Шейбани-номад. Милосердный халиф

Пролог

В начале тринадцатого века от рождества Христова с востока на обозримый цивилизованный мир стремительно наползала чёрная волна кочевников под предводительством несокрушимого Чингизхана. Никто из его современников не знал, откуда он появился и не понимал, что мир давно стал другим. Кочевники накатывали волнами необузданного, всепоглощающего океана жестокости. Они затопили некогда цветущие оазисы горем и кровью. Захватчики не понимали чуждой им культуры, повсюду устанавливали свои порядки, ужасные и дикие. Чингизхан не признавал никакой власти, кроме своей. Яса, свод законов, составленный им, а затем подправленный уйгурскими и китайскими правоведами, закреплял его личную власть и его прямых потомков по мужской линии.

Впоследствии это привело к жутчайшим междоусобным войнам среди многочисленных потомков Чингиза, его детей, внуков и правнуков. Не обошли стороной войны территорию Золотой Орды, улуса старшего сына Джучи, доставшейся Бату-хану. Спустя столетие Джучиды действовали уже не опираясь на закон-Ясу, а с позиции силы. Распад Золотой Орды в конце XIV – начале XV века привёл к созданию новых государств, но по традиции во главе них стояли Чингизиды. Несоблюдение этого странного условия поставило большую часть мусульманского мира на грань хаоса.

Мечеть Джами с порталом, сверкавшим бирюзой и лазурью, отражалась яркими всплесками лучей в изразцовых окнах дворца шахиншаха Исмаила Сефеви. Сам правитель, рыжеволосый и рыжебородый полноватый мужчина с веснушчатым белым лицом сидел за низким резным столиком. Он внимательно разглядывал то, что находилось на золотых подносах на уровне его весёлых глаз. На губах правителя играла ликующая улыбка, никак не соответствовавшая тому, что громоздилось на чеканных драгоценных блюдах.

Справа на подносе стояла роскошная золотая чаша. Её витая ножка упиралась в массивное основание, украшенное множеством шлифованных драгоценных камней. Макушкой необыкновенной чаши был человеческий череп, именно он радовал шахиншаха и вызывал довольную ухмылку. Верхняя челюсть сохранилась, крупные зубы почти все целые. Даже клыки и коренные зубы говорили о том, что череп принадлежал ещё не старому, а полному сил и здоровья человеку средних лет.

На второе блюдо, слева от Исмаила, была водружена голова мужчины. Если бы это была мёртвая голова, то она бы смердела и таращила тусклые полузакрытые глаза на правителя. Но на блюде стояло чучело, набитое соломой. На аккуратно выдубленной коже сохранились не только чёрные волосы бороды и щетина на голове, но и шрам на правой щеке. Этот шрам хорошо виден шахиншаху, он протягивает руку к блестящим глазам из чёрного оникса в оболочке белой эмали и снова улыбается.

За этим же столом, почти напротив правителя, сидел и смотрел на череп и чучело головы Мир Наджмиддин Хузани, прозванный Наджми Сани. Это был, с одной стороны просвещённый и известный в Исфахане человек, а с другой стороны жестокий и непримиримый борец со всеми противниками шиизма. Наджми Сани был почти другом шахиншаху, но никогда не говорил этого вслух и даже во сне не решался проговориться.

— Прибежище вселенной! Придворные ювелиры и кожевники постарались на славу, стремясь порадовать вас усилиями по исправлению мерзкой внешности вашего врага. — Наджми Сани прищурился и с воодушевлением продолжил: — Как всё-таки он отвратителен, этот наглый узбек!

— Своей смертью он заплатил за моё унижение. Ты только вспомни, он же прислал мне нищенскую шапку дервиша и кашкуль* для сбора подаяний! Мне, шахиншаху! Зато теперь он смотрит на меня вылупленными неживыми глазами. Решено, я пошлю эту голову турецкому султану Баязеду. Пусть подумает, что его ждёт в будущем.

Исмаил махнул левой рукой, заставляя рабов принести шербета и сладостей. Он был довольно упитанный, но сладости любил неимоверно. Видимо, голодное детство и отсутствие лакомства сказывалось в зрелом возрасте. Недостаток соответствующего воспитания привёл к тому, что он был левшой. Шахиншах часто брал хлеб левой рукой, а в отхожем месте пользовался правой. Отхлебнув из высокой стеклянной чаши янтарную жидкость, он взглянул на своего военачальника.

— Царь царей! А куда вы отправите его руки? Руки же ему тоже отрубили?

— Руки? Правую получит правитель Мазендарана Ага Руз Афзуну, слишком рьяно он поддерживал этого дикаря. А левую отправлю Захир-ад-Дину Бабуру. На словах велю передать слова: «Шахи-бек лишил тебя Самарканда, а я его лишил всего мира». Как ты думаешь, это достойные подарки моим врагам и сторонникам?

Наджми Сани задумался. Ничуть не жалея умершего врага, посылая проклятья вслед погибающим в зыбучих песках его воинам, он нисколько не задумывался о справедливости по отношению к пленным. Это на западе, у неверных пленный большая ценность, за него можно получить много золота. Но на Востоке пленный враг это враг навсегда. Стоит того отпустить, даже за огромный выкуп, как он начинает с удвоенной силой мстить и выискивать возможность разорвать горло своему благодетелю. Клятва не поднимать против бывшего врага оружие нарушалась всегда.

На Востоке пленных не брали. Раненых врагов добивали, часто развлекались, строя из их голов башни разной высоты. Чем выше башня, тем почтительнее и уважительнее к военачальнику относятся соратники, а тем более противники. Шахиншах, несмотря на относительную молодость, а может и благодаря ей, башни возводил внушительные. Наджми Сани, вглядываясь в неживые глаза Шейбанихана почему-то решил, что и его жизнь закончится так же, пленом и отрубленной головой. О чём в это время думал шахиншах, так и осталось тайной.

Глава первая

Наконец-то закончилась суровая и снежная зима. К весне кладбище за стойбищем пополнилось несколькими десятками могил младенцев и стариков, не переживших холодов и бескормицы последней зимовки. Это было обычным делом, никто лишний раз не начинал рыдать, распускать волосы и царапать щёки. Как пришли в этот мир, так и ушли: тихо, благостно, никому не надоедая младенческим болезненным писком или старческим кряхтением.

Около сорока кибиток* двигались с юга на север, меняя кстау* на коктеу*. Кочевники наслаждаясь теплом и влажным весенним ветром. Впереди, верхом на верблюде-наре* ехала самая красивая незамужняя девушка юрта и распевала во весь голос:

Снова девушка одна

Возглавляет караван

И ведет на поводу

Тридцать наров - все желты!

Сам таких не видел ты!

Медь намордников - как жар,

Шелк сученый - повода,

А под ней самою нар -

Краше всех, могуч и яр!

А сама, сама она -

Словно полная луна,

Как серебряный сазан,

Разыгравшийся в воде,

Гнет она свой гибкий стан.

Рядом с ней, кто на верблюдах-нарах, кто на простых косматых лошадках, двигались её подруги. Все в Великой степи должны видеть, что семья меняет надоевшие угрюмые зимние убежища на ликующее весеннее раздолье.

На весенних пастбищах остригли овец и баранов. Шум и гам стоял до небес. Сначала аксакалы долго всматривались в горизонт и спорили, будет дождь с ветром и холодом или пронесёт непогоду стороной. После шумных препирательств и негодующих воплей сумели договориться. Устанавливали навесы и помосты для стрижки. Любой кочевник мог за то время, что пятилетний мальчишка обежит вокруг стоянки остричь овцу, но не все этим делом занимались. Для тяжёлой работы в роду были жатаки*, и дел для них было в это время много. За световой день одинарными овечьими ножницами даже опытному стригалю удавалось остричь двадцать пять – тридцать овец, а их у Шах-Будаг султана была не одна тысяча.

Поэтому работали все. Молодой султан, весёлый и красивый мужчина с удовольствием поглядывал на свою единственную жену. Конечно, это был непорядок, жён у его родных, сводных и двоюродных братьев и друзей-родственников было немало, Старший сын Абулхайрхана в отличие от своего отца и многочисленных сводных братьев, на других женщин смотрел без интереса. Не то, что другие — чуть увидят молоденькую девушку, едва распустившуюся степным тюльпаном, тут же за штаны хватаются!

Жена его, Ак-Кози-бийим из рода Алтан-хана не была писаной красавицей. В степи были девушки красивее неё. Но глядя на других, Шах-Будаг так же ровно дышал, словно разглядывал он не признанную всей Великой степью красавицу, а новую курдючную овцу, что принесла двух ягнят. Молодая женщина росточка была невысокого. Какие у неё руки и ноги никто, кроме мужа, не знал и никогда не видел. Волосы по обычаю спрятаны под кимешек*, хотя даже его белый цвет не такой белый, как лицо любимой женщины султана. Лицо у неё, как у всех киятов, было плоское, нос приплюснутый, но раскосые глаза широко распахнуты. Они не прятались за набрякшими веками. Мало того, глаза были опушены длинными ресницами. Когда Ак-Кози была маленькая, все дети смеялись над ней и дразнили. Говорили, что у неё коровьи ресницы или она приклеила себе баранью шерсть на глаза. Девочка горько плакала и однажды со злости остригла себе ресницы. Как не попала острым концом ножниц в глаз, никто не понял, её мать тоже не поняла. Но после этого ресницы у девочки стали ещё гуще.

Все девушки и молодые женщины одевались одинаково, платья отличались только материей, из которой их шили. Ак-Кози, хоть и была дочерью хана, сама себе шила одежду и вышивала её тамбурным швом. Её халаты, шаровары и оборки на платье, сшитые из простой ткани, украшены разноцветными стекляшками и сложной вышивкой на зависть всем степным красавицам. Кимешек жены султана был вышит толстыми нитками и звенел медными бляшками. Драгоценности молодая женщина любила, но хвастать ими не хотела, чтобы не стали завидовать по-настоящему. Так и до беды недалеко.

Все кочевники, несмотря на статус, обували сапоги. Те были пошиты из разной кожи, начиная от замшевой* или шагреневой, украшенные* богатой вышивкой у султанов и батыров. Простые джигиты довольствовались удобной юфтью*. В степи ходить босиком себе дороже. Степь — это не выметенный двор изнеженных оседлых тимуридов. Здесь можно напороться на колючки, острые камешки, старые кости, оставшиеся от предыдущей стоянки и надолго обезножить.

Султан смотрел на жену и не мог нарадоваться. Она опять беременна, круглый и выпуклый живот обещал прибавление семейства. У него уже есть наследники, продолжатели дел его деда и его самого, Но Шах-Будагу хотелось, чтобы родилась девочка, такая же ласковая и милая, как его жена. Но как Всевышний захочет, так и случится. Хоть и беременна его жена, хоть и единственная жена наследника, но Ак-Кози-бийим никогда не сидела без дела. Она сама не разбирала овечью шерсть, но строго следила за жатаком Жолдасом. Тот лишь по виду шерсти мог определить не только с какого места овцы срезан этот клок, но и сколько ягнят принесла овца, когда последний раз досыта ела и пила. Сам Жолдас не только следил, чтобы все работали, но не гнушался вместе со всеми сначала разбирать шерсть, а потом чистить, мыть, сушить и вычёсывать кипы состриженной шерсти.

Из шерсти валяли кошмы, пряли нити, из нитей ткали одежду, делали ковры, паласы. Всё это делалось с учётом осеннего обмена, от этого зависело богатство султана. Конечно, кроме частых набегов на друзей, соседей и врагов. Баранта* была делом нередким, особенно в осеннюю пору, когда кони насытились и могли без устали проделывать длинные концы по степи.

Шах-Будаг набеги презирал, его мутило от вида крови и тошнило от гниющих трупов. Конечно, он никогда и никому об этом не говорил, отвращения не показывал и не говорил, что ему противны военные подвиги. В этом он сильно отличался от своего отца, грозного и удачливого Абулхайрхана, грозу Великой степи. Не приведи Всевышний и Кок Тэнгри*, отец или кто-то ещё догадается об этом. Одна Ак-Кози-бийим понимала его ненависть к воинским забавам, но благоразумно помалкивала, лишний раз язык в досужих разговорах не распускала.

Его брезгливость к разбою возникла в раннем детстве, когда отец начал брать его в набеги на соседей. Абулхайр-султан, ставший ханом в шестнадцать лет, задолго до рождения старшего сына, много и успешно воевал. Главы двадцати четырёх многочисленных и богатых племён поддержали его притязания на главенство в степи. Не старый ещё хан Дешт-и Кыпчака Мухаммед-ходжи очень кстати погиб. По-разному рассказывают о его смерти, Шах-Будаг терялся в догадках: или его отец смелый и стойкий хан или он подлый убийца? Говорить об этом вслух Шах-Будаг никогда бы не решился.

Молодые ханы, Мухаммед-ходжи и Абулхайр дружили, встречались на джайляу, словно родные. Ездили друг к другу в гости, пили кумыс, ели бешбармак*, любовались на красивых девушек, и не только. Так было до той поры, пока Абулхайр-султана старейшины не подняли по обычаю Чингиз-хана на белом войлоке. Мухаммед-ходжи-хан в это время был в степи главным и сильно осерчал. Но Абулхайрхан и не думал отказываться от верховенства, что само плыло в руки. Как-то так случилось, что на осенней охоте, молодой хан подстрелил не очень молодого, но законного правителя Дешт-и Кыпчака. Никто не вопил и не сожалел об утрате — у молодого хана был крутой нрав. Тем более, что он женился на вдове убитого им султана.

Рассказывают и по-другому. Вроде на берегу Тобола произошла страшная сеча, где Мухаммед-ходжи-хан был наголову разбит. Взятый в плен, он начал стыдить своего друга и поплатился за это — его казнили. Но его вдова всё-таки стала женой Абулхайрхана.

Обе истории были неприятны Шах-Будаг-султану. Убить исподтишка мерзко и бесчестно. Казнить пленного тоже позорно, тот несчастный не может сопротивляться и защищать свою жизнь. Ещё гаже, старший сын Абулхайрхана, считал женитьбу на вдове поверженного врага. Неужели мало в степи красивых женщин? Видимо он не понимал некоторых вещей, и судя по тому, что в набегах не стремился привести женщин в свою юрту, так никогда этого не поймёт.

Иногда, сидя верхом и думая о грядущих днях, молодой наследник ёжился в предчувствии неясного будущего. Когда не станет отца, он не сможет удержать всю Великую степь в своих руках. Это надо делать жёстко, даже жестоко, не жалея ни родных, ни друзей. Казнить не за один лишь проступок или предательство, а за намёк на предательство, за подозрение. Шах-Будаг никогда бы не решился убить невинного человека без явного доказательства его преступления. Свою нерешительность он относил на счёт того, что отец никогда никому не позволял спорить с ним или предлагать свои пути решения дел.

Абулхайрхан презрительно кривил твёрдые тонкие губы, сплёвывал и, уставившись говорившему не в глаза, а чуть выше, в лоб над переносицей, грозно вопрошал:

— Кто тебе позволил говорить раньше хана, собака… — так он обращался ко всем, независимо от того, старик перед ним или уважаемый бий.

Мало кто после этого хотел второй раз нарваться на грозный окрик или получить хлёсткий удар дойыром*, камчой* для охоты. Хорошо, если так. Бывало и хуже. Нальются щёки хана кровью, скрипнет зубами, скривиться хищный рот и поминай как звали смелого батыра. Никогда Шах-Будаг не решался так разговаривать с людьми. Как-то раз, ещё неженатым джигитом, он попытался накричать на своего брата Ядгара, да будет его пребывание в чертогах Кок-Тенгре безмятежным и радостным. Отец и грозный хан услышал, а потом навсегда отучил своего старшего сына чувствовать себя ханом. Хорошо, что не при всех отходил до крови возомнившего о себе сына.

Запомнил Шах-Будаг не боль рассечённой щеки и текущую кровь, не синяки с кулак величиной, мешавшие неделю сесть в седло, а белые ненавидящие глаза отца и безжалостные, злобные слова:

— Станешь ханом, тогда и будешь распоряжаться своими братьями. А сейчас ты овечий помёт под ногами убогого жатака! Ещё раз услышу, что ведёшь себя ханом, останешься без головы.

Хорошо, что руки-ноги не переломал своей знаменитой камчой, известной всей степи. С детства боясь отца, его голоса и гнева, султан затих и с тех пор не пытался на него походить, думать о ханском троне и ханской участи. А после того, как Рабия-султан-беким, дочка умершего правителя Самарканда Улугбека, нарожала отцу кучу сыновей, понял, что правителем ему никогда не стать. Знал, что дорожка к престолу извилистая, как тропка в незнакомой степи. Там непонятно, в какой стороне колодец, где протекает тихая речушка с гнилой водой, и как вернуться к родной кибитке.

Все мысли султана вертелись теперь вокруг его жены, двух сыновей и юрта. Он хотел, чтобы его юрт был самый богатый, чтобы шкура кобылиц лоснилась от жира и они давали много вкусного молока. Из него женщины делали пьянящий кумыс. Когда юрт, возглавляемый Шах-Будагом, уходил из стойбища возле Сыгнака на джайляу, он всегда радовался, но всеми силами старался это скрыть. Меньше отец будет на него коситься, меньше придётся подлизываться к младшим, но более жестоким и желанным для отца братьям. Каждая из жён отца, да мать султана тоже, стремились подвинуть своего сынка поближе к его трону. Не понимали глупые женщины, что тот думает лишь о своём величии, о том, как его достичь.

Насколько видел глаз самого зоркого беркута, степь на все четыре стороны света была покрыта зелёной травой, густо усеянной полевыми цветами, радующими любого кочевника. Трава и цветы — это будущие тучные бараны, это жирное молоко кобылиц, это торчащие горбы наров и бактрианов*. Это здоровые и сильные младенцы, весёлые довольные женщины и много хмельного кумыса для мужчин.

В каждой из кибиток было не меньше двадцати взрослых мужчин, женатых хотя бы на одной женщине. Чаще всего у джигитов было по три-четыре женщины. Но были и такие, что ни одной жены не имели. У них даже юрты не было. Бездельники и лентяи, они таскались по жизни, подбирая крохи в ходе удачных набегов. Во время сходов и обсуждения дороги на джайляу*, их голоса никто не слышал, потому что к писку комара или жужжанию мухи никто не прислушивается. Если у мужчины есть всего десять-пятнадцать баранов то это не мужчина, а не пойми кто…

От Сыгнака, города Абулхайрхана, отошли на тридцать фарсагов. Шли долго, на полпути останавливались на весеннюю стрижку, где провели не меньше луны. В том месте была возвышенность, во все стороны открывался широкий простор, радующий любого кочевника. Трава была сочная и высокая, овцы после стрижки успели покрыться короткой шёрсткой. Теперь им не страшен был ни ковыль, ни репейники. После стрижки двигались медленно, нигде больше чем на три дня не задерживались. Стада двигались широким веером. После отар и табунов оставалась коричневая, выеденная овцами чуть ли не до травяных корней земля. Но это ненадолго. Через две-три недели трава опять поднималась, словно никто и никогда не проходил в этом месте.

Сегодня к вечеру остановились невдалеке от колодца. Ничего общего с городскими колодцами или сардобами* это сооружение не имело. Десятки, а может и сотни лет назад узенькую речушку, текущую с востока на запад в сторону Сейхуна, углубили и расширили на протяжении нескольких десятков локтей. Кто озаботился этим, никто не помнил. Но все знали, что вода здесь есть и это место кочёвок киятов. В этом месте можно было остановиться на неделю-две, отгоняя отары на полфарсага вправо и влево от временного стойбища.

Жатаки и женщины продолжали заниматься обычными делами. А дел у них всегда было выше макушки. Это лишь кажется, что женщины болтают да песни поют. На самом деле с восхода солнца и до заката каждая из них ни на миг не может присесть, если только сидя не работает. Когда женщина сидит, поджав под себя ноги, перебирает шерсть, или прядёт её, даже тогда она занята делом. Некоторые женщины лучше управляются с кожами, другие с шерстью, третьи готовят вкусную еду. Но о еде на летних стоянках никто не беспокоился.

Каждая семья готовила себе еду отдельно. Сварить еды на весь аул при всём старании не смогли бы — такого огромного котла просто не довести до джайляу. На зимовье были большие котлы, а тащить в степь неподъёмную тяжесть никто не хотел. Да и семьи были такие, что у мужчины три жены в трёх юртах, и у каждой по несколько детишек. Вот и договаривались женщины готовить по очереди. Бывало, что двоюродный брат забивал охромевшую лошадь, так он делился мясом с роднёй, всё равно по летней жаре за два дня целую лошадь не упростать.

У Шах-Будаг-султана была одна юрта. Возле очага по вечернему времени возились две рабыни. Обе молоденькие, с каждой из них султан время от времени спал. Если бы этого не происходило, соплеменники засмеяли бы его, обвиняя в мужском бессилии. Мало того, что жена одна, да ещё и бесплатной наложницей не пользуется. Одна была из племени аргын, это был подарок отца. Абулхайрхан не понимал упорства сына, который не брал второй жены. Он всё время подсовывал ему молоденьких пленниц. Естественно, предварительно поваляв её на своей кошме.

Вторая была из саклабов. Таких в казахских степях было много. Частенько урусы бросали свои дома и бежали туда, где они надеялись обрести волю от своих ненасытных бояр. Но эта мнимая свобода, от своего бия, или как русы говорили князя, иногда оборачивалась для них пленом и рабством. Так и появилась вторая. Её на торжище углядела сама Ак-Кози. Девчонке было не больше двенадцати-тринадцати лет. Её голые ноги были в засохшей крови. И не от ран на ногах. Молодая женщина поняла, что девчушку замучают вконец. Поэтому она, вытянув два раза владельца порченого товара своей плёткой, отдалённо похожей на камчу, просто забрала несчастную с собой. Мерзавец вопил и требовал оплату, но султанша отослала его к Абулхайрхану.

Через год, когда девушка повзрослела и сама стала поглядывать на мужчин, Ак-Кози намекнула мужу, что не мешало бы осчастливить сиротку. Так мужу будет о чём рассказать отцу на охоте или на пиру. Жена султана не собиралась запоминать имена мужниных подарков. Одна звалась Саклаб, вторая Аргын. Они быстро научились всем тем вещам, что должна уметь делать женщина в стане кочевников. Аргын было проще, она и верхом хорошо ездила, отличала хорошую шерсть от плохой, могла приготовить не только баурсаки и катык, но сделать казы или шужак*. Саклаб, научившись говорить на тюркском языке, всё время тосковала по хлебу и капустной сорпе*. Остальные не понимали, как можно любить такое варварское кушанье. Что с них взять, урусы есть урусы.

Сейчас женщины готовили кабыргу*. Запах над аулом стоял одуряющий, со всех сторон к небу поднимались ароматы жареной баранины, варёной конины, благоухание говядины с луком — что только не мог учуять нос голодного человека. Всё это перемешивалось с вонью горящего кизяка, основного топлива в степи. Помёт животных был настолько ценным, что даже старейшины не гнушались подобрать его и сложить в полу своего халата, чтобы принести в стойбище. Обычно этим делом занимались детишки. Кто больше принесёт — тот батыр. А если девочка, то первая красавица.