Билет в одну сторону

От этой мысли она покраснела и тайком взглянула на горничную: не догадалась ли? Даже Катя не знала, что в последнем письме барышни, которое она отнесла два дня назад Владимиру Григорьевичу, Анна сообщала о подслушанном ею разговоре между отцом и матерью…

– …по миру нас пустит.

– Князь-благородный человек, – послышался робкий голос отца, – подождет. Хлеб продадим, рассчитаемся.

– Не дело говоришь, Афанасий Петрович, – сурово звучал голос Анастасии Куприяновны. – Не покроешь этим долга, да и деньги опять понадобятся, а взять их будет неоткуда. Один выход – сосватать Анну, а с князем договориться, чтобы по-родственному простил нам долг.

– А, ну, как не согласится? – с сомнением вздохнул отец.

– А это уж я на себя беру, уговорю. Князь двух жен схоронил, третью ищет. На нашу засмотрелся. Если правильно дело повести, так можно до свадьбы попросить, чтоб он нашу расписку вернул.

– Стар он, – встал на защиту дочери Афанасий Петрович. – И плохо о нем говорят…

– Стерпится-слюбится, – оборвала его жена. – Зато княгиней станет наша Анна Афанасьевна. Глядишь, с нами и знаться не будет, – со смехом закончила разговор жена.

И слышно было, как она направилась к двери кабинета, уверенная, что возражений со стороны мужа, не последует. И оказалась права – муж промолчал, только недовольно покашливал да бубнил что-то себе под нос.

Ах, маменька, задохнулась от обиды Анна, старику меня хочешь отдать. Как крепостную, за деньги.

Кинулась она тогда к себе в комнату, прямиком к столу. Свою боль, свое отчаяние излила в письме к дорогому Владимиру. Посватайся или увези тайком! Лицо Анны горело, и неизвестно было отчего: от обиды на мать или от стыда, что напрашивается в жены молодому человеку. Да выхода не видела, помощи больше ждать неоткуда.

Два дня прошло, как горничная отнесла письмо, а ответа все не было. Но верила Анна, что спасение придет, и решила быть твердой в разговоре с матерью и навязываемым женихом.

Родители и гость расположились в гостиной. Анна Афанасьевна интуитивно подошла поближе к отцу. Подняв голову, она увидела сидящую на оттоманке мать, а рядом с ней невысокого толстяка с багровым лоснящимся лицом, коротенькими ножками, толстыми ляжками, коротенькими ручками с растопыренными пальцами. Но что больше всего поразило Анну во внешности гостя, так это красные, налитые кровью выпученные глаза и широкий, от уха до уха, но безгубый рот.

Жаба, первое, что пришло в голову Анне, настоящая жаба, только бородавок не хватает.

В самом деле, гость внешне напоминал раздутую жабу, наряженную в богатые одежды. Князь излишествовал в еде и напитках, вел малоподвижный образ жизни, характер имел злобный. Из-за своей противоестественной тучности князь страдал одышкой, сильно потел, огромный живот не позволял ему сидеть, как все, поэтому он всегда разваливался в кресле или на диване и еще больше походил на странное животное, волей судьбы притворявшееся человеком.

– Милый князь, позвольте мне представить вам свою дочь Анну, – бархатным голосом проговорила Анастасия Куприяновна, выразительно глядя на дочь.

Анна присела в реверансе, но постаралась не встретиться с гостем взглядом. А он буквально пожирал ее глазами. В своем простеньком домашнем платье (Анна не посчитала нужным переодеться), с гладко зачесанными волосами, открывающими высокий лоб и нежный овал лица, девушка выглядела гораздо моложе своих семнадцати лет. Была похожа на ангела небесного, которого за грехи низвергли на землю: руки как сломанные крылья, склоненная к одному плечу голова, детски беззащитный взгляд.

Хороша, шумно выдыхая воздух, думал князь, характерным жестом купчины потирая короткопалые ладони. И видать, покорна родительской воле. Ну, да это неважно, у меня любая необъезженная кобылица покорной становится. Не я, так Фролка обротает.

Анна исподлобья глянула на князя, и будто могильным холодом подуло на нее. Ей вдруг увиделась ее судьба, незавидная, убийственная.

Душегуб проклятый, ахнула про себя девушка. Двух жен в могилу свел и меня готов туда же?! Ну, уж нет! В монастырь уйду, в омут брошусь, но за тебя, жабу, никогда.

Князь постарался встретиться с ней глазами, а когда ему это удалось, не смутился от мелькнувшей в них ненависти и презрения, а довольно усмехнулся. Потом, с трудом выпростав свое тело с мягкого сиденья, мелкими шажками подошел к Анне и склонился перед ней в поклоне. Подчеркнуто бережно взяв руку Анны, он легко прикоснулся к ней губами. Но даже от этого почти незаметного прикосновения крупная дрожь прошла по всему телу девушки, будто и впрямь жаба прикоснулась своей влажной пастью. Князь заметил реакцию девицы и в наказание еще раз поднес руку Анны к губам.

– Вот и, слава Богу, – умиленно проговорила Анастасия Куприяновна, – вот и познакомились. Я уверена, князь, что вы станете частым гостем у нас.

– Мне, матушка Анастасия Куприяновна, – все еще держа Анну за руку, проговорил князь, – разъезжать по гостям некогда, да и не вижу причины. Человек я немолодой, с одного взгляда людей разли¬чаю. Ваша дочь (он снова приложился к руке девушки) чудо как хороша. Я не сомневаюсь, что она станет достойной хозяйкой в моем дому. Послушание и тихий нрав я высоко ценю и отблагодарю вас, досточти¬мая Анастасия Куприяновна, за то, что вырастили сей прекрасный цветок на радость всем.

Произнося это, князь тяжело со всхлипами дышал, поминутно утирал лицо большим платком и смешно поводил круглой головой, будто хотел освободиться от тугого воротничка, подпирающего его отвислые щеки.

– Ступай, – приказала мать Анне, – переоденься. – Потом другим голосом: – Вы, князь, не откажитесь отобедать с нами? А после обеда, за рюмочкой бенедиктина, и обсудим наши дела.

– Располагайте мной, любезная хозяйка, – одним ртом улыбнулся гость. – А если Анна Афанасьевна еще и на фортепьянах поиграет нам, то … – князь театрально прижал руки к груди, выражая степень своего довольства.

Крутнувшись на месте, так что платье обвило стройные ноги, Анна выскочила из гостиной и кинулась по лестнице к себе в комнату. Она больно терла руку о платье в тщетной надежде стереть мерзкий поцелуй гостя.

– Жаба, жаба, – со смешанным чувством омерзения и страха вслух кляла толстого князя бедная девушка. – Не видать тебе меня! В ноги батюшке кинусь, из дому убегу, но не дотронешься ты до меня!

Взлетев по крутой лестнице, рывком открыла дверь и рухнула на постель, отчаянно рыдая и колотя кулаками по подушке.

– Не убивайтесь так, барышня, – раздался над ней тихий голос Кати, – глаза покраснеют, барыня недовольна будет. Давайте я вас причешу, помогу переодеться. Дай Бог, все еще может перемениться.

– Ах, Катя, Катя, что изменится? – Анна села. – Была б моя воля, отдала б все свое наследство да купила бы себе свободу.

– Вы ведь не крепостная, что о свободе говорите?! – упрекнула Катя.

– Как же не крепостная?! Да я для маменьки хуже дворовой девки. Она готова за старика меня отдать, живьем в землю закопать, только б до денег добраться.

– Барышня, барышня, судьба, видать, ваша такая. А, может, этот…князь… долго и не проживет, умрет на ваше счастье, тогда вы будете вольны выйти за того, кто приглянется вам.

– Ну, что ты говоришь, страсти какие. Умрет…Нет, милая, он не помрет. Сначала меня в могилу сведет. Уморил двух жен, уморит и меня. Оставь меня! Уйди!

Представив свое недалекое будущее, Анна еще безнадежнее зарыдала. Потом кинулась перед иконами на колени, протянула руки к темному лику Богородицы и страстно зашептала:

– Матушка, Пресвятая Богородица, не допусти попасть в руки старика. Уж если прогневила тебя чем, дай умереть непоруганной, не униженной. Бабушка, милая, заступись перед Богом за несчастную внучку свою, Анну, отведи беду неминучую…

Кате было жаль барышню. Правду говорят: не родись красивой, а родись счастливой. Она, как и многие, слышала о князе, что он мучитель, изверг, развратник, безбожник. Но кто спросит с князя, если он и третью жену погубит? Катя тяжело вздохнула и вышла, притворив дверь.

Долго стояла на коленях Анна, молилась и плакала, ломала руки и клала бессчетно поклоны. Выбившись из сил, рухнула тут же под иконами, впала в короткое тревожное забытье.

И видится ей, что снова бабушка подошла к окну, но не зовет ее к себе, а только тихо улыбается, будто исполнилось то, что было задумано, и бабушка довольна.

Как от толчка вскинулась Анечка, оглянулась на окно: солнце давно за полдень перешло, окрасив небосвод золотистым светом. Не слышно птиц, и даже листья на деревьях не шевелились. Все замерло, как перед решающим действием. Жутко стало Анне, зябко повела она плечами, приподнявшись, потянула со стула легкую шаль, брошенную после утренней прогулки, закутала плечи и подошла к старому серебряному зеркалу.

С потемневшего стекла глядела на нее бледная, осунувшаяся незнакомка с потухшим взглядом, безвольно опущен¬ными плечами и прикушенными бескровными губами.

– Краше в гроб кладут, – усмехнулась вслух, и сама испугалась собственного безжизненного, замогильного голоса. – Надо надеяться, надо надеяться, не может Владимир остаться равнодушным. Он спасет меня, он что-нибудь придумает.

Так она уговаривала себя, а где-то глубоко внутри чей-то чужой голос твердил: погибла, погибла, погибла…

… – Барышня, Анна Афанасьевна, – просунула голову в дверь Катя, – вас маменька зовет. В гневе она.

– Князь в доме еще?

– Нет, с час как уехал. Хотел с вами проститься. Меня за вами посылали, да я сказала, что вы приболели.

– Ладно, иди. Я сейчас.

Кинув последний взгляд в зеркало, Анна плотнее закуталась в шаль и, стараясь ступать твердо, направилась в гостиную. Еще не дойдя до дверей, она услышала крики, стук каблуков по паркету, звуки падающей со звоном посуды.

– Изволила явиться, – встретила ее мать. – Выставила меня перед князем, а теперь и вовсе опозорила!

– О чем вы, матушка? Голова у меня заболела, вот и не спустилась к обеду.

– Лучше б у тебя тогда голова на части разлетелась, когда ты решила повеситься на шею молодому мужчине, когда предлагала себя, как пропащая девка.

– Матушка, я вас не понимаю, – залепетала Анна, предчувствуя страшное.

– Молчи, негодная! Опозорила, перед всеми опозорила! – запричитала мать. – Это моя дорогая свекровушка воспитала тебя в вольности, ты и решила, что сама за себя решать можешь!

Тут она выхватила из-за корсажа листок бумаги, и Анна с ужасом узнала свое письмо, написанное и отосланное два дня назад тому, кто, по ее мнению, должен был выступить ее защитником перед произволом родителей.

– Откуда… – начала она, но замолкла на полуслове.

– Откуда? – с издевкой переспросила Анастасия Куприяновна. – Это ты, бесстыдница, о гордости девичьей позабыла. А Владимир-то Григорьевич – человек скромного поведения, уважительно относится не только к своим родителям. Он и помыслить не мог пойти против уважаемых людей, коими мы с твоим отцом являемся для всей губернии. Переслал твое, с позволения сказать, письмо да приписку сделал, чтобы вразумили тебя, указали на первейшие заповеди молодой девушки: скромность и послушание.

– Он сам послал? – не поверила Анна.

Вместо ответа мать кинула на столик, за который изо всех сил держалась Анна, чтобы не упасть или не пошатнуться, еще один листок. Там хорошо знакомым ей по году переписки бисерным почерком было написано несколько строк, а внизу стояла знакомая завитушка, которой по обыкновению Владимир заканчивал каждое свое послание.

Анна не могла прочитать ни единого слова. В глазах потемнело, в голове, будто молоток по наковальне застучал, ноги ватные стали. Она задрожала, но последним усилием воли удержалась на краю обморока. Медленно повернулась и, не видя ничего перед собой, побрела, с трудом переставляя непослушные ноги.

Впоследствии она так и не вспомнила, пытался ли кто ее остановить, говорили ли ей что-либо вслед. Ничего не помнила. В ней с утроенной силой зазвучал голос: погибла, погибла, погибла…

Сколько прошло времени, пока она была в беспамятстве, Анна не знала. Но очнулась она на берегу пруда, имевшего дурную славу последнего приюта несчастных жертв любви.

Ранние сумерки. С поля тянет прохладой. В тишине явственно слышатся чьи-то вздохи, будто и впрямь черная вода скрывает бедных утопленниц. Анна склонилась над неподвижной гладью пруда. Из воды на нее глядело лицо тетки-монахини. Ах! Как ошпаренная отскочила от воды, схватилась за сердце! Потом истово несколько раз перекрестилась, развернулась лицом к усадьбе и побежала. Ей чудилось, что отражение мчится за ней и вот-вот утянет за собой.

От бега девушка задохнулась, зато в голове удивительно прояснилось.

Тетушка Варварушка, мысленно обратилась Анна, почто пугаешь меня? Ведь ты жива, зачем привиделась?

Замедлив шаги и немного успокоившись, она отругала себя: чего испугалась? Увидела-то она себя, а спутала с теткой из-за того, что похожи они лицом.

А, может, это Господь показал единственно правильный путь – монастырь? За князя она не пойдет, а тот, другой, – предал. Чем не выход для несчастной, за которую и заступиться некому?

Чем ближе было к дому, тем тверже Анна знала, что ответит матери, если та вновь заведет разговор о замужестве. А еще подумалось, что было бы хорошо, если бы князь узнал о письме. Глядишь, сам отказался от нее, испугавшись людских пересудов. Оставили бы ее тогда в покое.

Тихонько проскользнула в дверь. Никого не встретив в прихожей, кроме дремлющего Власа, важно восседающего на стуле с высокой спинкой, Анна неслышно стала подниматься по лестнице к своим покоям. Все еще находясь под впечатлением странного происшествия у пруда, она вскрикнула, неожиданно натолкнувшись на мать, словно ожидающую ее наверху лестницы. Губы Анастасии Куприяновны были плотно сжаты, подбородок высокомерно поднят. Она пристально глядела на Анну, которая ежилась, словно под взглядом строгого судьи.

– Ну? – негромко произнесла она.

– Простите, матушка, меня за то, что причинила вам столько неприятностей. Видит Бог, я этого не хотела и сердечно раскаиваюсь в своем поступке.

На лице матери мелькнула тень радости и одновременно удивления: она приготовилась к долгой осаде, а крепость неожиданно сдалась

– Так ты и впредь будешь послушна воле родителей?

– Да, маменька, – еще ниже опустила голову Анна.

– Могу ли я обрадовать князя твоим согласием выйти за него замуж?

– Нет, матушка, – не поднимая головы, но твердо ответила дочь. – Не заставляйте меня выходить замуж. Я в монастырь уйду, как тетка Варвара.

Мать отшатнулась, как от удара.

– В монастырь? А наследство, значит, как взнос пойдет сестрам? В чужие руки все?

– Это мое решение и окончательное, – подняла глаза на мать. – Силой замуж не заставите. Приведете в церковь против воли, при всех скажу, что по принуждению выхожу замуж. Пусть священник решит, венчать ли нас.

– Ах, негодная! – Кровь бросилась в голову Анастасии Куприяновне. – Ах, ты дрянь!

Мелькнули вдруг в сознании злополучный вексель, судейские, описывающие имущество, печальное лицо Павла. Ярость огнем охватила женщину, и, не владея собой, она резко толкнула дочь в грудь.

Анна, со скрещенными под грудью руками, стояла на верхней ступеньке, не ожидая плохого. Когда она сообразила, что падает, причем со страшной высоты каменной лестницы, то лишь беспомощно взмахнула руками, как крыльями птица. И полетела. Навзничь. Захолодев от ужаса.

Последнее, что видела Анна перед тем, как пасть с ужасной высоты, безумные глаза матери, скрывшиеся за дверью будуара. Падение было бесконечным, как полет навстречу смерти.

Этот идиот думает, я так крепко сплю, что ничего не слышу. Да я его шаги узнала, когда он еще к подъезду подходил. Что-то он сегодня раньше обычного, наверное, часа два ночи, не позднее. Нагулялся Ромео, навлюблялся, сейчас в холодильник полезет. Конечно, любовью единой сыт не будешь. После любовных утех хороша яичница с колбасой. На крайний случай и остывшая картошка пойдет.

Щелкнула дверца холодильника. Наталья усмехнулась. Господи, как он предсказуем, никакой романтики. С ним и ругаться не хочется.

Она со вздохом повернулась на другой бок, скинула с себя одеяло. Душно в комнате – забыла форточку открыть на ночь. Вообще она любит спать в холодной комнате, но под двумя пуховыми одеялами. Так лучше высыпаешься, утром свежий, как огурчик.

Наталья опять перевернулась, уже на спину. Как хорошо, что они спят в разных комнатах, а не только на разных кроватях. Представить нельзя, какими духами от него сейчас несет. Его пассия духи дороже, чем за сотню, не покупает. Это я отвалила в последний раз за хваленые интим-духи…

Ох, не забыть сегодня же долг Нинке отдать. Брала на 2 дня, а протянула неделю. Ох, деньги-денежки, как бы научиться зарабатывать вас шутя, а не горбом, кровью и потом…

Ну, все, кажется, улегся, через минуту жди, захрапит. Теперь не уснешь. Который час? Так не хочется вставать к будильнику. Давно пора купить электронные, чтоб в темноте светились.

Муж Натальи, Евгений, минут пять повозился, устраиваясь удобнее. Было слышно, как он молотит кулаком по подушке, чтоб мягче стала. Диван скрипит, в нем ухают, трещат пружины.

Кажется, успокоился, отрубился. Захрапел, как… Что за стены в доме?! Каждый звук, каждый шорох в уши бьет. Интересно, если ночь не поспать, а прислушаться, услышишь, как соседи любовью занимаются? Запросто! Только стоит ли жертвовать сном ради этого? Вот из нашей квартиры давно секс-звуков не доносится. А было время… Когда же наступила эта тишина?

Наталья в раздражении снова перекатилась на бок, потом на живот, потом снова на спину. Мысли не давали уснуть. Как рой пчел, гудели и жалили, вызывая в памяти картины недавнего прошлого.

Они с Евгением познакомились на вечеринке у общих друзей. Женька тогда только разошелся с первой женой.

– Представляешь, – делился он впоследствии, – у нее сын есть от первого брака. Но за все четыре года, что мы прожили, мальчик так ни разу не назвал меня папой. Вообще никак меня не называл. А уж я старался: играл, водил повсюду, книжки на ночь читал. Потом разошлись мы, по-хорошему. Причина? ..А черт его знает, почему развелись. Может, поняли, что запросто проживем друг без друга. Жена тут же вышла замуж за своего коллегу, слышал, они счастливы. И что обидно, мальчик с первого дня сдружился с новым мужем матери. Даже папой его называет.

Наталья в ту пору все еще сидела в девках. В пединституте, который она заканчивала, особенно на их историко-филологическом факультете, учились одни девчонки. В школе, куда попала работать, кроме женатых да моложе пятидесяти, никого не было. Ходить на дискотеки поздновато, в бары – финансы не те, подруги тоже как-то не спешили знакомить с кем-нибудь.

А на ту памятную вечеринку она попала случайно. Пришла к своей коллеге, тоже учительнице русского языка по делу, а у той ее замужняя дочь именины справляет. Дом полон гостей, дым коромыслом, но открыли сразу, как позвонила. Мария Андреевна увидела Наталью, удивилась:

– Наталья Николаевна, вы..?

Потом хлопнула себя по лбу: вспомнила, что они договаривались! Пригласила на кухню, усадила, вина налила. Тут на кухню зашел мужчина с горой грязных тарелок. Увидел Наталью да так и застыл, нежно прижав посуду к белой рубашке. Мария Андреевна потихоньку освободила его от ноши, усадила на свое место, как раз напротив Натальи. О чем они тогда говорили? Сейчас кажется, что вообще молчали, но с первой же минуты знали, что встретились навсегда. Женька, как пошел ее провожать, так и застрял на десять лет.

Боже, неужели десять лет прошло? А все как вчера видится. Жалеть не о чем, жили хорошо, многие завидовали. Строили планы, лавировали в перестроечные годы, сохранив на фоне всеобщей жизненной разрухи свое маленькое счастье. Одно не вписалось в их планы: детей не было. Она первой забеспокоилась, пошла по врачам, потом потащила, мужа, но врачи только развели руками: патологии не наблюдается, почему не наступает беременность, неизвестно. После долгих и мучительных раздумий Наталья сообщила мужу, что собирается взять ребенка на воспитание. Старый опытный врач посоветовал:

– Приглядись к полуторагодовалым ребятишкам. В этом возрасте уже полностью проявляются основные черты натуры, возможные заболевания и другое. Возьми девочку.

Наталья поставила в известность соответствующие службы и стала ждать.

Однажды из детского отделения больницы ей позвонили и сказали, что мамаша бросила девочку в отделении и сбежала. Когда ее разыскали, она не захотела брать дочку и даже написала главврачу отказную.

– Придите, посмотрите. Девочка хорошая, вдруг придется по душе.

В тот же вечер со смятением в сердце пошла в больницу, прихватив каких-то фруктов и почему-то кусок копченой колбасы. Первое впечатление было ужасным: запущенный, больной ребенок, бледно-серый от недоедания. Эдакий зверек, брошенный на произвол судьбы. Уйти сразу постеснялась. Пересилила себя, взяла зверька на руки, заглянула в серые, потерянные глазки и поняла, что возьмет, выходит, отогреет девочку, все отдаст, но сделает счастливой.

В течение месяца вопрос об удочерении был решен. Теперь ее называли мамой, тянулись к ней ручками, засыпали на коленях. Маринка оказалась чудным ребенком, смышленым, ласковым, нисколько не испорченным пьяницей матерью. Правда, первые дни были тяжелыми. Привыкали, срастались сердцами постепенно. Прошло пять лет, и Наталья не может поверить, что не она родила дочку. Характеры, вкусы совпадали. Ей казалось, что они похожи даже внешне.

Насчет внешности она, конечно, преувеличивала. Наталья внешне производила впечатление крепкой женщины. Не толста была, ни худа, всего в меру. Волосы пышные, прическа модная, глаза зелено-карие, лицо круглое с ямочками на щеках, рот и подбородок физиономисты определили бы как волевые. А Маринка, как стебелек, тонкая и звонкая, волосики легкие, соломенные, глаза серые, рот бантиком, носик вздернутый. И все же сходство бросалось в глаза, и у незнакомых людей при встрече сомнений не было, что они родные. Наталью умиляло, что даже заметные родинки на теле Маринки располагались точно на тех же местах, что и у нее.

Как будто услышав мысли матери о себе, Маринка завозилась в кроватке, забормотала что-то. «Мама, мама». Наталья выскользнула из-под одеяла, бесшумно приблизилась. Ну, конечно, раскрылась, одеяло в ногах комом, сама калачиком свернулась.

Глядя на дочь, Наталья гордилась в душе собой. Сколько врачей пришлось объехать, сколько денег знахаркам передать, сколько консультаций пройти, месяцами строго выдерживать особый режим питания, чтобы получилась эта хорошенькая, здоровенькая, гладенькая малышка. Наталья шутила, что все болезни они ставили в толстой медицинской карточке в детском отделении. За последние три года дочка ни разу не болела, если не считать небольших травм и ушибов.

Так, заснуть сегодня уже не удастся, и нечего стараться. Женщина через голову скинула ночную сорочку и голой стала выполнять немудреные упражнения на растяжку и укрепления мышц живота, груди, бедер. Потом пошла в ванную, встала под теплый душ, наслаждаюсь тишиной и покоем. Никто в три часа ночи тебя не дергает, не спрашивает, где что лежит, не капризничает. Сейчас еще чашку крепкого кофе, и полный порядок. Вытираясь перед зеркалом, Наталья отметила, что она еще ничего: грудь торчком, живот доской

– Конечно, хотелось бы иметь фигуру топ-модели, – выговаривала она подруге Нинке Шаховой, – но вопрос в том, выдержат ли сплошные кости ту бешеную нагрузку, которую мне приходится ежедневно выдерживать. Нет, для такой жизни нужно тело крепкое, чтоб не подвело в ответственный момент, а таких моментов с каждым годом становится все больше.

– Ой, ой, – издевается Нинка, – ну, просто рабыня Изаура.

– А что? Сколько километров в день накручиваю своими ногами, тяжеленные сумки таскаю, на даче пашу.

Выйдя из душа, походила минут пятнадцать голышом. Говорят, это полезно. Накинула халат, прошла в кухню, налила большую чашку черного кофе. Разворачивая шоколадную конфету, мысленно начала составлять план на сегодняшний день. Главное на сегодня – встреча с героем, вернее героиней, будущей статьи. Прикинула, сколько времени на это уйдет, да столько на саму статью. Поняла, что парикмахерская отпадает.

Раньше, работая учителем в школе, при большой нагрузке, бесконечных проверках тетрадей, писании планов и прочее, ей проще было спланировать день. Сейчас, имея, на первый взгляд, свободу планировать свое время без всяких звонков, она не успевала сделать и половины того, что намечала. Работа журналиста требует собранности, внутри всегда невидимые часы отсчитывают «тик-так, тик-так, только бы успеть». Наталья была хорошим журналистом и не позволяла себе растрачивать время попусту.

– Мне нравится, как вы пишите, Наталья Николаевна, – отмечал редактор, – напористо, сжато, доходчиво и одновременно без лишней простоты. Ваши статьи о бездомных стариках произвели сильное впечатление. Может, вы чуть резковато ставите акценты, да и вообще…