Шейбани-номад. Книга вторая. Имам времени

Пролог

Шёл 1513 год, или 919 год хиджры*1[1]. Второй день зимнего рамадана. В этот злобный день три года назад душа Мухаммеда Шейбанихана воспарила в небеса и пересекла порог садов Всевышнего. Его старший сын, Мухаммед-Тимур-султан, лишь на два дня опоздал с военной помощью, хотя гнал коней, не щадя их боков и своих ляжек. Но он смог только забрать с собой в Самарканд обезглавленное тело отца и дать страшную клятву — беспощадно отомстить извергам, надругавшимся над беззащитным телом убитого. Не только Исмаилу Сефеви, этому безродному левше, но и его наибам* и нукерам*.

Обезглавленное тело похоронили в Самарканде, недалеко от медресе* Улугбека. Мухаммед-Тимур достроил медресе, которое начал возводить отец, но не успел. Многого он не успел. Хотя предупредил всех своих алчных родственников, что наследником и правителем всех завоёванных им территорий должен стать его старший сын. При жизни Мухаммеда Шейбанихана, его дядюшки скромно внимали ему и слушали, как старшего в семье. Но смерть всё расставила по-другому. Кучкунджихан, старший сын Рабии-султан и один из последних сыновей Абулхайрхана, сразу же после гибели Мухаммеда, объявил себя правителем.

Мухаммед-Тимур, удобно усевшись на подушки, подпирал голову руками и вспоминал не менее жуткие события, происшедшие осенью прошлого года. Аллах с ними, с дядюшками. Всё равно их власть строится не на их авторитете и силах, а на войсках султана Убайдуллы и его войсках. Ни одно соглашение, ни одна клятва, подкреплённая именем Всевышнего и ручательством самых знаменитых имамов, не соблюдались. И то обещание, что дал Исмаил Сефеви, после гибели Мухаммеда Шейбанихана, не переходить Джейхун, было нарушено самым гнусным образом. Орды кызылбашей под предводительством Наджми Сани, после трёхдневной осады, захватили Несеф и уничтожили почти всех жителей, сдавшихся на милость победителя.

Во время отвратительного и ужасающего погрома, учинённого победителями, погибло несколько сейидов* и светоч мысли, Камаль-ад-Дин Бинаи. Но победители радовались недолго. И предатель своего народа, тимурид, Захириддин Бабур, тигр из тигров и мерзавец из мерзавцев, получил своё. Да так, что сбежал после Гиждуванской битвы в сторону афганских племён. Хотя сбылись самые жуткие предчувствия Наджми Сани — он раненым попал в плен, испытал на своей гнилой шкуре все мыслимые и немыслимые страдания и унижения и был казнён на радость победителям. Так приказал Убайдулла-султан, предводитель войск шейбанидов. Ещё сотни и тысячи нукеров были взяты в плен и проданы в рабство. Хотя мусульман нельзя превращать в рабов, но если это презренный шиит, то такая продажа становится богоугодным делом. Это всякий знает. Можно сказать, что на этом закончилось противостояние Шейбанидов Мавераннахра и Сефевидов Ирана. Исмаил, после гибели своего любимого наиба, сопровождавшего его по жизни преданным щенком, потерял веру в себя и своё божественное предназначение.

Старший сын Мухаммеда Шейбана с тоской вспоминал прошедшие годы и понимал, что никогда не стать ему ханом Мавераннахра. Но не это навевало тоску на него, а то, что его единственный сын, Пулад, находится далеко от него, в Хорезме. Что он, с детских лет, несёт груз ответственности наместника за эту неспокойную часть страны. Сам Мухаммед-Тимур чувствовал себя стариком, давно готовым умереть. От раны или болезни. Вспоминая своё детство и окружение, он понимал, что и детства-то у него не было. Какое детство могло быть у сына Мухаммеда Шейбани, вечно гонимого и преследуемого любимого внука Абулхайрхана? Сам отец редко разговаривал со своим сыном, поскольку почти не видел его и, уж конечно, не качал его на коленке и не рассказывал сказки на ночь.

Ещё не старый мужчина, с полностью седой головой, помнил о женщине, бывшей его матерью. Помнил множество вооружённых людей, которым многое было нужно от мальчонки — чтобы не плакал от боли, чтобы стрелял из лука, чтобы знал грамоту, чтобы сочинял газели, чтобы бился на саблях. Чтобы, чтобы, чтобы… Всего, что должен был уметь делать наследник, трудно было перечислить. Мухаммед-Тимур старался. Старался заслужить улыбку отца, хотя бы для того, чтобы его изуродованная щека не дёргалась от злости при взгляде на сына. Теперь он хотел, чтобы отец был рядом и дёргал щекой. Но воспоминания обезглавленного, обезображенного тела, ещё не старого мужчины словно кричало: «Не все ещё получили по заслугам. Ещё не все убитые отомщены!»

Глава первая

Махмуд-султан, второй сын Джанибек-хана и племянник Бурундук-хана двадцатитрехлетний джигит, во главе разношёрстного, разболтанного войска, двигался по территории Великой степи с Запада на Восток. Он страстно мечтал о воинской славе. Как не мечтать, если о его врагах, Мухаммеде и Махмуде, уже давно поют акыны по всей Великой степи, а его даже в родном эле* не все в лицо знают. Эти наглые выродки, потомки трижды проклятого Абулхайрхана, совсем обнаглели: они всё лето и часть осени нежились в Сыгнаке. А это городище по праву должно принадлежать им, родственникам и детям Гирея и Джанибека.

Молодой джигит, собрав всех, кто хотел в мгновение ока обогатиться, был уверен, что ему повезёт так же, как и его старшему брату, этому никчёмышу, Иринджи-султану. Сыновей у Джанибек-хана было много, и все они ненавидели друг друга. Здесь расстарались матери молодых султанов. Каждый стремился заслужить благосклонный взгляд отца и одобрительное слово. На похвалу никто из них не надеялся.

Все, кто присоединился к Махмуд-султану, были уверены в том, что не погибнут, а непременно разбогатеют! Это надо же, как Иринджи-султан три года назад, сам того не желая, наткнулся на караван, мирно ползущий по степи в благословенную Бухару от Сыгнака. И по счастливой случайности этот караван принадлежал Мухаммеду. Этот мерзкий выползок змеи ни с того, ни с сего начал называть себя Шибанидом. Да кто он такой, чтобы так себя называть?! Они все Шибаниды! Нет… Они чингизиды и каждый достоин именовать себя так, как захочет.

Луну назад в урочище Джанибека, на границе с Ногайской степью, из Сыгнака прискакал Чакмак-перебежчик. Что ему не понравилось у Шахи-Бехта, никто так и не понял. Но вот сбежал вполне сильный и даже молодой мужчина. Сбежал с жёнами, отарой и десятком близких и дальних родственников. У тех тоже были семьи, довольно большие, каждая не меньше десяти человек. Если считать детишек. Сам Чакмак так рассказал причины своего ухода из Сыгнака.

— Я правоверный мусульманин, законов не нарушаю. — Все сидящие за дастарханом в походной юрте Махмуд-султана дружно заулыбались. — Я не говорю о баранте, это наши обычаи. Тем более, что во время баранты мы никого не убиваем. Так, угоним отару-другую, девчонок с бабами поваляем. Все знают, что сегодня у тебя угнали отару, а завтра ты соберёшь джигитов и угонишь ещё более многочисленную отару.

Все пирующие одобрительно зашумели, Махмуд-султан, довольный тем, что из Сыгнака от Шахи-Бехта бегут джигиты, одобрительно похлопал его по плечам и милостиво разрешил:

— Брат, о чём ты говоришь, всё правильно! — все кивали своими головами так, что бараньи шапки тряслись, словно весенний снег на пригретых солнцем пологих склонах дальних гор.

— Но те порядки, что завела в Сыгнаке наложница этого, вроде бы султана, Дамира-праведница, никуда не годятся. Она даже приютила персов-еретиков. А этот Шахи-Бехт молчит! Мало того, что молчит, он её за это самоуправство даже за косы не оттаскал! — пока Чакмак жил в Сыгнаке, он трусил лишнее слово против Мухаммеда Шейбана сказать. Да что Мухаммед, он как огня боялся его наложницу, эту сухопарую щепку. А здесь, в кругу его врагов, унижал султана и называл того детским именем.

— Да мы слышали о том, что теперь торговать рабами нельзя. Но ты же не торговец. И никогда не торговал пленными мусульманами. — Это вступил в разговор Бек-Ата-бахадур из йигитов Ясы.

Именно Бек-Ата-бахадур, с его старшим братом, Аба-Бакр-бахадуром, покинув со своими людьми Ясы годом раньше, присоединились к Махмуд-султану. Братьям не нравилось, что многое в Ясы зависит от слова женщины. К величайшему сожалению батыров, Мазид-тархан, хаким города, при принятии решений, с опаской оглядывается на неё. Ладно бы сыновья Рабии-султан верховодили в городе, а то один из них шлялся неизвестно где, а второй из гарема и бани не вылезал. Никаких споров, ссор или того хуже, столкновений, между сыновьями Абулхайрхана и бахадурами не было, но недовольство зрело долгое время. Толчком для откочёвки в степь и присоединению к сыну Джанибека, Махмуд-султану, стала незначительная поначалу стычка между Суюнчи-султаном и Бек-Ата-бахадуром из-за единственной в городе турецкой бани.

В Ясы неприлично было ругать баню. Она принадлежала вдове правителя Великой степи. Если кто-то и не любил баню, то никогда об этом вслух не говорил. Почти все богатые или просто состоятельные люди, частенько посещали её. Ходили и платили за это деньги. Не много, несколько медных фельсов за простое омовение. А если омовение с массажем или какими-то другими услугами, то надо было заплатить значительно больше. Как и всякая хаммам, баня состояла из джамекяна*, пештемаля*, чебека*, харарета* и кейфа*.

В один из благословенных осенних дней, Бек-Ата-бахадур отправился в баню. С удовольствием помылся. Умелый массажист поработал над его спиной массивными плечами и крепкими ногами наездника. Он даже попил чая со сладостями, но в джемекяне его одежды не оказалось. Вместо неё на приметном крючке висели какие-то лохмотья. Старые, ветхие и грязные до невозможности штаны, расползающаяся на глазах рубаха. А вместо вышитых кожаных сапог, на гладком кафельном полу, валялись стоптанные кавуши*. Бек-Ата-бахадур поднял шум.

Зазевавшийся служитель, понимая, что придётся возмещать знаменитому бахадуру стоимость похищенного, яростно защищался. Прижатый к стенке он верещал о том, что его одежду, видимо, одел тот мужчина, что пришёл вместе с ним в баню и пил с ним чай. Молодой джигит вспомнил, что рядом с ним крутился какой-то довольно худощавый и совсем не противный человек. Они вполне прилично беседовали, обсудили много разных вопросов. В основном говорили о женских прелестях. А кто в бане молчит? Люди приходят в баню не рот на запоре держать, а посплетничать и посудачить о чём угодно. Особо если собеседник много где бывал и кое-что повидал. Сухопарый путешественник был бахадуру не знаком, но показался довольно интересным собеседником, способным разговорить даже молчаливые скалы.

В городе жило несколько минганов* народу. Найти среди них вора было проще простого, это если предполагаемый похититель был из Ясы. А если это был кто-то из проходящего по торговым путям каравана, то тогда дорогой одежды вовек не отыскать. Чаще люди воровали то, что сличить невозможно. А одежда у всех была разная и сшитая разными мастерами. Что касается сапог, то вторых таких Бек-Ата-бахадур не видел. Потому что вышивала их его жена Гулжахан. А она никогда не вышивала один узор дважды. Рукодельница от Бога, родилась с иглой в одной руке и мотком цветных ниток в другой. Пришлось джигиту посылать банного мальчишку домой за новой одеждой. Несмотря на то, что бахадур не бедствовал, но потеря всей одежды была для него довольно ощутимым убытком.

Несчастный служитель с горем пополам расплатился с джигитом, а затем на всех базарах стал рассказывать о своих несчастьях. Бахадур не отставал и трезвонил везде, где только мог, что в бане Рабии-беким работают воры и бездельники. Доверять им нельзя, иначе будете домой уходить голышом. Рот заткнуть никому было нельзя, так и разгорелась нешуточная ссора. Город разделился на две неравные части — одни сочувствовали бахадуру, другие держали руку правительницы Рабии-бегим. Все затаили дыхание в ожидании развязки спорного дела.

Спустя две-три луны после кражи, встретились Суюнчи-султан и Бек-Ата-бахадур возле базарной коновязи. Джигит не заметил султана и в стотысячный раз рассказывал, как его обокрали в бане. Суюнчи, стоявший до этого спиной к обворованному, повернулся к нему лицом и резко спросил:

— Неужели такому прославленному бахадуру пристало разносить сплетни и жаловаться на пропажу поношенной одежды, как бедному, несчастному побирушке с базара? — язвительно и довольно громко проговорил султан.

— В бане, что принадлежит твоей матери, многоуважаемой Рабие-султан, служат безмозглые смотрители. Это неприятно, но такие случаи — грязное пятно на вашей чести.

Слово за слово, джигиты схватились за камчи, хорошо, что не за сабли. Рядом с Суюнчи были нукеры, а Бек-Ата-бахадур на базар пришёл один, даже без брата. Пришлось ему несолоно хлебавши уйти с базара с опущенной головой. С тех пор в любом месте, где бы он ни оказался, тут же находился человек, который начинал громко и слезливо сочувствовать ему и предлагал какую-то мелочь, чтобы возместить убыток. Бек-Ата-бахадур понял, что теперь он на всю жизнь останется в Ясы человеком, которого обворовали в бане, и которому всенепременно следует оказать посильную помощь. Мало ли кого обворовали, но никто столько времени не ходил по базарам, не жаловался на людскую несправедливость и не позорил негласную правительницу Ясы. Проходу ему от «доброхотов» не стало. Братья решили покинуть насиженное место и отправиться в Сыгнак. Но туда должен был вернуться внук Рабии Мухамед Шейбани. Поэтому братья отправились в Великую степь, к Джанибеку.

Чакмак слышал историю о пропавшей одежде. В душе он посмеивался над незадачливым бахадуром. Но только до того времени, пока самому не пришлось улепётывать из Сыгнака. Его прегрешение было значительнее и если бы дошло до султана Мухаммеда Шейбана, то неизвестно, чем бы всё закончилось. Поэтому он честно ответил Бек-Ата-бахадуру из огузского племени:

— Эти две долгогривые приютили во дворце персов-еретиков. Все знают, что они ткут ковры. Спору нет, ковры хороши. Хотя и женщины их не так уж плохи. Конечно, наши женщины из аргун и кунград намного лучше, но для развлечения пойдёт и еретичка. — За дастарханом все притихли. Разговоры об утехах и том, как кто-то смог развлечься на стороне, были для любого мужчины слаще степного мёда.

— Ты смог утащить в свой дом еретичку и там… — Махмуд-султан, имевший нескольких жён, был большим любителем женских прелестей. Во время баранты он частенько утаскивал с собой понравившуюся девушку, но чаще всего возвращал обратно. Они быстро ему надоедали. Старшая жена султана новеньких не принимала и издевалась над ними как могла.

— Ничего у меня не получилось. Я её даже с базара не мог увести. Только я решил перебросить девушку через седло, так она заорала, словно её режут на мелкие части. С ней были ещё две женщины. Они все визжали, как недорезанные свиньи! — более грязного оскорбления трудно было придумать. — Я же не убить её хотел. И не издеваться над ней собирался. Осчастливить своим вниманием. Я потом бы подарки подарил. Ну там колечко какое, или даже серьги. Медные…— за дастарханом все дружно захохотали, стали хлопать его по плечам, словно Чакмак рассказывал о великом воинском подвиге.

Медные, латунные и бронзовые украшения были самыми дешёвыми в степи. Даже ляганы, чаши и пиалы с чайниками делали из меди. Медные украшения носили самые убогие рабыни, Никто никогда не зарился на эти унылые, никчёмные и жалкие безделушки. Старший брат Бек-Ата-бахадура, Аба-Бакр-бахадур, не стал смеяться. Просто он вспомнил, что медные украшения могут защитить от злых духов. Решив, что слишком много внимания пришлому сыгнакцу, он сказал:

— У меня есть панцирь из меди. Старые воины считают, что медь помогает заживлять раны. Не знаю, тяжёлых ран я не получал, а мелких никогда не считал. Помочился на неё и здоров, как вол! — многие из сидящих джигитов слышали про это. И про то, что медные вещи отгоняют нечистую силу. — Но расскажи, что было дальше?

— Дальше ничего не было. Девчонка вопила так, словно ей пятки поджарили. Две другие вцепились в неё и помешали мне закинуть её через седло. Как на грех, на базаре была Гасава-домоправительница вместе с Урус-беком. Я их не заметил поначалу, а то нашёл бы другое время для увоза. Урус-бек сам сильный, да с ним ещё пять человек было. Они меня камчами отстегали. Не так было больно, как обидно. И за кого? За еретичку, за девку! Своего джигита опозорили! А всё она, эта Гасава. На меня тоже на базарах начали пальцем показывать. Матери своих дочек сразу за спину прятали, а взрослые мужчины, у которых дочки есть, даже здороваться перестали. Мои жёны были недовольны. Раньше помалкивали, а после этого случая осмелели, голос прорезался. Хорошо, сейчас опять умолкли. Бабам воли давать нельзя! — горестно заключил своё повествование Чакмак.

Некоторое время, кроме чавканья и сытых отрыжек, ничего не было слышно. Все с удовольствием поглощали свежее букпу* с баурсаками*. Всё это изобилие мужчины запивали, кто быршымой*, кто кумысом, кто чаем. Для тех, кто сидел во главе дастархана, наливали вино. Махмуд-султан вина не любил, пил мало. Ему больше нравился кисловатый кумыс. После него не болела голова, и не тянуло за юрту. После вина у него всегда начинался понос. Редко, не больше двух раз в году, его отец Джанибек вспоминал, как неведомый и давно сгоревший в ойротском костре, Шах-Будаг-султан, отравил вином напавших на его кочевье ойратов.

Махмуд-султану не было жаль незадачливых отщепенцев, попавших к нему так удачно. Эти батыры потеряны для Ясы и Сыгнака, но за его дастарханом им всегда будет место. Бек-Ата-бахадур с момента своего появления настаивал на том, чтобы напасть на Сыгнак, пока в нём нет сильного хозяина. Но Махмуд понимал, что справится с Шейх-Маридом в одиночку он не сможет, поэтому ранней осенью и поехал в гости к своему дядюшке Бурундук-хану. Хорошо, что тот позволил своим сыновьям с несколькими десятками нукеров поддержать его. Да и отец расщедрился в кои-то времена и выделил пять сотен нукеров. Но те были не хорошо обученные воины, а обыкновенные кочевники. Хотя любой простой кочевник может держать саблю в руке и стрелять из лука, попадая в глаз волку на расстоянии ста шагов. Все они были со своими семьями, жёнами, детьми и стадами. Это было большим подспорьем, не нужно было самому кормить всю ораву.

Кто-то может сказать, что ему удалось подстрелить врага с расстояния в пятьсот шагов. Так вот пусть он закроет свой рот и не позволяет лживому языку позорить себя откровенным враньём. Ни у кого нет такой силы, чтобы пробить доспехи. Даже толстый халат. с такого расстояния невозможно пронзить стрелой. А у человека есть ещё мышцы и кости, в которых стрела застревает и не достигнет своей цели. Стрелы это хорошо, но лучше всего сабля. Она никогда не предаст и не подведёт. Главное, крепкая рука и быстрота. Хотя рубиться на саблях это особое искусство. За один день не научишься!

Махмуд-султан вспомнил, как его учили обращаться с саблей. Как все жители степей, он и его братья, с детских лет играли с оружием. Поначалу это были простые тесаки из плохого железа или маленькие топорики. Их надо было научиться крепко держать в руке. Потом махать вверх-вниз и в разные стороны. Надолго сил не хватало. Рука становилась словно чужая и висела дохлой змеёй вдоль тела. После такого махания даже кусок лепёшки в руке трудно было удержать. Взрослые джигиты и даже ребята-подростки смеялись над малышами, показывая разные удары саблей. Махмуд в детстве думал, что никогда не научится держать саблю на вытянутой руке хотя бы несколько мгновений. Рука затекала, потом её неизбежно клонило вниз. Топорик или детская сабелька выскальзывали из пальцев и со звоном падали на землю.

Но шло время, вот уже топорик не вывёртывался из рук, не ложился плашмя, а шёл к цели ребром, встречаясь острым лезвием с поверхностью. Султан не знал, что у него есть правая и левая, но хорошо знал, что есть чистая и нечистая руки. Чистой рукой берут лепёшку и едят баранину, а нечистой подтирают зад в отхожем месте, или за юртой. Его учили махать саблей из стороны в сторону, и не только так. Для того, чтобы снести голову врагу надо двигать рукой с зажатой намертво в ладони саблей, держа её перед собой на уровне шеи. А это довольно трудно. Сабля весит не меньше кадака, а то и двух. У каждого джигита есть своя сабля, с которой он не расстаётся никогда. Кладёт её рядом с курпачёй, на которой спит. Даже за дастарханом она всегда висит на поясе. У некоторых джигитов две сабли — одна висит справа, другая слева.

— Твоя сабля должна быть продолжением руки! Ты должен держать её не как камчу, ты должен держать её всей рукой и чувствовать, что сабля двигается не только при помощи ладони и кисти. Она двигается при помощи всей руки и даже спины. Вот когда ты голыми руками вытащишь гвоздь из доски, только тогда ты сможешь убить саблей своего первого врага. — Так учил всех сыновей Джанибека старый воин-уйгур,

Сколько ему было лет, никто не знал, но у него, несмотря на полное отсутствие зубов и лысую голову, сила в руках оставалась немеряная. Когда мальчишки пытались выдернуть из доски наполовину забитый гвоздь, споря между собой, что этого никто и никогда не сможет сделать, учитель Бекмурат, двумя пальцами, играючи выдернул его из доски. Младший братишка Махмуда, Касым, заскулил:

— Учитель, мы этот гвоздь расшатали, поэтому тебе удалось его так легко выдернуть. Но если я забью его так, как положено, даже тебе не удастся его сдвинуть с места. — Бекмурат улыбнулся беззубым ртом, и вогнал гвоздь голой рукой в дерево.

— Слабоголовые недоумки! Вы видели, я голыми руками, без молотка или камня загнал гвоздь в дерево. А вы теперь попробуйте вытащить его своими хиленькими ручонками! До каких пор вы будете себя жалеть и отлынивать от единственной вашей работы — подготовки к будущим славным сражениям? Вы хотите погибнуть в первом же бою? Любому противнику с вами будет справиться легче, чем помочиться за юртой!

Не только маленькие сыновья Джанибека, но и некоторые ребята постарше, пытались вытащить гвоздь из бревна, но так и не смогли. Именно тогда десятилетний Махмуд понял, что он ещё даже не стоит на пороге воинского искусства, если беззубый старик может голыми руками вытаскивать гвозди из дерева и заколачивать их обратно. После этого случая он перестал отлынивать от бесполезного и ненужного, по его мнению, стояния с топориком или саблей в руках. Иногда Бекмурат подвешивал на конец сабли мешочек с песком. Время шло, мешочек с песком становился тяжелее, а неподвижное стояние намного дольше. Порой старик заставлял держать сабли в обеих руках, часто заставлял приседать на корточки, держа в одной руке саблю, а в другой небольшой круглый щит.

В таких случаях нужно было вскочить на ноги и нанести удар по деревянному чурбаку, стоящему в трёх шагах от мальчишки. От бесконечной усталости удары были такие хлипкие, что на чурбаке не оставалось не то что следов от удара — простой зазубрины не было. По прошествии нескольких лет частые приседания и вставания, езда на коне без седла и многие другие придумки Бекмурата, привели к тому, что ляжки у Махмуда стали словно железные. Он уже мог намного дольше стоять неподвижно с двумя саблями в руках, утяжелёнными мешочками с песком, чем длилась утренняя, самая долгая молитва.