Билет в одну сторону

В последнее время, чуть не каждую ночь Анне снится покойная бабушка. Во сне знакомая до мельчайшего пятнышка рука, отягощенная перстнями, стучит в окно и манит, манит её. Лицо у бабушки доброе, приветливое, а подойти к окну Анне почему-то страшно. Чудится, что хочет покойница что-то важное сказать, о чем-то предупредить. Глаза говорят, а губы не шевелятся.

Бабушка, милая бабушка, куда зовешь меня, от чего предостерегаешь, закричит во сне Анна. От звука собственного голоса проснется, глянет в окно, как будто ожидает, что бабушка до сих пор там, и зальется слезами – на этом свете им уже не свидеться.

Анна Лыкова, дочь Афанасия Петровича Лыкова, в свои 17 лет удивляла родителей и окружающих серьезностью, тягой к книгам, которые отец во множестве привозил с ярмарок. Была она набожна, часто посещала монастырь, не пропускала ни одной службы в домашней церкви. При этом была далека от мистики и суеверий, осуждала гадания и прочую святочную чепуху.

Но постоянно повторяющийся сон вселял в сердце девушки тревогу, вызывал нехорошие предчувствия.

С какой стороны ждать беды? В чем провинилась перед Богом ли, перед покойной ли бабушкой?

Была Анна ласковой и послушной дочерью, доброй барыней к крепостным, веселой подругой для дочерей соседей-помещиков. Ее охотно приглашали на все праздники, и хоть была она уже девицей на выданье, но, скромная и благонравная, не представляла опасности в соперничестве за выгодными женихами. Так с какой же стороны беды ждать?

Все еще под впечатлением сна, Анна подошла к окну и приложила свою тонкую в голубых жилках кисть как раз напротив того места, где прикасалась к стеклу рука старой барыни. Холод стекла прогнал остатки тревожного сна, и она распахнула окно. Ощутив на лице и груди утреннюю прохладу, она уперлась ладошками в подоконник, и чуть ни до половины высунулась в сад.

Конец лета. Буйство красок, аромат фруктовых деревьев и цветников, оглушительное щебетанье птиц, гул насекомых – все это тихой лаской легло на сердце, успокаивая его, вытесняя из души дурные предчувствия.

Год назад в такой же солнечный день позднего лета покинула белый свет и свою внучку Аннушку Елизавета Федоровна Лыкова. Окончила свой земной путь богатая вдова и рачительная помещица, справедливая судья в спорах соседей, строгая мать своим детям и нежная бабушка внукам. Оставшись вдовой в 36 лет, она по-деловому сумела распорядиться тем, что ей оставил муж. Приумножала богатство не жестокой барщиной, как другие помещики, а исключительно умелым руководством и бережливостью.

Когда выросли дети, Елизавета Федоровна, по мнению многих, мудро распорядилась капиталом. Женив старшего сына, выделила ему богатое Лыково с крепостными да конный завод, известный в округе отборными рысаками. Дочери Варваре, обратившейся к Богу и решившей уйти в монастырь, дала богатый взнос. Теперь та, в монашестве сестра Евпраксия, занимает почетное место библиотекаря в монастыре.

Суровая на вид, строгая в обращении с другими, Елизавета Федоровна души не чаяла в младшей дочери своего сына, Анечке. Забрала ее от родителей сразу после крестин, растила, холила, не жалея своего любвеобильного сердца и нежной души.

– Цветик мой ненаглядный, – все шептала бабушка, целуя мягкие волосики или бережно поглаживая щечки спящей внучки. – Ты мой свет в окошке, моя отрада на старости лет. Никому в обиду не дам.

Возможно такая любовь и такая привязанность Елизаветы Федоровны исходили из того, что с малолетства лицом Анечка походила на ее собственную мать. Только по рассказам старой няньки знала Лизавета, что ее отец, морской офицер, из дальнего заграничного noxoдa привез уже на сносях жену, невиданную в этих местах – то ли цыганку, то ли испанку. Свою мать Лизавета знала лишь по портрету и чужим рассказам.

С единственного портрета, украшавшего стену в родительской спальне, смотрела на маленькую Лизу смуглая женщина, с волной высоко заколотых черных кудрей, острым длинным носом, огненными глазами и бледными губами. Живописец изобразил ее с маленькой гитарой в руках, одетой во все черное, в черной же кружевной накидке, прикрепленной гребнем, украшенным драгоценными камнями.

Для родных и соседей она была и осталась чужачкой, заморской девкой. Нянька рассказывала, что за свои странные повадки да необыкновенные голос, который слышали по ночам оказавшиеся поблизости от усадьбы крестьяне, считали ее ведьмой После ранней смерти чернокудрой красавицы все жалели барина, убивающегося от горя, и недоумевали: ни на кого до самой смерти не смотрел Федор Никитич. Сам воспитывал свою единственную дочь Лизу, лелеял ее и берег.

Давно в округе забыли о цыганке-испанке, но Лизавета в сердце своем сохранила чудный образ матери, до смерти звучал в ней божественный голос, не стирались из памяти слова нездешней грустно-страстной песни.

Елизавета Федоровна пошла в родню отца. Светловолосая, голубоглазая, с пышными формами русская красавица, царица на всех балах в губернии не долго сидела в невестах. Жених к ней посватался под стать: богач, скотопромышленник, весельчак и красавец. Немало девичьих слез пролилось в тот день, когда вел он молодую жену из-под венца, раздаривая толпе у церкви горстями медные и серебряные деньги.

Судьба им подарила 15 счастливых лет в любви и согласии. Нелепый случай унес жизнь хорошего человека, но Лизавета осталась верна ему до гроба, как обещала перед алтарем. И как она обожала своего мужа, такой же любовью одарила свою внучку Анечку, которая с малолетства внешностью напоминала свою прабабку испанку.

В воспитании внучки Лизавета Федоровна повторила своего отца. Тот серьезно обучал ее саму премудростям ведения хозяйства, заставлял постигать хитрости денежного оборота, поручал ей вести толстенные гроссбухи. Лизавета во всем оправдала усилия отца: могла еще весной предвидеть, каким будет урожай зерна, цена на лошадей в ближайшую ярмарку, на глаз определить качество сена в стогах. Деловые люди не видели ничего зазорного в том, чтобы посоветоваться с Лизаветой по сложным земельным или тяжбенным делам. К ее слову прислушивались, ценили ее острый ум и расчетливость. Мужу молодая жена принесла небольшое приданое, зато как равная встала она с ним рядом и помогала управлять обширным хозяйством, была бережлива, рассудительна.

К той же стезе готовила она и внучку. Хотя это могло показаться кому-то странным – ведь был сын Афанасий.

Действительно, после смерти мужа Лизавета Федоровна все свои надежды связывала со старшим сыном. Но тот пошел не в родителей. Его больше интересовали ратные подвиги да веселые гулянья. Был он безрассудно смел, азартен в бою и безразличен к смерти.

В дни, когда приезжал он к матери в Щелоково, барский дом гудел от бесконечных вечеринок, балов и мальчишников. А уж барышни липли к нему… Еще бы: красавец, лихой офицер, прекрасный певец романсов… Лизавета Федоровна мечтала, что Афанасий вскоре женится и остепенится, станет радеть о хозяйстве. Сама и невесту приглядела ему. Дочь ее давнего знакомого Куприяна Немыкина, Александра, во многом походила на саму Лизавету Федоровну: умна, скромна, рассудительна, в речах сдержанна. Знала Лизавета Федоровна, что Александра после того, как мать ее померла, вела дом рачительно, следила за младшими сестрами, помогала отцу. Жили они, конечно, небогато, и приданного за Александрой, почитай, никакого не было. Но запала девушка в душу помещицы Лыковой, и решила та, что лучшей невесты и не сыскать. Исподволь стала готовиться к свадьбе, планировать будущее. Сыну выбранная матерью невеста пришлась по душе, и Афанасий на правах жениха ездил в дом к Немыкиным чуть ни ежедневно.

Но правду говорят: человек предполагает, а Бог располагает. За неделю до свадьбы случилось несчастье с Александрой: упала она с крутой лестницы, зашиблась сильно. Уж не чаяли ее и в живых видеть, но Бог милостив, оклемалась. Но уж так невестой и осталась. Горб стал расти у бедной – какой уж тут венец! Правда, Лизавета Федоровна это за малый недостаток только и посчитала, но Афанасий другое дело. Хоть и жаль ему было Сашу, но просил у нее прощенья, что не сможет жениться.

Недели не прошло, как объявил Афанасий, что женится. И на ком же? На сестре Александры, Анастасии, что на четыре года моложе своей сестры была. Афанасий вдруг сам не свой стал от любви. Да и то сказать, хороша была Анастасия: кровь с молоком, глаза, как озера, стан как у статуи, весела, жизнерадостна. Но Лизавете Федоровне не показалась молодая. Углядела, что глаза у новой невесты с хитринкой, алый ротик порой скривится брезгливо, мраморное плечико так и играет в присутствии посторонних мужчин. За словом в карман Анастасия не лезла, а уж рядится любила! Но делать нечего – сын выбрал, надо любить невестку. Свадьбу пышную сыграли.

Одарила Лизавета Федоровна после свадьбы молодых по совести. Как сыр в масле катайся! Но молодая жена недовольна осталась. Мечтала она полновластной хозяйкой стать, все лыковские капиталы к рукам прибрать, а свекровь на покой отправить, чтобы не мешала. Но не тут то было. Лизавета Федоровна из рук капиталов не выпустила, а сыну выговорила, что не по чину молодая жена хозяйничать начала. Афанасий стал оправдываться, и тут только увидела Лизавета Федоровна, что сын ее, лихой вояка, под каблук женушки попал, да как быстро! Стала Анастасия вертеть им по своему усмотрению, со свекровью спорить.

Немного времени прошло, молодые в Лыково жить переехали. Ждала Лизавета Федоровна, что невестка развернется вовсю, хозяйствовать начнет, расцветет Лыково пуще прежнего. Но не тут-то было. Деньги у молодых как сквозь пальцы текли. На замечания и советы свекрови Анастасия только глаза щурила, упрекала, что власть свекровь не отдает. Лизавета Федоровна к молодым ездить перестала, в гости не звала. Скрепя сердце приехала только, когда Павел, внук, родился.

Довольная бабушка крестины хорошие справила, гостей собирала в Щелокове, угощение было на славу. Подумалось тогда Лизавете Федоровне, что внук примирит их со снохой. Не получилось.

Хотя, когда Афанасий уехал надолго по делам в Оренбург, Анастасия к свекрови перебралась. Жили, не ругались, вместе читали редкие письма от Афанасия. Но вдруг как гром с ясного неба! В одночасье собралась Анастасия и укатила в Лыково.

Что за причина? Никто не узнал. Судили, рядили, а тут вскоре и Афанасий Петрович вернулся. Жизнь потекла как раньше.

Перед тем, как родиться Анечке, месяцев за пять, наверное, отправила Лизавета Федоровна сына в далекие степи за молодняком для конезавода. Анастасия вновь поселилась у свекрови. Анечка родилась, а через неделю вернулся Афанасий и забрал жену и малютку в Лыково. В день крестин внучки приехала к сыну Лизавета Федоровна. Гости только из церкви, а она уже приказала собрать младенца и, ничего не объяснив, увезла малютку. С тех пор ноги ее не было в Лыкове. А сын со снохой навещали ее, особенно, когда была у них нужда в деньгах.

За все 17 лет, что прожила Анна у бабушки, ни разу родители не позвали ее домой. Сама она полюбила Щелоково всей душой и со страхом ожидала дня, когда придется ей покинуть милый дом, чтобы поселиться в доме будущего мужа. За годы, что Анна провела в доме Елизаветы Федоровны, она многому научилась. Впоследствии могла бы заменить свою воспитательницу и управлять огромным хозяйством без робости.

Анна тяжело пережила смерть бабушки, несколько недель была сама не своя. Особенно тяжело ей пришлось, когда покидала ставшим родным белокаменный, построенный дедушкой дом, и переезжать к родителям, за много лет привыкшим к мысли, что о дочери есть кому позаботиться и кроме них. Не почувствовала Аннечка родительской любви и тепла, как чужая бродила по отчему дому, проливая слезы по нежному сердцу старой барыни.

Вся сжималась бедная, когда в доме родителей поползли слухи, что бабушка умерла странной, таинственной смертью. Будто ее нашли поутру в спальне перед иконостасом с разбитой головой, а по обе стороны головы лежали половинки треснувшей пополам старой иконы. Анечка не верила, что бабушку убила икона, хотя своими глазами видела, как мать передавала приглашенному в дом священнику что-то завернутое в белое полотно, как раз по размеру иконы. Она гнала от себя все дурные мысли, неприкосновенным сохраняя в памяти и в сердце образ милой бабушки.

Очнувшись от горестных дум, Анна закрыла окно и встала на колени перед иконами. Долго молилась. Слезы текли по бледным щекам, лампадка розового стекла показалась ей чьим-то страдающим сердцем, запах белого воска рождал в глубине души печаль и острую боль утраты. Солнечные блики играли на богатых окладах икон, оживляли суровые лики святых.

– Боже, милостив буде мя, грешной, спаси, защити, укажи путь. Бабушка, заступись за меня перед Богом.

Прошептав последние слова молитвы, Анна смиренно распростерлась на полу, раскинув руки. Но нет в ее душе покоя, и молитвы не приносят облегчения истерзанным нервам. Не о спасении души, а о странном сне ее мысли.

Анна поднялась, снова поглядела в окно, вздохнула. Пора.

Тронула колокольчик, и чистый звук наполнил спальню. Через минуту появилась горничная Катя. Она вначале уложила черные, отливающие на солнце атласом волосы, потом помогла надеть любимое платье барышни цвета неспелого лимона, на плечи – легкую кружевную накидку. Катя болтала всякий вздор, чтобы вывести барышню из задумчивости, но Анна лишь печально глядела на нее, не поддерживала разговор.

Жестом отпустив Катю, Анна еще с минуту стояла посреди комнаты, припоминая подробности странного сна. Потом вздохнула, низко поклонилась иконам и вышла из девичьей навстречу новому дню, полному не столько беззаботными радостями, сколько упреками, недовольными взглядам и шепотками за спиной.

Ох, не любят меня в этом доме, с горечью думала Анна, входя в столовую. Она опустила смиренно голову, тихим шагом приблизилась к столу, смиренно поцеловала руку матери, отцу подставила лоб для поцелуя, ласково поздоровалась со старшим братом, Павлом Афанасьевичем, и, как чужая, села за стол.

– Долго спите, сударыня, – не скрывая своего утреннего раздражения, проговорила Анастасия Куприяновна. – Вот что значит беззаботное житье.

Анна ниже склонила голову к тарелке. Глаза покраснели от непрошеных слез, дышать стало трудно. Уйти бы, с тоской думала она, а нельзя – еще сильнее рассердишь маман.

– Конечно, – продолжала мать, – богачи могут позволить себе до обеда валяться на перинах. Им и дела нет, что родители головы ломают, как свести концы с концами, как с долгами расплатиться да не наделать новых. Денежки бабушкины голову вскружили.

– Голубушка, Анастасия Куприяновна, – заговорил Афанасий Петрович, – девочка в чем же виновата? Это было матушкино решение.

– Как же не виновата? – почти срываясь на крик, заспорила жена. – Как не виновата? Окрутила свекровушку, отвела ей глаза, – голос наливался ядом. – Кроме Анечки никого и видеть не хотела. А разве Павлуша не внук ей?

– Маман, ну что вы, право, – заступился молчавший до сих пор любимец родителей и всех девиц на выданье синеглазый красавец Павел Афанасьевич. Длинными ухоженными пальцами он поглаживал изогнутую линию пшеничных усов, вертел изукрашенную серебряными полоскам старинную трубку. – Сестрица и впрямь не виновата, что бабушка оставила ей все, а обо мне позабыла. Жил бы я с ней, может, мне бы все досталось, и теперь бы вы сестрицу жалели

– Что ты, Павлуша, Господь с тобой… жил бы у бабушки…Да я бы без тебя и дня не прожила в разлуке.

– Но ведь живете, когда уезжаю?

– Да разве жизнь без тебя? – Анастасия Куприяновна положила ладонь на пышную грудь. – Как подумаю, где мой сынок ненаглядный, хорошо ли ему, всего ли в достатке? Готова ле¬теть птицей в Петербург, чтобы быть с тобой, голубчик Павлуша.

– Ну что вы, маман! Не маленький уже. Меня в полку ценят за храбрость да удаль, а здесь вы меня недорослем хотите представить.

– Что ты, что ты милый, ты у нас герой. Но посуди сам: тебе в Петербурге деньги нужнее, чем здесь сестре. – Она с грохотом отставила чашку и вонзила взор в Анну. – Уж если только она кого хочет прельстить своим приданым, заполучить жениха. Красотой не взяла, так хоть приданым приманит, – со злым смешком закончила Анастасия Куприяновна.

Анна не поднимала низко опущенной головы. Не только лицо и уши, но и шея, грудь залились румянцем. Пробормотав «прошу прошения», она вскочила, опрокинула стул и, не видя ничего перед собой, ринулась к двери.

– Что, правда глава колет, – неслось ей вослед.

Анна скорым шагом пошла к двери, не ответив на почтительный поклон старого привратника Власа.

Вон из дома! Подальше от злых глаз матери и виноватых отца. Господи, да за что мне это? Исчезнуть бы, сгинуть, чтоб не видеть, не слышать ничего.

Освободившись от цепких глаз Анастасии Куприяновны и ее незаслуженно злых слов, Анна украдкой отерла глаза и поспешила к заветному месту в саду, где любила си¬деть одна, мечтая о будущем.

Раньше будущее ей представлялось радостным и счастливым, и в нем всегда присутствовал рядом с нею Он. С ним и только с ним связывала в мечтах Анна свою жизнь. Она и место это в саду любила за то, что отсюда была видна дорога к имению милого друга Владимира. Часами могла смотреть, как ровной лентой убегала через поле пустынная дорога, а ей мерещилось, что по ней летит вороной конь с красивым седоком. А в руках его обязательно розы. Мечты, мечты…

Сегодня же ее мысли занимало другое. Вспомнила Анна день, когда было оглашено завещание ее бабушки Елизаветы Федоровны Лыковой. Согласно воле покойной, имение Щелоково, конезавод, деревни с тысячами крепостных, мельницы и молотилки, сотни тысяч черноземных земель, торговые ряды в губернском городе да капитал в триста тысяч золотых рублей переходили по наследству внучке, Анне Афанасьевне Лыковой, безраздельно. По условию завещания, вступить во владение всем этим богатством она могла, лишь выйдя замуж или по достижении 25 лет. До этого времени блюсти ее интересы было доверено управляющему имением Щелоково Акинфию Романовичу Комову и поверенному в дела Леопольду Витальевичу Калугину, что составил это завещание.

С того-то дня, показалось бедной девушке, что равнодушие родителей, особенно матери, превратилось в жгучую досаду и даже ненависть. И причина была понятна: сын Павел обходился родителям дорого, требуя все больше и больше на экипировку, молодецкие утехи и покрытие карточных долгов. А имение из-за нерадивого управления не могло давать достаточно средств. Приходилось продавать то бор строевого леса, то деревню, то искусных мастеров из числа крепостных. Родители были в долгах и, конечно же, надеялись, что наследство после старой барыни достанется Афанасию Петровичу как единственному сыну.

Про сестру Варвару и не вспоминали. Что ее считать? Она себя Богу посвятила, о мирском не думала, трат не имела.

После того, как было зачитано завещание, мать и дочь в голос зарыдали. Анна – от мысли, что никогда не увидит любимую бабушку и мудрую воспитательницу, Анастасия Куприяновна – от несбывшихся надежд на поправление семейных дел. Как же ей после этого любить дочь, если та стала завидной невестой, имение их пойдет с молотка за долги, и никогда не сбудутся её честолюбивые планы относительно Павлуши.

… Анна мотнула головой, стряхивая непрошеные слезы. Чтобы успокоить забившееся от печальных воспоминаний сердце и отвлечься от тяжелых дум, огляделась.

Щедрое лето, будто напоказ, выставило свои богатства, приглашая воспользоваться ими, пока серые осенние дожди да ранние заморозки не уничтожат цвет и сладость августа. Райский сад, эдем, созданный для влюбленных, подумала она и невольно улыбнулась, представив, как идут они с Владимиром по узким тропкам сада, любуются поздними розами, он читает ей стихи. А потом …

Тут с дерева сорвалось крепкое румяное яблоко и звонко ударилось о деревянную скамью. Анна вздрогнула от неожиданности. Яблоко подскочило и скатилось в пожелтевшую траву. Девушка нагнулась, отыскала прохладный плод, поднесла к лицу. Как пахнет! А ведь завтра Преображенье, пришло в голову, надо яблок свезти тетке Варваре. Она большая охотница до них.

На память пришло, как несколько лет подряд они с бабушкой ездили в монастырь к монахиням, отвозили огромные корзины налитых медовым соком красных и жемчужно-белых яблок. Как одуряюще пах¬ло в карете, как кружились над ними пчелы, утробно гудя и заставляя прикрывать платочком лицо и руки. Жизнь под крылом бабушки казалась такой же солнечной и ароматной, как день Преображенья.

Бедная бабушка, хотела ты меня сделать богатой и счастливой, а где оно это счастье? Собственная мать готова со свету сжить, отец боится слово поперек ей сказать. Брат, хоть и относится тепло и ласково, а все равно является невольной причиной отчуждения между ней и семьей.

Когда начались попреки матери, Анна сгоряча хотела отказаться от своего права на наследство, да бабушка мудро предусмотрела, что ранее 25 лет не сможет внучка распоряжаться капиталом и всем остальным. Ну, а если замуж выйдет, то наследство перейдет к мужу. Он будет в полной власти пользоваться приданым жены, и опять родители ничего не получат. Что за причина была у бабушки так поступить, никому теперь не известно, но не доверила она нажитое своим мужем и преумноженное ею самою сыну да снохе. Бывало, вслух мечтала бабушка, что принесет свое приданное внучка хорошему человеку, будут они жить счастливо, как когда-то она с Петром. Уж не скажут об Анечке – «бесприданница».

Сидя в саду, представляла Анна себе своего будущего мужа милым, ласковым, нежным юношей, увлеченным поэзией и музыкой. Вставал перед глазами образ Владимира Григорьевича. Щурова, сына их соседа по имению. Сентиментальный молодой человек с томным взглядом, изысканными манерами и образованной речью пленил воображение молодой провинциалки. Вот уже год, как они переписывались, а быстрые ноги горничной протоптали тропинку между имениями, в срок доставляя записки.

Изящный слог французской речи заставлял замирать сердечко Анны, от случайного прикосновения где-нибудь при встрече голова девушки шла кругом, руки холодели, а щекам, напротив, становилось жарко. Видимо, огонь в глазах ее выдавал, и замечала она тень испуга на милом румяном лице Владимира. Бедный, с нежностью думала в эти минуты Анна, чего он боится? Какой несмелый, скромный.

Находясь в плену своего чувства и не имея никакого опыта в любовных делах, она не замечала недостатков в своем избраннике. Более того, верила, что в решительную минуту от Владимира можно ждать решительного поступка. Как часто грезила Анна, что спасает ее Владимир то от злых разбойников, то от стихии. А то привидится ей, как он выносит ее на руках из горящего дома, или кидается в бурное море за ней. Хотя где взяться морю в их сухопутной губернии?

Погрузившись в воспоминания, Анна так тихо и неподвижно сидела на нагретой солнцем скамье, что птицы, нисколько не боясь, опускались рядом, перепархивали с куста на куст, чуть не задевая крылышками ее головы и плеч, озорно поглядывая круглыми глазками-искринками в розовых ободках.

– Барышня, барышня, – слышит Анна. За деревьями мелькнуло цветастое платье горничной. – Барышня, вас маменька зовет.

– Зачем?

– Боюсь говорить, расстроитесь вы сильно.

– Ну, говори, не тяни.

– Князь приехал… Князь Ногин, – горничная приложила ладони к щекам, а глаза смотрели на Анну со смешанным чувством восторга и сострадания.

– Боже! – ноги Анны ослабели, губы в момент побелели. Ноги ослабли, и она вновь рухнула на скамью, с которой за мгновение до этого вскочила.

– Голубушка, Анна Афанасьевна, да что с вами, на вас лица нет. Не убивайтесь вы заранее, может, и не решится ничего,

– Ох, чую, продаст меня маменька злому старику, – бессильные слезы покатились по бледным щекам девушки. – Ох, погибну я. Бабушка, милая, помоги, защити меня несчастную!

– Бог с вами, барышня, кто же мертвых призывает. Вот еще ночью привидится, до смерти испугаться можно.

Анна повернулась к горничной.

– А мне, Катя, бабушка и так снится часто. Все манит к себе.

– Чур, меня, – закрестилась Катя. – Вы, барышня, в монастырь поезжайте, помолитесь за упокой рабы Божией Елизаветы, может, она вас и оставит. А то всякие случаи бывали… Мне маменька покойная рассказывала, что если во сне покойник живого зовет, непременно заберет. Только усердная молитва и спасает.

– Катя, Катя, если меня за старика отдадут, не лучше ли умереть?

– Не говорите так, барышня, грех это. Даст Бог, все образуется, и выйдите вы замуж за молодого и привлекательного. – Катя была в курсе любовных мечтаний барышни. – Ну, вот вы и заулыбались. Вытрите слезы, пойдемте быстрей, а то родительница ваша рассердится. Не привыкла она, когда ее заставляют ждать.

Анна не хотела встречаться с князем, но и ослушаться матери не могла. А еще в сердце ее жила надежда, что Владимир не даст ее в обиду, поступит как герой из книжки.