Билет в одну сторону

Надо подумать, хорошенько подумать. Как там подруга Нинка Шахова говорила: существует двадцать способов избавиться от надоевшего мужа, и все будет выглядеть как естественная смерть. Жаль, что не выяснила у нее хотя бы парочку способов. Сейчас бы очень пригодилось.

Ладно, время еще есть. Главное, не торопиться и не нервничать.

В реанимационной палате, на жестком ложе, окруженном с обеих сторон металлическими стойками со сложной аппаратурой, лежала женщина. Если бы не тихое щелканье и жужжание аппаратов, любому она показалась мертвой. Заострившиеся черты лица, мертвенная желтизна у висков и вокруг носа, мраморно-белые руки с посиневшими ногтями и отсутствие малейшего движения грудной клетки, свидетельствующее о наличии дыхания, – все это производило впечатление, что женщина уже умерла. Но медсестра, изредка заходившая в палату, внимательно вглядывалась в показания аппаратов, удовлетворенно покачивала головой и вносила данные в листок, закрепленный на пластиковом планшете. Иногда она подходила совсем близко, долго глядела в застывшее, как маска, лицо, недоуменно пожимала плечами, порой даже дотрагивалась до руки, к которой была присоединена капельница, вздыхала и уходила прочь, чтобы через полтора-два часа вновь проделать все те же действия.

Её сменяла другая, мало чем отличающаяся от первой: такой же наряд, состоящий из свободных штанов и куртки, круглой шапочки и маски на лице. Только у первой из-под шапочки выглядывал светло-русый пучок с металлическими шпильками, а у другой – рыжий хвостик, перехваченный мягкой цветной резинкой. Вторая сестра не брала больную за руку, но иногда, подойдя близко, наклонялась к самому лицу, будто старалась уловить незаметное дыхание женщины.

Был еще один посетитель в этой палате. Он появлялся, когда сестры отодвигали марлевые занавески с окна и позволяли ему просочиться сквозь стекло и бесцеремонно усесться на кровать, занимаемую странно неподвижной больной. Солнечный луч скользил по белому покрывалу, по плоской подушке, высвечивал перепутанные пряди волос, бесцеремонно отыскивая в них серебряные нити седины. Особенно много яркого серебра было ближе к вискам – так седеет человек за секунды до встречи с ужасом или самой смертью.

Особенно бережно проходил солнечный луч через левый плотно забинтованный висок, ощущая под собой несмелое биение маленькой жилки, свидетельствующее, что женщина все-таки жива.

Но когда наступали сумерки, на лице женщины все яснее вырисовывалась маска смерти: глубже ложились тени под глазами, чернотой покрывались губы, кожа из бледно-желтой превращалась в синюшно-серую. Казалось, даже аппараты, отсчитывающие каждый толчок ее крови, удивлялись, что она еще жива.

– Думаешь, выживет? – послышалось неразборчиво из-за перегородки, где сидели сестра и дежурный врач.

– Кто знает. Внешних серьезных повреждений, сама знаешь, нет. Но удар пришелся по виску, а как теперь под коробушку заглянешь. Надо в область, снимок черепа делать да специалистам показывать. Но она не транспортабельна.

– А ты заметил, что она больше на мертвую смахивает, чем живую?

– Дорогуша, у нас какое отделение? Реанимационное, то есть оживляющее. Мы оживляем почти покойников.

– Все равно мне кажется, что ее уже нет, только оболочка осталась.

– Это ты про душу говоришь? Так у многих живых ее давно нет, а ничего, живут, двигаются, жрут, пакости другим делают.

– Я пятнадцать лет работаю, а таких здесь еще не видела, только в морге.

– Ладно, только ты свои соображения при себе держи, а то напугаешь родственников, и будут у нас еще пациенты.

Ненадолго установилось молчание. Было слышно, как свинтили крышку с термоса и полилась жидкость. По палате поплыл аромат хорошего кофе. Смачно захрустели печеньем.

– Мне ее дочку жалко. Придет, встанет, смотрит, смотрит. А потом слезки закапают. И ручкой все гладит щеку или волосы. А еще слышала, как эта кроха молилась, Бога просила да Богородицу.

– Не хлюпай, – ответил мужской голос, потом послышались шаги, и кто-то громким шепотом позвал:

– Доктор, зайдите…

– Я сейчас, – произнес врач, одним шумным глотком вытянув из кружки кофе.

Опять тишина, только слышны звуки приборов, да неясные шумы за двойными рамами окна.

Прошло еще несколько часов тишины.

В час, когда засыпают даже самые стойкие и привычные к ночным дежурствам медсестры и врачи, прибор рядом с женщиной стал издавать отчетливые щелчки, зеленая линия на экране будто подзарядилась от неведомого аккумулятора и пошла аккуратным зигзагом, характеризующим хорошую работу сердца. Вместе с этими изменениями, стали происходить неуловимые изменения в самом облике больной. Вначале ушла с лица мертвенная бледность, губы приобрели естественный цвет и не напоминали теперь губ покойника. Чуть заметно шевельнулись ресницы, а пальцы рук слабо заскребли по покрывалу. Вот раз-другой дернулась грудная клетка, пытаясь то ли вздохнуть поглубже, то ли выдохнуть. Нервным тиком задергалась щека. Еще усилие, и женщина со всхлипом вздохнула. Потом еще и еще. В горле зародился, но не мог выйти наружу стон или сдавленный крик. Гортань напряглась, четко обозначились жилы, кожа покраснела от усилий.

Задремавшей прямо за столом дежурной медсестре почудилось, что где-то рядом взвыла сирена, рождая ассоциации с пожаром или другой бедой. Потом она сообразила, что вой раздается в ее палате, подскочила, опрокинув стул, и чуть не снеся косяк, влетела в палату. Так и есть! Кричала женщина, которая неделю не подавала никаких признаков жизни. Да еще как кричала: с каждой секундой крик нарастал, в нем явственно слышались и страх, и боль, и душевная мука. Сестре стало жутко. Она выскочила в полутемный в этот предрассветный час коридор, и столкнулась со спешащим ей навстречу врачом.

– Что? Что случилось? – видно и ему стало не по себе от этого жуткого воя.

– Там эта… которая как мертвая была, стала кричать. Жуть.

– Идем.

Оттолкнув легонько медсестру, врач поспешно шагнул в дверь, натягивая на ходу маску. Автоматически взглянул на часы. Было три пятнадцать. В это время чаще всего умирают. Верно, агония, а жаль: сколько трудов, сколько надежд родных будет разбито в этот час.

Подойдя к кровати, врач остолбенел, рассмотрев страшное выражение лица у больной. Будто в ад заглянула, подумал он, хоть и был атеистом. Наверное, авария привиделась – последнее впечатление перед тем, как ушло сознание. Голова больной в напряжении поднялась, словно ее подушка обжигала, рот был оскален, и все тело напряглось и судорожно дергалось.

Забыв, что рядом стоит медсестра, врач подскочил к столику, выхватил из коробочки ампулу, зарядил шприц и, прижав руку больной своим левым локтем, всадил иглу в предплечье.

– Помоги, – крикнул он, стараясь удержать пациентку, которая не хотела или не могла успокоиться, – убирай все!

Медсестра, выйдя их столбняка, ловко освободила руку женщины от иглы, прикрепленной к внутренней стороне локтя, сняла присоски датчиков и, приговаривая «тише-тише», своей тяжестью придавила дергающееся и выгибающееся дугой тело к жесткому ложу. Через минуту она почувствовала, что женщина поддалась действию успокоительного, стала обмякать под ее руками, судорожные крики перешли во всхлипы, а из-под закрытых век полилась горячая влага.

Еще через минуту так и не очнувшаяся женщина вновь погрузилась в беспамятство.

Дежурный врач и медсестра спиной отходили от постели, на которой минуту назад в смертельном страхе выгибалась больная. Теперь она тихо лежала, но уже не напоминала мертвеца, а была просто пациенткой, которой нужна их помощь.

– У тебя там кофе еще остался? – устало опустился на жесткий стул врач. – Думаю, это кризис. Выживет.

Анна почувствовала на своих веках тепло, открыла глаза, но кроме бело-золотого круга ничего не увидела. В ушах стоял звон, словно маленькие колокольчики качались над нею, рассыпая свою нехитрую мелодию. Динь-динь-динь, слышалось ей. Она напряглась, чтобы понять, откуда исходят эти звуки, но ничего не получалось. Только серый туман начинал заволакивать яркое пятно перед ней, а ей оно так нравилось своей чистотой и теплым сиянием.

Утро, сообразила Анна, солнце. Опять эти звуки…Где Катя?

Она почему-то покачивалась в своей постели, словно старая нянька потихоньку толкала люльку рукой взад и вперед. Ей очень хотелось, чтобы качание прекратилось, но сил не было, чтобы произнести хоть слово.

– Вот и очнулась, – произнес незнакомый голос, чуть хрипловатый, но полный участия и ласки. – Молодец. Как вы себя чувствуете, Наталья Николаевна?

Я что не одна в комнате, еще какая-то Наталья Николаевна здесь? И кто это говорит?

– Откройте глаза, – по-доброму, но требовательно произнес голос. – Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Анна осторожно открыла глаза, чтобы посмотреть, кто разговаривает у ее постели. Она сморгнула раз, другой пелена ушла, и вместо яркого радостного пятна, она увидела…Ах! Ангел небесный склонялся над ней. Темные глаза, окруженные мелкими морщинками, смотрели прямо на нее, удерживая ее взгляд, не давая глазам закрыться.

Я в раю, не испугалась, но и не обрадовалась Анна, ангелы вокруг меня. Значит, я умерла. Но когда, почему?

От небольшого усилия мысли Анны стали вновь путаться, и, не решив про себя вопроса, как она оказалась на небесах в обществе белоснежного ангела, провалилась в забытье. Сколько прошло времени, пока она вновь очнулась, неизвестно. Но теперь она не стала сразу открывать глаза, а прислушалась к звукам вокруг нее. Колокольчики она уже слышала, еще стоны, шаги, голоса… Пока она решала, открыть глаза или нет, рядом с ней послышались шаги и приглушенные, но все же возбужденные голоса. Анна взмахнула ресницами: перед ней в белых одеждах, с лицами, наполовину закрытыми тонкой материей, стояли и внимательно ее рассматривали трое небесных посланцев. В глубине ее существа родились слова благодарственной молитвы за то, что она неизвестно за какие богоугодные дела попала в рай.

– Наталья Николаевна, – наклонился ангел с усталыми глазами, – как вы себя чувствуете?

Анна похолодела. Почему ее называют Натальей Николаевной? Хотелось им сказать, что она Анна Афанасьевна, но тут сообразила, что если они узнают, что она не Наталья Николаевна и попала сюда по ошибке, то что будет с нею? Отправят в другое место. Она с содроганием подумала, что другим местом вдруг будет пекло ада. Буду молчать, пришло к ней решение.

– Вы слышите меня? – настойчиво спрашивал ангел. – Если не можете говорить, моргните.

Анна осторожно опустила и вновь подняла ресницы. Ангел вздохнул и отошел. Его место занял ангел поменьше, с голубыми глазами и светлой прядкой, выбившейся из-под белой круглой шапочки. Этот ангел заботливо промокнул ей лицо чем-то мягким и пахнущим лекарствами, потом погладил по руке мокреньким и уколол. Анна не шевелилась и даже старалась дышать через раз. Через несколько мгновений ей неудержимо захотелось спать. Веки отяжелели и сами по себе закрылись. Прежде чем провалиться в сон, она услышала чье-то радостное восклицание и детский смех. Откуда дети взя…, недодумала Анна и отключилась.

Проснулась она от ласкового прикосновения к своей щеке. Пальчики нежно касались ее кожи, приятно холодили и пахли почему-то земляникой. Земляника уже отошла, подумала со сна Анна, и открыла глаза. Перед ней опять было ярко-желтое пятно, а на нем тень. Анна с трудом повернула голову направо и увидела девочку. Маленькую девочку со светлыми волосами под беленькой косынкой и белой накидке, края которой она стягивала одной рукой, а другой тянулась к ней.

– Ты кто? – дрогнули в улыбке губы женщины.

– Мама, мамочка, – залепетала девочка, наклоняясь над нею и гладя ее по щекам вкусно пахнущими земляникой ладошками. – Мамочка, любимая моя, я так боялась, что ты никогда не откроешь глазки. Я так плакала, и папа плакал и бабуля. Мы все плакали, а ты взяла и открыла.

Схожу с ума, решила Анна. Какая мама, что за девочка, какой папа? Бабушка не должна плакать, она год как умерла.

Тут она почувствовала, как девочка гладит ее руку, лежащую поверх белого покрывала. Анна опустила глаза, ожидая увидеть детскую ручку поверх своей. Но, о ужас! Вместо своей бледной, с длинными пальцами и проступающими синими жилками руки, она увидела чужую, короткопалую и с накрашенными розовой краской ногтями. Кроме того, на безымянном пальце тускло светилось тонкое кольцо-ободок.

Это не моя рука, не мое кольцо, в смятении думала Анна, лихорадочно ища обоснования всей этой странной неразберихи.

А девочка продолжала что-то лепетать, целовала ей ладонь, плечо. Потом ручки ребенка обняли ее, светловолосая головка со сползшим платочком опустилась ей на грудь. Девочка потянулась и легко поцеловала Анну. Счастливо вздохнув, девочка прижалась своим тельцем к женщине и замерла. Анна даже слышала стук сердца, но не знала, чье сердце так стучит.

Если я в раю, то откуда эта вполне живая девочка? Почему ангелы не поют своих гимнов, а эта крошка рассказывает мне о каком-то папе, какой-то бабушке. И почему у меня так изменились руки?

Вдруг ее обожгла мысль, что она не в раю. Просто она сошла с ума. Все это плод ее больного воображения. Но что случилось с ее бедной головой?

Анна попыталась сосредоточиться, вспомнить события, предшествующие помутнению ее рассудка.

Сон про бабушку… потом родители сердились на меня из-за наследства. Потом приехал князь Ногин, матушка опять сердилась. Потом что-то страшное произошло у пруда. Да там была в воде тетка Варвара. А потом? Было еще что-то и очень, очень страшное, но что? Матушка, лестница…

Вдруг она почувствовала, как стала леденеть, дыхание прервалось, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Что дальше, что? Пытаясь вспомнить, она подняла голову к потолку и тут…

– А-а-а-а… – вырвался жуткий крик, раздирая грудь. – А-а-а-а… – она не могла остановиться, выгибалась на жесткой кровати дугой. Ей показалось, что постель ушла из-под нее, и она летит в пустоту, со страхом ожидая жестокого удара о камень.

– Я вспомнила! – не своим голосом заорала женщина. – Я вспомнила!

Силы оставили ее, и она погрузилась в спасительную тьму, где нет жестоких матерей, ненужных женихов, ничего нет.

Не успел затихнуть душераздирающий крик, как медсестра и врач были уже у постели больной. Девушка прижала к себе насмерть перепуганного ребенка, врач тяжестью своего тела попробовал прижать больную, опять выгнувшуюся, как под действием электрического тока, к лежаку.

– Это она опять вспомнила аварию, – задыхаясь от усилия, проговорил врач. – Воспоминания мучают ее, не дают покоя.

– И долго она будет под впечатлением этого? – сочувственно спросила сестра.

– А кто знает? Бывает, люди с ума сходят от таких впечатлений.

Сестра продолжала прижимать к себе ребенка, который вцепился ручонками в её бока, выворачивал голову, чтобы увидеть, что происходит с мамой.

– Мамочка, мамочка, – бормотала девочка, вытирая ладошкой слезы.

Занятые больной, медработники не замечали тревожно-испуганных взглядов стоящих в дверях людей. Немолодая женщина, в накинутом на покатые плечи белом халате, прижимала к груди пакет, сквозь который просвечивали упаковки с соком и желтая кожура бананов. На ее лице была такая мука, будто это она подвергается самым жестоким пыткам. Казалось, еще немного, и она закричит. В голос, как до этого кричала женщина в палате.

Высокий симпатичный мужчина, стоящий в шаге позади женщины, был бледен до синевы. В глазах стояли слезы, а сжатые в кулаки руки свидетельствовали о невероятном усилии сдержаться, не заплакать, не выказать слабости.

Женщина прислонилась головой к косяку и чувствительно при этом ударилась. Видимо, боль была более реальна, чем все, что происходило в палате, и она еще и еще ударялась головой о косяк, чтобы разрушить нереальность происходящего с ее дочерью, мучимую невидимыми, но жестокими призраками.

– Не надо, – дернул ее за плечо мужчина и развернул лицом к выходу. – Не надо. Что вы делаете, и без того.. – не закончив, он развернулся и первым шагнул к близ стоящей скамье в коридоре. Тяжело на нее опустился, сгорбился, как старик, сунул кисти рук между коленями и прижал подбородок к груди. Вся его поза выражала такое непоправимое горе и такое раскаяние, что хотелось подойти к нему, погладить по крупной светло-русой голове, прижать его к себе как маленького, успокоить ласковыми словами.

Но женщина не отходила от двери, будто надеялась своим присутствием исправить непоправимое.

– Что с ней? – с усилием произнесла она, – Что с моей доченькой?

– Успокойтесь, – подошел к ней врач, – такое бывает. Это реакция на то, что произошло и что ее страшно напугало. Все-таки попасть в такую аварию, это, знаете ли, без последствий не проходит. К тому же этот ушиб височной кости…

– Может, ей успокоительно сделать?

– Мы делаем все, что положено в таких случаях, – начал раздражаться врач. – Но уколами страха из памяти не вытравишь. Нужно время.

– Сколько?

Врач слегка пожал плечами. Он мог соврать и сказать, что речь идет о нескольких днях или неделях. Но он-то знал, что порой страх, испуг заполняли сознание больных, и как это не печально, дни свои они заканчивали в специальном лечебном учреждении, в народе называемом дурдомом. Ему, конечно, было жаль и мужа больной, и мать, и особенно дочку, да и саму женщину ему было жаль, но медицина в таких случаях бывает бессильна.

– Давайте надеяться на лучшее, – приобняв женщину, он слегка подтолкнул ее к выходу. – Идите, отдохните. Станет ей лучше, я вам лично позвоню.

– Нет, я останусь. Я не могу дома сидеть. Неизвестность хуже.

– Ладно, – устало произнес врач, взглянув на часы. – Я скажу, чтобы вам разрешили сидеть рядом с дочерью. Может, она почувствует ваше присутствие, и это скажется на ней положительно.

– Я тоже останусь с мамой, – послышался робкий голосок девочки, которая схоронилась за шкаф с инструментами, и с испугом наблюдала за происходящим.

Взрослые одновременно посмотрели на ребенка. Женщина стиснула носовой платок в руке, зажала им рот, боясь, что рыдания еще сильнее напугают малышку. Врач безнадежно махнул рукой и тяжелыми шагами направился из палаты.

– Лариса, ты уж сама тут, – проговорил он на ходу медсестре, которая понимающе ему кивнула.

Она подошла к матери больной.

– Елена Сергеевна, посидите здесь, успокойтесь. Хотите воды?

Елена Сергеевна тяжело опустилась на клеенчатый диванчик, сжала голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, что-то тихо и безнадежно забормотала. Слышно было только «почему» и «что будет».

Врач вышел из палаты, молча постоял над мужем больной, потом выдохнул:

– Надо надеяться.

Муж поднял голову, пристально поглядел прямо в глаза врачу. Видимо, прочитал в них что-то такое, что еще горестнее стал его взгляд, еще ниже опустилась голова, еще сильнее побелели костяшки пальцев.

У врача кончалась долгая ночная смена, дома его ждал отдых, свежие газеты, а здесь он оставлял горе, которое завтра, а может, уже сегодня усилится.

Хотя может и повезти, – мысленно приободрил он себя и родственников. Бывали случаи.

Оперевшись душой на эту оптимистическую мысль, врач уже бодро пошел к выходу из отделения навстречу целому дню отдыха, где нет больных, тревожных вызовов, трагических глаз родственников, прожигающих насквозь. Если думать только о работе, точно сойдешь с ума, причем быстрее и качественнее своих больных. Усилием воли врач заставил себя думать о том, что ждет его за порогом больницы.

…Как ни странно, но за эти несколько дней я привыкла, что ко мне обращаются, называя другим именем. Наталья, Наташа…хорошее имя. И уже сердце не сжимается, когда его произносят. Новое имя, новая жизнь. Какая, где, с кем? Все чужое, непонятное, даже слова не все разбираю. Часто слышу «амнезия», а что это? Болезнь? Но руки и ноги у меня в порядке, боли особой не чувствую. Правда, голова часто болит и кружится до тошноты.

А вдруг это душевная болезнь, вроде падучей. Вот произошло со мной странное: была я Анной, жила до 17 лет как все, а в одночасье все переменилось. В единый момент от моей жизни ничего не осталось, даже имени. То ли в самом деле оказалась я в новой жизни, с новым именем, с новыми родственниками, то ли чудится мне. Слышала я, что сумасшедшие воображают, будто находятся в другом месте, всякие чудища им на пути попадаются, крысы преследуют…

Но одно точно знаю: я в лечебнице, а ангелы – доктора да сестры милосердия. Ко мне все с лаской да по-доброму… Надо у рыженькой спросить, что такое «амнезия». У нее глаза с лукавинкой, но предобрые. И имя у нее красивое, хоть и нерусское – Лариса.

Послышались шаги, и Анна скорее по привычке, чем от страха закрыла глаза.

– Вижу, что вы не спите. Почему вы отказываетесь говорить, общаться? Даже с родственниками? Вас что-то беспокоит?

– Да, – тихо произнесла лежащая на койке женщина, прислушиваясь к звуку своего голоса. – Я не знаю, что со мной, как я сюда попала, и почему меня называют Натальей Николаевной?

Сестра внимательно посмотрела на пациентку.

– Вы попали в автомобильную аварию. Вас привезли сюда без сознания. Почти неделю вы не подавали никаких признаков жизни. При вас были документы, из которых выяснилось, что вы Наталья Николаевна Бегунова. Мы тотчас сообщили вашим родственникам. Они навещали вас, но вы их не признали. Врачи считают, у вас амнезия, потеря памяти. Мы еще не знаем, полная или частичная. Вы до сих пор никого не узнали и не откликаетесь на свое имя.

Анна со стоном закрыла глаза. Как же она может кого-то признать, если в жизни никогда их не видела? Совершенно чужие люди называют ее дочерью, женой и даже мамой, но она-то знает, что ее имя – Анна Афанасьевна Лыкова. Она дочь Афанасия Петровича и Анастасии Куприяновны Лыковых. По молодости лет еще не успела выйти замуж, и детей у нее нет! Но вслух этого произнести не смеет, так как боится. Боится, потому что кое-что поняла про себя из разговора врачей, которые считали, что она спит.

…В тот день ей сообщили, что переводят в другую палату.

– Сегодня переводим в общее отделение, – услышала она знакомый голос врача, который чаще других находился у ее постели.

– Считаешь, пора?

– Конечно. Видимых повреждений нет, рентген показал, что кости целы, повреждения внутренних органов и кровотечения тоже нет. Осталось показать специалисту в связи с амнезией. Надо ждать, когда из областной приедет.

– А как насчет психиатра?

– Что психиатра?

– Ты же понимаешь, что женщина потеряла память, не узнает никого, не откликается даже на свое имя.

– Ну и что? Такое бывает. Время пройдет, память хотя бы частично восстановится.

– Не знаю. Правильнее было бы отправить ее сразу в дурдом.

– На каком основании? Она не сумасшедшая. Ведет себя адекватно. Случаи амнезии нередки. Вернется в привычную среду, там, глядишь, память вернется.

– А если нет?

– Ты что пристал. Если всех, потерявших память, сажать в дурдом…

– Ну-ну, как знаешь. Но ведь бывали случаи, когда амнезия внезапно переходила в шизофрению и даже полный идиотизм. Помнишь, два года назад был такой больной, дядя Семен? Бомж, побирушка. В колодце задохнулся? Вспомни, как его откачали, он все улыбался, что твой младенец, такой был вежливый, а как встал, огляделся, так крыша у него и съехала. Все кричал, не переставая, что он поручик генерала Гремина и зовут его Леопольд Карлович Фриш? До сих пор, наверное, в дурдоме поручения своего генерала выполняет, босыми пятками щелкает.

Врачи замолчали, а Анна еще долго обливалась холодным потом, представив, как ее отправят в сумасшедший дом. Мысль ее работала лихорадочно: что делать, как быть? Не хочу, не хочу, чтобы меня заперли с сумасшедшими.

Немного успокоившись, решила про себя, что постарается воспринять происшедшее с ней спокойно. Врачи сами подсказали выход из создавшегося положения – амнезия!

Буду твердить, что ничего не помню, стараться не проговориться, что я не тот человек, за которого они меня принимают. А там посмотрим. Бог меня не оставит. Не понимаю, как я сюда попала, но и тут без его воли не обошлось. Значит, мне такое наказание уготовано за то, что была непокорна родительской воле, мысли имела греховные. Все из-за гордыни моей произошло. Послушалась бы матушку, смирилась с браком, с мужем постылым. Там, глядишь, померла бы, как все, и Господь не привел бы меня в эту непонятную жизнь.

Анна подняла руку, чтобы перекреститься, и в который раз ее поразила чужая рука с уже облупившейся по краям краской.

Жалеть мне о прежней жизни нечего. Как бабушки не стало, так и добра не стало. Слушать вечные попреки матери да быть без вины виноватой – есть о чем жалеть! А тут к неведомой мне Наталье Николаевне относятся со всем почетом и уважением. Вон, не успела в другое помещение переехать, как нанесли подарков, цветов. Разговаривают ласково, жалеют, о здоровье беспокоятся. Вот как люди живут. Ну и мне привелось.