать вид, что он ни при чём. А сам он, делал удивлённое лицо и скрывая хитрую улыбку на лице произносил… -Ишь ты?
Сколь радости да страху пережили по его вине… язви его… хоть покойников худом и не поминают. Это Катерина расхохоталась не к месту…
– Давно это было, а всё равно смешно… Идём это мы втроём в Заполье, в магазин пошли… бежит на встречу дед Фёдор, с пустой сумкой… как-то скукожился, на лице страдание…
Мы было к нему… -Чё с тобой дед? Фёдор на бегу и крикни… -Чё-чё, председатель утоп, весь народ там… и убёг. Вот беда-то …шутка ли председатель утоп… и чё, и как? Бежим…
По дороге у Настюхи чирок развязался… Нагнулась, зашнуровывает, торопится… и вдруг выпрямилась… -Ой девки… мы куда бежим-то? Где это в Заполье тонуть?
Озеро ведь на Том Краю… туда побежим… Пока думали-решали где председатель утоп… народ стал подбегать… дескать чё это за сбор тут?
Дед Фёдор тоже подходит… -Чё бабы собрались? Али куды торопились?
– Дак ты же сам сказал… утоп мол председатель. А Хило-те озеро не в той стороне…
– Дак этто я… штоб меня не задерживали… попил я с утра сырого молока… вот и прихватило еле донёс… а не то вы пристанете как репей к одному месту…
– Утоп… ишь ты?
Ох и посмеялись тогда над нами деревенские-то!
А вдругорядь, он же, чёрт лысый, всю деревню всполошил… Сидят
бабки… ишшо не стары… это годов уж десять тому… разводят свои турусы на колёсах. Дело к вечеру. Ля-ля… тополя… где, чё, почём… и надо же… вдруг дед Фёдор мимо… в руке сетка, в сетке рыба, по всему видать… селёдка. По тем временам трудно жилось. В магазине пусты полки, бумажными кружевами украшены… пожелтели уж.…а про любимую селёдку, про такой простите «деликатес» (это слово такое, иностранное) и думать больно было. Ведь чё сказать? Одна «селёдка под шубой» чё стоила по праздникам… -Вроде щас легко? Вставляет кто-то. А тут… селёдка… такой дефицит!
Дед Фёдор это прекрасно знал, но удержать себя от розыгрыша не мог… натура такая… На баб не глядя проговорил…
– Хороша селёдка, да мало завезли… вон в АПТЕКЕ дают… мало уж осталось… очередь!!! И ушёл.
Бабы всполошились, за деньгами ринулись по избам… Маруська Мишиха побежала очередь занимать. У тётки Ульяны дома война. У ней заначка от Ивана за образами Николая Угодника… а Иван под ей сидит, табак крошит, на просушку! Как его столкнуть с места?
Не говорить же что у ей там деньги. Не будет же ничего… да и от ругани не отвертется. Да чёрт с ней, с селёдкой! Не жили богато, нечё и начинать… слёзы пробили… как дальше жить… от собственного мужика деньги прятать… ведь пропьёт холера!
Чё сопли размазывать по щекам? Без селёдки обойдёмся!
За дверями смех… в избу Маруська забегат…
– Тётка Ульяна, не торопись… нет никакой селёдки… кака селёдка в АПТЕКЕ? Опять смеётся!
А на улице, посреди баб стоит дед Фёдор, разводит руками и говорит с удивлением…
– Ишь ты? Селёдка в АПТЕКЕ? Вот дуры бабы!
0сень 1968
ТРУБА – Сто лет тут живём… может хто и поболее. Чё чужие-то года считать? Про свои бы не забыть. -Ой, девки… про свои-то года нам известно… почитай из года в год про одно и тоже вспоминам… -И впрямь… вон Петровна, три года про трубу говорит… труба, мол вот-вот упадёт, задавит кого-нито… -И чё ей эта труба? Дымит она незнамо с каких пор… ну дыми, никого ишшо не задавила. Из за угла дома вылазит при шляпке, в кримпленовом платье, ещё при Советской власти по блату купленом, и старых кроссовках та самая Петровна…
Усаживается на свободное место, и на правах хозяйки строго спрашивает, не обращаясь конкретно ни к кому…
– Вот я и говорю… -Чё не мычат, не телются «энти мэры»? Который год говорю… надо трубу наростить, а они её обрезают… скоро в дыму задохнёмся…
– Ишшо чё? Подаёт голосок махонькая старушка в тёплой куртке с накинутым капюшоном, и в резиновых чунях…
– Труба-то тьфу и делов-то с ей… холера иё забери. Вот в котельной-то фундамент надо менять… сколь лет уж говорим тут. И всё не меняют… развалится котельная то, вот те крест, развалится. Чё «энти там» думают?
Кто «энти, и где там» не уточняется. Ай, да и так всё всем понятно.
Конечно, котельная старая, довоенная ещё, дымила на бараки, где эти старушки молодухами жили. Настроили «энти» новых домов и лавочек к ним, можно теперь и худое вспомнить… а про хорошее чё и говорить…
– Ой девки… вступает в разговор дебелая крашеная старуха, тоже в шляпе и цветных штанах…
– Чё вы опять про трубу? Сдалась она вам. Наростят трубу, дак и говорить не об чём будет…
Котельную тут приплели. Жили и без котельной. -А помните, как хорошо мы в бараках жили? Весело, дружно. По соль, или другую нужду по соседям бегали… денег до получки перехватить, спички кончились ли, дак уголька горячего из печки вынешь. Весело всё же бывало…
– Помнишь, на танцы бегали? Летом-то ничё, а зимой… ретуз-то не было, все ляжки отморозишь, пока домой бежишь… а ишшо… если парень долго держит у забора, дак прости Господи хоть в штаны ссать-то чё-ли… все хохочут…
– А особо гуляли хорошо… у кого чё есть нанесём, самогоночки по чуть-чуть, и наплясывам…
– Верка Старостина сроду переплясать меня не могла. -Ага… чё и говорить… весело… самогонку-то почитай все гнали, кажный праздник. Кому ни будь да морду набьют, чё хорошего? Опять же… в туалет боялись во двор бегать, да вёдра на помойку выносить… особо зимой! Это у них правдолюбка… худая старушка, и тоже в шляпе и сарафане…
– А воду то как носили… сколь занесёшь, столь и выносить надо. Куда как хорошо было… нашли, чем хвалиться… а бельё на речке ледяной полоскать… рученьки-то от чего теперь болят?
– Так-так милая, уж и пополоскали шмутья-то своего не мало. Замолчали… вспоминают каждый своё…
– А хто Ваську то материл каждую зиму? Дрова то сама колола… помню, как ты его костерила на чём белый свет стоит… вечно у вас дров не хватало на зиму… в чужу поленницу не раз заглядывал покойничек…
– Прости Господи…
Петровне про трубу охота сказать… чё с ней делать с трубой-то
Это ж её головная боль… и только она знает, чё надо делать…
– Вот, я и говорю… скоро выбора, надо про трубу сказать… мол так и так, чё-то с трубой надо делать?
– Да чё тебе с этой трубой приспичило… про фундамент надо сказать. Как придут сюда «энти» агитировать, так и надо всё обсказать… сколь терпеть можно?
И так эти заботы весь вечер в голове крутятся. Коротко про погоду… тоже тема, из года в год! А соседи? Тут уж не до трубы.
Вчера приехали на машинах «энти» …скоро выбора, с агитацией приехали. Вышли мужики, по деловому поговорили, чё-то порешали, чё-то записали, чё-то так оставили… про трубу сказали, что вот она готова, завтра подымут. Бабок не было ни одной. Телевизор глядели!
Про чё завтра будут вспоминать?
Дак жись-то длинная… найдут об чём!
Наша лавочка 2017
ОТПЕВАНИЕ – Никогда не забуду!
А как забыть, если родню хоронишь. Не важно, что много лет прошло. Ещё мама жива была. Это сколь же мне тогда было?
Сашке моему стало быть лет пять, а мне тридцать. Ну да, молодая ещё была. Хорошо помню, как на худом поезде ехали… ну, проводники были не русские… не то таджики, не то калмыки, не разберёшь их. А ехали мы каким-то южным путём. Зато всю дорогу помню. В вагоне холодина. Нас было четверо…
Три сестры и брат. Купе заняли. Зима ведь, а вагон не топлен. Ну мы люди взрослые… а где-то и дети едут… как терпеть?
Пошла моя сестра (это которая завучем работала) строго наказала таджику растопить титан и вскипятить чаю.
Только не тут-то было
А было много дыму… (пришлось в купе закрываться) было много ругани… люди кричали …кто погасить огонёк велел… в дыму задыхается.
Кто наоборот, чаю требует… кому холодно, просит ещё одеяло!
А проводник запёрся в своём купе… и не открывает. Вот чёрт раскосый…
С горем пополам доехали до Тюмени. До дому, где родня жила. Померла наша Раиса Николаевна, закатилось красно солнышко!
Царствие ей небесное… и наша память незабываемая!
Лежит она во гробе, с платочком в руке, тихо и мирно
Нет, надо было нарушить покой-то? А как не нарушить? У ней же, у одинокой старушки завещание лежало…
Дескать, как помру, то-то и то-то сделайте… и непременно батюшку… чтоб отпел. А внизу приписка, что деньги на похороны лежат в комоде, под стопкой полотенец, завёрнуты в газету «Правда»
И самое главное, штоб Шурка их не трогала. Пропьёт ведь зараза.
И кому чё из вещей, всё расписано. Завещание дело святое, хоть и не было оно у нотариуса. Чё бы это? И так невеликие деньги, а нотариусу платить надо. Ладно, своей рукой писано, годов уж сколь-то тому назад. Так
вернее… а то помрёшь ненароком, хто это побежит искать деньги-то? И откуда, этого нотариуса взять? И человек чужой!
Вот и лежала та бумажка на виду, чтоб не шибко шарились в добре. Там ведь в завещании всё расписано… во первых полотенец пять… два ишшо не стираны… это Паше, подруге. Чё на комоде, матрёшки, цветочки, ангелок фарфоровый, это детишкам…
Посуду Шурке не отдавать… лучше соседям! Шурка чё хошь пропьёт… Пьющая она. В отца пошла… в Яшу…
Посуду всю отдать другим соседям, все-равно уж старая посуда… а вот две чугунные сковороды, это ещё от бабушки, невестке… хоть она холера и не готовит ничё. Не умеет. Ладно, на память будет. А вот картину со стены жалко отдавать… она поди денег стоит. На картине красивая молодая баба в коляске, да и видать не из простых… шляпка с вуалем, и руки чё-то греет в меховушке. Прямо красота… а никто не знат, хто она…
Жалко отдавать-то, да и с собой не возьмёшь… жалко…
Батюшке… если придёт… пусть отдадут крестик серебряный, с шеи. Только вот по православному ли будет? Прямо и не знаю. В церкве то я только раз один и была, венчались когда с Яшей.
Нет моего Яшеньки… свою землю защищал. Тогда ещё и капли в рот не брал. А после войны как помешался, пить начал.
Лежит она во гробе, тихая, домовитая, изработанные руки сложила, как подбитая птица, исплаканные глазоньки закрыла, смирно ждёт, когда её земле —матушке предадут.