Маски сброшены Что дальше?

Чтобы не привлекать внимания, Ирка, как истинный мастер маскировки, натянула на лицо дежурную улыбку и с невозмутимым видом попыталась слиться со стенами. Жить с репутацией «веселой и бойкой» и при этом не стремиться быть в центре событий – задача не из легких. Но Ирка держалась: личная жизнь – не витрина магазина, чтобы выставлять ее напоказ. Она на то и личная, чтобы оставаться тайной за семью печатями.

Ей почти удалось ускользнуть от любопытных глаз девушек, но тут, как чёртик из табакерки, в разговор вклинилась Нинка. Эту самую молодую и вредную девицу в коллективе за глаза прозвали пронырой, или «Проней». Она была местным гуру чужих судеб и главным поставщиком сплетен. Казалось, ее оттопыренные уши улавливали шепот даже из соседнего города, а язык плел такие кружева из слухов, что позавидовал бы любой блогер. Ярлыки вроде «бестолочь» или «шалава» она клеила с легкостью, будто ценники на товар. А советами, которые никто у нее не просил, она сыпала так, словно раздавала бесплатные образцы своего «бесценного» опыта. Ирка подозревала, что Проня ведет тайную базу из человеческих слабостей, а потом использует накопленную информацию для своих манипуляций.

«Проне бы в шпионах работать, цены б ей не было», – обычно беззлобно усмехалась она, когда речь заходила о Нинке. Проня, как источник сплетен и сенсаций, лично ей никогда не досаждала. Ни добром, ни злом. Да и что там в Иркиной скромной личной жизни могло стать пищей для острого языка сплетницы? До сегодняшнего дня ровным счетом ничего.

Но у этого «кладезя информации» был особый, обостренный нюх на всякого рода новости и сенсации, особенно когда дело касалось чужих сердечных тайн. И вот каким-то шестым чувством, или, может, просто заметив Иркины потухший взгляд и сжатые губы, Проня мгновенно учуяла: «Ага, что-то неладно!». И тут же, словно опытный знаток-психолог, разложивший по полочкам чужие страдания, Нинка с приторно-сладким голоском изрекла:

– Ох, Ирочка, дорогая, у каждой женщины рано или поздно случается этот самый кризис отношений. Ну знаешь, когда мужчина вдруг решает, что молодая и длинноногая интереснее… Неужто твой ненаглядный Степочка тебя променял на другую? – и она, проведя руками по своему худосочному телу, оглядела Ирку с сочувствующим взглядом. В ее глазах, помимо наигранного сочувствия, читалось скрытое любопытство, а также легкое превосходство.

Ирка вздрогнула так, словно ее ударило током, и до кончиков ушей залилась краской. Слова застряли в горле, как кость. Она просто лишилась дара речи, потому что Проныра, черт ее дери, попала в самую больную точку – ее ведь в самом деле бросили... В голове завертелся вихрь вопросов: «Откуда она знает? Откуда?! Я же никому, кроме Джузеппе, и слова не сказала. А он – молчун, он не проболтается. Или у меня теперь на лбу выжжено клеймо: «Брошенка»? Боже, какой позор!»

Катя со Светой, до того молча «сидевшие в партере», тут же ахнули. С жалостливым любопытством они стали выяснять: неужели их Ирку, эту клушу, и впрямь променяли?

А Ира… Она лишь молча кусала губы, испуганно переводила взгляд с одной на другую и едва сдерживала слезы. Казалось, еще секунда – и реки горя польются потоком. Но обстановку «наводнения» спасла Надя.

– Нина, что ты несешь? – возмущенно произнесла она. – Мы все знаем, что у нашей Иришки крепкая семья. Конечно, в любой семье иногда происходят мелкие разногласия, от этого никто не застрахован. Так что нечего тут из ерунды устраивать шоу. – Она хлопнула в ладоши и строгим голосом добавила: – Перерыв окончен, хватит рассиживаться, пора за работу. У нас еще целая дежа теста осталась.

Все четверо сразу же отставили чашки с чаем и направились в рабочую зону. Проходя мимо Иры, Надя тихо сказала:

– Задержись после смены на пару минут. Пойдем домой вместе, по дороге всё обсудим, хорошо? – и дружески улыбнулась.

Ирка согласно кивнула и отправилась снимать стресс проверенным способом: превращая тесто в ароматные булочки, батоны и прочую выпечку. Такая работа ее всегда успокаивала. К концу смены, когда уже почти наступило утро, она даже перестала обращать внимание на ехидные улыбки и косые взгляды Кати, Светы и Нины. Настроение улучшилось: пусть думают, что хотят, оправдываться она не собирается. Даже мысль о том, что придется кое в чем признаться Наде, уже не пугала. Да и ее нынешнее положение уже не казалось таким постыдным. Подумаешь, муж ушел. Такое случается, с каждым может произойти. Ведь не только женятся, но и разводятся. Ничего страшного. Переживем!

С таким боевым настроем на позитив Ира умылась, переоделась, даже подкрасилась на скорую руку и, благоухая въевшимися за смену запахами ванили и корицы, вышла из пекарни.

Воскресное утро выдалось ясным и теплым, словно природа решила подсластить пилюлю сегодняшнего дня. Стоя на тротуаре в ожидании Нади, Ирка рассеянно поглядывала по сторонам. Выходной, большинство москвичей еще спали, и улица казалась непривычно пустой и тихой.

Вот мальчишки на роликах, экипированные «по полной» и с выражением сосредоточенности на лицах, уверенно лавируют среди редких прохожих. А вот старушка в элегантной шляпке вывела на прогулку свою таксу. Они о чем-то тихонько «беседуют», и собака, этакая колбаска на ножках, смешно перебирая короткими лапками, семенит рядом, то и дело поднимая голову и заглядывая в лицо хозяйке, словно отвечая на самые сокровенные вопросы. Идиллия, да и только. Ирка невольно улыбнулась, подумав, что между этими двумя, пожалуй, больше взаимопонимания, чем между ней и Степой – ее, теперь уже бывшим, мужем.

Вспомнив о нем, она нахмурилась. Семейная жизнь… Как же всё изменилось с тех пор, как они со Степаном обменялись кольцами! Впрочем, никакой семейной-то уже и нет – кончилась. Ирка вдруг ощутила липкое неуютное чувство от своего нынешнего статуса: то ли разведена, то ли всё еще замужем. Непонятки, как в плохом детективе, где главный подозреваемый – ты сама.

То ли от хронического недосыпа, то ли от расшатанных нервов в голове сама собой завертелась мысль: наша семейная жизнь превратилась в немое кино. Только вместо Чарли Чаплина – мы, а вместо слов и смеха – гнетущие многозначительные паузы.

«Я приползаю домой, как измотанная улитка, еле живая и валюсь с ног. Мне не до разговоров – я выжата до суха. Но Степа? Его «бумажная работа», где максимум усилий – переложить папку из стопки «важно» в «очень важно», вряд ли лишает дара речи. Язык отсох? Почему он встречал меня таким же молчанием? Видимо, решил, что «молчание – золото», или просто забыл все слова, кроме «да» и «нет».

Неужели я стала настолько неинтересна, что общение со мной превратилось в скуку смертную, как лекция о пользе мыла? Достала, значит. Но чем, черт возьми? Своей заботой? Тем, что всегда и во всем соглашалась, превратившись в «да-жену» без собственного мнения? Прямо-таки идеальный экземпляр для коллекции «Послушная супруга» – поставил на полку и любуйся издалека. А что? Стоит, пылится, не отсвечивает – мечта, а не жена!

И какого рожна я молчала? Ведь так хотелось поделиться мыслями и эмоциями, выплеснуть тревоги. Но нет. Степа не стал бы слушать. «Бабские» жалобы – это же не по-мужски. Зачем портить себе настроение чужими проблемами, когда есть свои «важные»? Мои переживания для него – как невкусное мороженое: он даже пробовать не хотел, опасаясь, что оно растает и испачкает его безупречный имидж. Он просто отмахивался: «Я такого не ем».

Казалось бы, что проще – сесть и поговорить? Разобраться во всём. Может, тогда и прояснили бы для себя что-то важное. Или всё дело в моей трусости? Это я виновата, что мне всего страшно? Я боюсь даже с Надей откровенничать, боюсь просить о помощи. Что со мной не так? Почему в самом деле я стала такой? Или причина в той неудачной беременности? Я стала вялой, инертной, как тот цветок, который забыли полить: он уже не знает, продолжать ли увядать или просто засохнуть окончательно. Эх, Ирка, Ирка…»

В голове внезапно, как помехи в старом радиоприемнике, всплыло: «Прошла любовь – завяли помидоры». Откуда этот фольклорный бред? Какие помидоры? При чем тут овощная грядка, когда муж только что хлопнул дверью, оставив после себя лишь пустоту? Совсем с ума сошла?

Ирка удивленно хмыкнула и дернула плечом, будто от неожиданного щелчка по носу. И вдруг почувствовала, как внутри разливается странное, почти хулиганское веселье.

– Ну точно, ку-ку, крыша поехала, – прошептала она, смакуя абсурдность момента. – Муж сбежал, а мне смешно. Вот это номер! Какая я, однако, непредсказуемая и, в самом деле, паранормальная! – и… беззаботно рассмеялась.

В этом «приступе счастья» ее и застала Надя.

– Огонь! – весело воскликнула та, оглядывая Ирку с одобрением. – Вот это я понимаю! Наша Иришка вернулась – сияет, как новенький пятак. А я уж грешным делом подумала, тебя подменили инопланетяне или пыльным мешком пристукнули.

Ира лишь пожала плечами, словно сбрасывая с себя невидимую пыль.

– Ты куда? Домой? На метро? – спросила Надя, подхватывая ее под руку.

Они зашагали по пустынному утреннему тротуару, болтая о всякой ерунде: о том, что скоро потеплеет, можно будет сбросить унылые куртки и наконец-то почувствовать себя королевами.

– А то и вовсе предстать пред мужским взором во всей красе, достойной кисти великих мастеров, – лукаво подмигивая, заявила Надя. – В стиле «ню», так сказать!

– А почему нет? – подхватила ее шутку Ирка, и они расхохотались, как две школьницы, прогулявшие контрольную.

Настроение взлетело до небес, и Надя, пользуясь моментом, перешла к главному:

– Так что у тебя стряслось, Ириш?

И тут произошло чудо: страх перед начальницей, который раньше сковывал Ирку, испарился, как утренний туман над лужей. Даже мысли о том, «что обо мне подумают», улетели куда-то далеко. Ирка легко и непринужденно, без тени драмы и заламывания рук, с той же самой шаловливой улыбкой выдала:

– Да муж бросил, представляешь?

– С чего вдруг? Загулял, что ли? – понимающе сощурилась Надя, почему-то нисколько не удивившись Иркиному признанию.

– Да фиг его знает. Я и сама не понимаю, «с чего».

– Как так? – Надя всё же приподняла бровь.

– А вот так! Мы даже не поговорили. Он просто записку оставил: «Бросаю тебя, ты теперь свободна».

– Ого! И не ругались? И даже отношений не выясняли?

– Не-а. Просто ушел, – фыркнула Ира.

– Ну знаешь, просто так ничего не бывает, – покачала Надя головой. – Нет дыма без огня.

– Надь, да я правда не знаю, в чем причина. Думала, думала – ничего и не придумала. Вот не из-за чего было.

– Просто так мужик никогда не уходит, – уверенно заявила начальница. – Однозначно другую завел. Ты замечала за ним какие-то изменения?

– Да вроде нет… – промямлила Ира, покраснела и тут же начала оправдываться: – Да и некогда мне было, я же на двух работах пахала, как та лошадь. Мечтала только о том, как бы прийти домой и выспаться. Так что нет, не замечала я. А что я должна была заметить?

– Ну, тут целая наука! – воскликнула Надя, махнув рукой. – И вообще, жены всегда знают, когда им изменяют, они, как радары, подсознательно улавливают каждую фальшивую ноту в мужском поведении.

– Ну а я вот не знала и не чувствовала, глухая оказалась, – резко оборвала ее Ирка, чувствуя, как от обиды внутри закипает нечто большее, чем просто чайник. Да какой там чайник, скорее целый вулкан! – Мой радар был занят сканированием горизонтов будущей квартиры, так что на всякие там «измены» просто не хватало оперативной памяти… – Она вдруг разозлилась так, что, словно споткнувшись о собственную невысказанность, притормозила и замерла. В голове опять возникли протестующие мысли:

«Ей-то легко говорить об изменах, о женской интуиции и прозорливости, это же не ее бросили! Моя же интуиция, видимо, в отпуске была или на больничном. Давать советы – это, конечно, проще простого! А попробовала бы она пожить так, как я со Степкой, вечно подстраиваясь и приспосабливаясь, как хамелеон. Сил на эту «счастливую» семейную жизнь почти не осталось. Совсем я запуталась, как муха в паутине: что хорошо, что плохо? Откуда мне было взять пример, как строить семью, если в Новокузнецке отчимы постоянно менялись? Та еще школа жизни… Может, и к лучшему, что Степка ушел первым? Наверное, я не способна участвовать в таких сложных играх под названием «семья». Кто знает, возможно, я бы тоже сбежала, прихватив лишь остатки собственного достоинства. Хотя, если быть честной, он и этого не оставил. Как же всё это объяснить Наде? И молчать просто невыносимо. Моя голова сейчас, как переполненный чемодан, готовый вот-вот лопнуть!»

Совершенно не замечая идущих навстречу прохожих, Ира энергично взмахнула рукой, будто отбрасывая невидимую, но очень липкую воображаемую паутину, и развернулась к Наде. Та смотрела на свою всегда спокойную коллегу с таким изумлением, как будто увидела кактус, который вдруг расцвел и начал говорить на латыни.

Да, Ирка вмиг преобразилась! Как будто кто-то щелкнул невидимым переключателем: на ее щеках вспыхнул лихорадочный румянец, такой яркий, словно там разгорались два крошечных, но очень злых огонька. Губы сжались в тонкую ниточку, а подбородок воинственно вздернулся, будто она готовилась к бою. В этот момент казалось, что она могла бы сразиться даже с самой судьбой!

Сейчас девушка была готова вывалить на Надю всё, что накопилось за три года семейной жизни. Открыть те самые тайны, о которых молчала. Рассказать о том, что действительно волновало и мучило ее до зубовного скрежета. Раньше молчала, а теперь ей отчаянно захотелось поделиться этим грузом, этим неподъемным мешком обид и сомнений хоть с кем-то. Даже с Надей! Ну и пусть та ее начальник. Пусть после этих признаний она ее даже уволит, и тогда уж точно не будет смысла просить о внеплановом авансе – Надя, скорее всего, его и не даст, да еще и посмотрит, как на сумасшедшую. Но Ирке уже было всё равно. Ее словно прорвало, как старую, но очень гордую дамбу, сдерживающую бурный поток эмоций, который теперь несся, сметая всё на своем пути:

– Надь, ну я ж не совсем тупая и не такая уж наивная овечка. Да, я подозревала, что у Степки рыльце в пушку. Но одно дело подозревать, и совсем другое – знать наверняка, поймать с поличным, типа устроить «очную ставку» с пристрастием. А оно мне надо? Понимаешь, о чем я? Ну хорошо, ладно, узнаю я эту самую правду, и что мне с ней делать? Повесить на стенку в рамочке? Знать и простить, как благородная графиня Воронцова? Оставить всё как есть и сделать вид, что мне по барабану его измена, словно я буддийский монах, достигший нирваны? Так он, блин, осмелеет и еще раз попробует, а потом еще и еще, пока не превратит мою жизнь в бесконечный сериал «Измены и прощения». А если мне захочется войны, что тогда? Решиться и идти на глобальные перемены в жизни – на развод? Так я, честно говоря, даже не представляю, как этот самый развод происходит. Все эти суды, скандалы, дележка ложек и вилок, адвокаты с хищными улыбками. Нет уж, пусть лучше всё будет так, как есть – он сказал, что уходит, вот и скатертью дорожка. Я свободна!

От такой внезапной исповеди, похожей на крик израненной души, Надя застыла, как статуя, и лишь открывала-закрывала рот. Наконец, покачав головой, она попыталась вернуть Иру на землю:

– Ты как героиня восточной сказки, – с усмешкой заметила она. – В тех краях муж может просто махнуть рукой, сказать «развод», и всё, жена свободна. Но там жены с самого начала носят на себе всё свое богатство – одежду, украшения, как будто знают, что однажды их вот так выставят за дверь и оставят с тем, что было на них в момент оглашения «приговора». Но ты же не из тех восточных дурочек. Ты же у нас современная, с мозгами, а не в паранджу закутанная. И что, так и оставишь всё как есть? Даже не попытаешься вернуть свое законное «совместно нажитое»? Ведь он и твои деньги прихватил!

– Да ну его к черту! – воскликнула Ирка. – Пусть забирает, мне от него ничего не надо. Обидно, конечно, и жалко, но не смертельно. С чего начинала, к тому и вернулась. И вообще, мне так противно даже думать о скандале из-за денег. Пусть пользуется. Хотя, честно говоря, я сомневаюсь, что он будет с ними счастлив. Я уже попрощалась с этим «совместно нажитым». Но, знаешь, пока без сна ворочалась после его ухода, столько слез пролила, что теперь эти деньги, можно сказать, сдобрены горько-соленым соусом. Не уверена, что Степке будет от них вкусно.

Надя покачала головой:

– Н-да, твоя позиция теперь ясна как день. А причину, почему тебя бросили, знать не хочешь?

– Нет, не хочу! Я ему шанс давала исправиться, понимаешь? Делала вид, что, как дурочка, ничего не замечаю. – Ирка не выдержала, и горькая усмешка исказила ее губы. – Вот он и исправился, по-своему. Мне, наверное, гораздо проще и удобнее не знать, что там за кулисами произошло. Раз ушел, значит, не любил. А раз не любил, то и зачем он мне? Одна проживу! – запальчиво выдохнула Ирка.

И тут же, словно из нее выпустили весь воздух, она сдулась, съежилась до размеров перепуганного мышонка и так жалобно взглянула на Надю, что та испуганно схватила ее за руку и прошептала:

– Что? Что еще случилось?

– Ой, Надь, даже не знаю, как сказать… Хотя нет, знаю! – Ира решилась, словно нырнула в ледяную прорубь, и выпалила свою домашнюю заготовку, не раз отрепетированную за ночь: – Надь, мне за квартиру нужно платить, а деньги у Степана. Ты не могла бы выдать мне аванс, внеплановый? Я отработаю, честно-честно! – затараторила она, не замечая, что молитвенно сложила руки, будто вымаливала не аванс, а прощение всех грехов. – Я рассчитаюсь с хозяйкой, а потом в кафе у Джузеппе зарплату получу и верну тебе долг.

Надя ошарашенно молчала, переваривая этот внезапный поворот сюжета. А потом и ее словно прорвало, и она засыпала Ирку вопросами, как из пулемета:

– А какие, собственно, у тебя планы? Ты что, собираешься одна оплачивать эту квартиру, превратив себя в голодную, но гордую независимую женщину? И что, совершенно не станешь разыскивать своего Степочку? И домой к маме не вернешься, чтобы не портить ей сказку о своей придуманной счастливой московской жизни?

На все ее вопросы Ирка молча, словно китайский болванчик, то утвердительно кивала, то отрицательно махала головой. Она не произнесла ни слова, становясь всё растерянней. К концу этого «допроса с пристрастием» она выглядела настолько жалкой, что Надя, устыдившись своего напора, вдруг замолчала. А потом, словно ее осенило, внезапно улыбнулась и выдала:

– Слушай, мне тут повезло: уезжаю с внуками на море. Нелька попросила. У нее командировка за границу! – Она с гордостью расправила плечи, словно сама была виновницей успехов дочери, и добавила: – А квартиру свою без присмотра оставить не могу. Сигнализацию никак не поставлю, руки не доходят, – пояснила она, разводя этими самыми руками. – Так что давай-ка ты ко мне переезжай. Месяц поживешь бесплатно, на квартиру накопишь.

Ирка хотела отказаться, но Надя, похоже, уже всё решила. Ее голос звучал твердо и не оставлял места для возражений:

– Не спорь, – сказала она. – Мне так будет спокойнее. – Она хмыкнула: – За квартиру! Я тебе ее доверяю. Ты же не чужая. Поживешь, побудешь сторожем, да и цветы мои кто-то же должен поливать! А когда я вернусь, то мы вместе что-нибудь придумаем, как тебе дальше жить.

– Но как же быть с той квартирой, где мы со Степкой раньше жили? Если я съеду, то хозяйка меня совсем выселит, договор расторгнет. И вообще… – Ирка замялась и переступила с ноги на ногу. – А вдруг Степка туда заявится, а меня там нет…

– Ой, да брось ты, – беззаботно отмахнулась Надя. Ее глаза заблестели, она уже приняла решение и шла к его реализации. – Тоже мне, проблема. Квартира твоя не хоромы. Сама же говорила, что она у черта на куличках, да еще и вся такая… винтажная. Давно тебе пора ее сменить. А Степка… Захочет, найдет! – безапелляционно отрезала она и словно точку поставила: – Съезжай, не раздумывай.

С этими словами Надя нырнула в свою бездонную сумку, извлекла оттуда несколько пятитысячных купюр и протянула Ирке.

– Неудобно как-то… – прошептала та, отчаянно краснея.

– Да ладно, неудобно. Это же не подачка. Считай, что это мой вклад в твою будущую счастливую жизнь. Потом отдашь, мне не к спеху.

Ирка, чувствуя, что жар приливает к щекам, неловко сжала купюры: они казались ей горячими, как из печки.

– Но… – снова попыталась она отказаться, но Надя уже перешла в наступление:

– Никаких «но»! – отрезала она. – Сейчас едешь к себе, отдыхаешь, затем быстренько собираешь вещи, рассчитываешься с хозяйкой и завтра ко мне. Прям с утра. Адрес я тебе скину на телефон. Всё! – кивнула она и чуть мягче добавила: – А то, что ты там про Степку говоришь… – Надя махнула рукой, словно отгоняя назойливую мысль. – Он, милая моя, видимо, давно уже сам по себе. Да и ты не вещь, чтоб на одном месте сидеть и его ждать. Так что не парься.

Слегка приобняв ошарашенную Ирку, она подтолкнула ее ко входу в метро, а сама, развернувшись на каблуках, направилась на остановку маршрутки.

Надя, довольная собой и своим планом, уже представляла, как будет нежиться на солнышке, пока Ирка тут присматривает за ее квартирой. В ее голове всё было четко и ясно, как в хорошо отлаженном механизме. Она была уверена, что поступает правильно. «Вон сколько хороших дел сразу: и я спокойно уеду, и Ирке, этой бедолаге, помогу. Она, правда, сопротивляется и еще не понимает, как ей подфартило, ну да потом поймет и будет благодарна». Надя привыкла по жизни принимать быстрые решения и, в отличие от некоторых, всегда знала, как лучше для всех. Ну а для себя, конечно, в первую очередь. Сделав доброе дело, она больше не думала об Ирке: она уже мысленно паковала чемоданы и выбирала купальник.

Ирка же стояла, словно громом пораженная. В голове крутились мысли, одна сумбурнее другой. Квартира, Степка, Надя, море, деньги… Всё это смешалось в один большой, непонятный клубок. Она чувствовала себя марионеткой, которую дергают за ниточки, но не могла найти в себе силы сопротивляться. Надя была похожа на стихию – мощную, неумолимую, но на удивление понимающую и щедрую. Ирка, как щепка в бушующем потоке, неслась туда, куда ее толкала эта стихия. В глубине души она понимала, что Надя, возможно, и права, но сердце сжималось от тревоги и неопределенности.

Что ждет ее в этой новой, навязанной реальности? Сможет ли она окончательно распрощаться с прежней, пусть и не идеальной, но ставшей привычной семейной жизнью? Найдет ли ее Степка, если она исчезнет из их некогда знакомого и понятного, а теперь до боли чужого мира? Или он даже не заметит ее отсутствия? Будет ли вообще ее искать? Вот интересно, где Степан сейчас? И нужен ли он ей?

Эти вопросы, как неразрешимые загадки, оставались без ответов. Они висели в воздухе, причиняя беспокойство.

«Да уж, вот так пируэты судьбы!» – удивленно прошептала Ирка, провожая взглядом удалявшуюся Надежду, которая в одночасье из строгой начальницы вдруг превратилась в добрую фею, а вернее, почти подругу.