Шейбани-номад. Милосердный халиф
- -
- 100%
- +
Старший сын Шах-Будаг-султана, резвый восьмилетний мальчишка по характеру скорее походил на своего грозного деда, чем на отца. Своего первого внука Абулхайр назвал Шахи-Бехт, что означало «Царственное счастье» Мальчик, ещё не научившись хорошо говорить, уже показывал свой строптивый характер. Это безумно радовало деда. Как-то встав на кривоватые ножки и подбоченясь крохотной плёткой, он уставился на одного из приближённых Абулхайрхана и громко, чётко произнёс:
— Не смотри на меня! — ошарашенный бий опешил и шёпотом спросил:
— Почему, лучезарный Шахи-Бехт? Почему мне не дозволено на вас смотреть?
— Мне твои глаза не нравятся! — Так громко и счастливо Абулхайрхан давно не смеялся. Он мазнул презрительным взглядом по лицу старшего сына и радостно воскликнул:
— Наконец-то я слышу мужскую речь! И от кого — от ребёнка, который полгода назад вылез из бешика! Вот на кого у меня все надежды…
Окружающие до небес стали превозносить грубость неразумного мальца, что оскорбил седого старика. Но если хану понравились такие слова, то и все остальные должны быть довольны.
Шахи-Бехт после обязательного для правоверных обрезания получил и мусульманское имя — Мухаммед. Это имя он не любил и на него не откликался, лишь строгий окрик деда заставил поворачивать голову своенравному мальчишке. Он всегда был заводилой свалок, драк, погонь. Когда ему в семь лет подарили коня и настоящую камчу, а не детскую плётку, Шах-Будаг устроил для него детскую байгу*. Обряд «Ашамайга мингизу»* проходил в Сыгнаке, где всем заправлял дедушка Шахи-Бехта.
Конь, подаренный сыну, был двухлетним «ферганцем»*, и стоил Шах-Будагу как один большой табун. Мальчик, сев верхом, не сумев дотянуться до стремян, ногами попытался обхватить бока лошади и застыл в восторге. До этого он ездил только на баранах. Те могли на своей спине удержать не только пяти-шестилетнего мальчишку, они и подростка запросто тащили на своей спине. Но одно дело баран, ростом не выше трёх локтей в холке, другое дело не просто конь из отцовского табуна, а настоящий ферганец!
Мальчишка склонился к гриве коня, и звонко крикнул:
— Это мой Лачин! Это самый лучший конь на свете! Только у великого Абулхайрхана, моего дедушки есть такие кони! — он спрыгнул с коня и подбежал к отцу.
— Спасибо, эке*, спасибо за такой подарок! Я вас очень люблю, даже больше и сильнее, чем этого моего Лачина. Если бы не вы, у меня бы не было этого коня. — Затем повернулся в сторону Абулхайрхана. — А если бы не вы, ата*, и не эже*, у меня не было бы такого славного и щедрого отца!
Хан, и все остальные гости, не сводящие с него глаз весело захохотали, стали хлопать себя по ляжкам и вопить во всё горло.
Поклонившись и достав пальцами правой руки до земли, Шахи-Бехт такой же поклон отвесил в сторону деда, а потом в сторону стариков. Никого не забыл. Бабушка насыпала ему на голову горстку пшена, Вот уж этого не следовало делать, хотя по традиции чем больше зёрнышек зацепится на бритой голове с кружком волос на макушке, тем сытнее и богаче будет жизнь у этого мальчика.
Шахи-Бехт яростно затряс головой, пытаясь избавиться от малёхоньких жёлтых зёрнышек, мешавших ему наслаждаться созерцанием коня и новой камчи. Он одновременно старался погладить бок коня, его упругий втянутый живот и ощупать узор искусного плетения гибкой, изумительно изготовленной из сыромятной кожи, плётки.
Мальчик повернулся к родственникам, готовившимся сесть за дастархан. Впервые он о чём-то растерянно задумался и скосил глаза на своего друга Алейке, которому тоже исполнилось семь лет. Но тому подарили лошадь из табуна. Алейке был сыном Бахтияр-султана, двоюродного брата Абулхайрхана и считался вроде бы амаки* Шахи-Бехта. На самом деле мальчишки были молочными братьями, у них была одна кормилица. Глаза мальчика перебегали со стройного Лачина на кургузую, коротконогую, пузатую лошадку друга. Потом они ярко сверкнули: мальчик понял, что надо сказать, а затем сделать!
— Брат Алейке! Когда мы подрастём, то устроим баранту и угоним такого же красивого коня для тебя! Я тебе обещаю, у тебя будет красивый конь! Не хуже моего! — мальчишка довольно гикнул.
Эти слова вызвали новый взрыв хохота со стороны счастливого деда. Но громче всех хохотал его главный батыр Кобланды, вымахавший с кулаш*. Лицо отца вытянулось от неудовольствия — сын не хочет работать и мирно жить, он хочет воевать и отбирать, не думая о том, что сам может потерять голову в одном из набегов на мирные поселения и кочевья. Шах-Будаг в очередной раз промолчал, понимая, что против всех прихвостней и подхалимов своего отца он не пойдёт. Никто ничего в лицо не скажет, но втихомолку перемоют косточки и злословить будут десятки лет.
Рядом с Алейке стоял ещё один мальчик, не похожий ни на него самого, Шахи-Бехта. Не внешностью, все мальчишки были почти одинаковые, раскосые и кривоногие. Поведением. Если Алейке часто смеялся, Шахи-бехт громко кричал по поводу и без него, то этот мальчик чаще всего молчал. Редко улыбался и ещё реже смеялся. Несмотря на то, что ему исполнилось всего семь лет, почти все окружающие называли его Канбар-бий, с уважительной приставкой. Мальчик был сыном Карачин-бека, а жена бека была кормилицей Шахи-Бехта. Хотя в младенчестве Ак-Кози чаще всего сама кормила своего первенца. Канбар-бий нахмурился на дерзкие слова своего молочного брата и резко выпалил:
— Я бы не стал седлать ворованного коня. И отказался бы от такого подарка. — Все притихли, переводя взгляд с Абулхайрхана на дерзкого ребёнка. Но хан лишь усмехнулся.
— Малыш, ты дерзок не по годам. Посмотрю я, как ты сможешь получить такого коня без баранты. Карачин-бек, ты последи за своим сыном, а то он мне внука своими речами испортит. Тот начнёт разрешение на баранту у соседей спрашивать. — Все облегчённо и преувеличенно громко засмеялись. Шахи-Бехт смешался, изо всех людей он стеснялся лишь Канбар-бия.
С праздника «ашамайга мингизу» прошло чуть больше года. Сын Шах-Будаг-султана прибавил в росте целую ладонь. С коня он почти не слезал, носился по степи, иногда не приезжал на ночь к юрте. Потом со смехом рассказывал, что пращёй сбил суслика, зажарил его на углях и съел даже с косточками. Ему никто не верил, но спорить было бесполезно. Сверстникам он тут же принимался раздавать тумаки, со старшими был уважительнее, но рот его презрительно кривился, хотя грубые слова и не вылетали наружу.
Нынешняя кочёвка для аула была удачной. Шерсти настригли столько, что десятка два лошадей пришлось из табуна переводить во вьючные. Иначе всей настриженной шерсти было не увезти. Степь ещё не выгорела на летнем солнце и пастбища были тучные, как никогда. Все кайын журты* были довольны, никто не пенял молодому султану на то, что прошлой осенью он не разрешил молодым джигитам напасть на соседний аул в ответ на какую-то непонятную обиду. Молодым лишь бы лошадей угнать да покуражится, о последствиях они мало думают.
Шах-Будаг посматривал на рабынь возле очага и думал, что жена вот уже целую луну не разрешает делить с ней ложе. Бабки нашептали ей, что на последних днях перед родами спать с мужем нежелательно, так и до утех недалеко. Хотя султан в разговорах с братьями и со старшими мужчинами слышал, что даже перед родами они выполняли заветы Пророка о супружеских обязанностях. Но спорить с женой не хотел и сейчас решал, с кем проведёт эту ночь — с Аргын или Саклаб.
Уже в темноте на взмыленном Лачине к очагу примчался Шахи-Бехт с аульными мальчишками. Все они были старше его сына, но слушались не только как сына султана, но и как своего грозного и драчливого предводителя. Как-то Шах-Будаг видел — мальчишки возвращаются из степи с полными корзинами овечьего помёта. За юртами их встречает Шахи-Бехт, у каждого отбирает по трети корзины и складывает навоз в свои. Один мальчишка, старший сын его двоюродного дяди начал сопротивляться, дело для него кончилось плохо — сын не только отобрал у него весь помёт, он избил несчастного, расквасив ему нос.
— Почему ты сам не собираешь навоз, а отбираешь его у своих друзей? — ответ сына удивил и огорчил Шах-Будаг-султана.
— Они мне не друзья, они мои нукеры, подданные и должны платить мне дань. Если не хотят, я их наказываю. Если сейчас их не приучить, они не станут меня слушаться, когда я стану взрослый. — Уверенный в своей непогрешимости, раздражённым голосом ответил сын.
— Но это несправедливо, ты же не собирал этот навоз сам, ты его отобрал!
— Ну и что? Дедушка тоже отбирает то, что ему нравится или нужно. Я всегда так буду делать, иначе меня никто не станет слушаться. — Удивился ребёнок. Так вот кто для него пример!
— Но я так не делаю, и меня слушаются. — Недовольно возразил отец.
— Они вас слушаются, пока это выгодно. Я сам слышал такие разговоры. Я вам не говорил, потому что это похоже на бабские сплетни. Если бы вы сами услышали, тогда другое дело.
Шах-Будаг тогда надолго задумался, но так и не пришёл ни к какому выводу. Он понимал, что сам похож на белую ворону в стае чёрных и злых воронов. Сын видит, что все тащат то, что плохо лежит. Со своими родичами так редко поступают, но не гнушаются прибрать к рукам то, что валяется без присмотра. А вот его первенец, наблюдая за всеми родственниками и друзьями быстро понял, что или ты на коне, или бежишь за этим конём и подбираешь вонючий навоз.
— Ты же знаешь, что после захода солнца все в ауле сидят за дастарханом. Где ты был? Мог бы голодным остаться, если бы не твоя заботливая матушка. Она тебя жалеет. Чтобы с пустым животом не лёг спать, оставила тебе немного кабырги. Очень жирный был барашек, жаль, что ногу сломал, пришлось забить.
— Отец, я сегодня со своими нукерами ездил на восход солнца. В степи мы наткнулись на чужих людей. Они вели себя как хозяева в наших угодьях. Мы с нукерами спрятались за увалом, потом подползли поближе. Эти чужаки не по-нашему разговаривали. И юрты у них какие-то странные. Они такие, как палатки у жатаков. Только больше и накрытые жердями. Какие же они убогие!— Сын с удовольствием выговорил слово, которое часто повторяла Саклаб, ставя их юрту.
Сын часто рассказывал небылицы. Все в ауле привыкли к этому. Иногда откровенные придуманные. Часто смешные нелепицы, временами совсем страшные истории. Такие байки пугали его братишку и глупых рабынь. Время от времени сын до неузнаваемости приукрашивал события. Зачастую выходило, что правды в его рассказе один напёрсток, а вранья на два бактриана. Так и сейчас. Уж слишком ярко в свете костра блестят глаза мальчишки.
— Ну-ну, и что это за шайтаны такие? Может быть, они на кострах младенцев жарили? — это была последняя выдумка, рассказанная Шахи-Бахтом у костра. Рабыни ахали и чуть не плакали, Махмуд захныкал, а сынок после того, как все собирались пойти и наказать неведомых людоедов, весело смеялся.
— Вы мне не верите! Можете спросить у Таймыса и Сырбая, они были со мной. — Друзья сына яростно и утвердительно мотали головами и чуть не плакали.
— Не буду я у них ничего спрашивать. Сколько раз ты подговаривал своих «нукеров» чтобы они пугали твоего братишку и других людей аула? Иди спать.
— Отец, это плохие люди! Мы заметили, что там есть девушки и женщины, одетые в нашу одежду. С ними… — мальчик знал, чем по ночам занимаются взрослые, в кочевье секретов не было. Спрятаться от внимательных глаз любопытных мальчишек было невозможно. — С ними чужие мужчины делали те вещи, какими по ночам все взрослые занимаются.
Незнакомое племя? Незнакомые люди? Чужаки? Бережёного Всевышний и Кок-Тенгре берегут. Надо послать сына и его «нукеров» к мужчинам аула, посоветоваться, вдруг какие-то неведомые враги готовы нагрянуть и ограбить его богатое кочевье?
Глава вторая
Уч-Тымур-тайши уже много дней с удовольствием оглядывался вокруг и хвалил себя самыми лестными словами. Но молча, про себя, лишь изредка улыбаясь затаённым мыслям. Вокруг расстилались богатые земли. Охотиться можно было с утра до вечера, несмотря ни на что джейраны и сайгаки не переводились. Отары, отобранные у жителей местных малочисленных кочевий, жирели на глазах. Разгромленные стойбища дали возможность чуть ли не каждому воину заиметь женщину. Даром, без калыма, выкупа и каких-то обязательств.
После гибели отца, упрямого Эсен-хана, объявившего себя верховным правителем Монголии, ойраты переругались и передрались. Западные ойраты пошли в сторону Моголистана, где было неспокойно и под шумок можно было поживиться богатыми стадами и бесхозными женщинами. Уч-Тымур-тайши на досуге размышлял, что случилось, если бы отец не полез на монгольский престол и не стал убивать родственников направо и налево. Ему до сих пор было жаль своего молодого зятя Агбарджина, мужа сестры Цецег, убитого на пиру по приказу отца. Эсен-хан и внука убил бы, несмотря на то, что тот был ещё младенец, да бабушка Самур Гундж с Цецег спрятали ребёнка.
Уч-Тымур-тайши понимал, что отец всё это делал ради благополучия своих сыновей и единства Монголии, но не думал, что убив младенца можно себя обезопасить на всю оставшуюся жизнь. Молодой тайши понимал, что прав на монгольский трон не было ни у его отца, Эсен-тайши, ни у него самого. Трон наследуют по завещанию Чингизхана только по мужской линии, а не по женской. Род Эсен-тайши был чингизидский именно по женской линии. Так что лучше быть правителем бескрайних богатых степей, чем сдохнуть на пиру у брата или зятя от яда или удара кинжалом на охоте.
Добравшись до реки Чу, разгромив по пути Эсен Буга-хана, моголистанского правителя, погрязшего в междоусобицах со своим родным братом Юнус-ханом, Уч-Тымур-тайши остановился на зимовку в прекрасном месте. Долина Чу была богата непривычным для кочевников Внутренней Монголии растением — коноплёй. Из неё получали волокна для верёвок и арканов, ткали одежду и ковры, а из семян давили масло. Такого вкусного густого масла зеленоватого цвета, со сладким ароматом, кочевники-ойраты никогда не пробовали. Подсушенные и жареные крохотные желтоватые семечки стали любимым лакомством для детей.
До глубокой осени женщины вырубали и обрабатывали толстые стволы конопли. Но ранней весной, лишь стало припекать солнышко, так ростки полезли из земли, словно их не изничтожили до последнего кустика. Не зная, смогут ли они вернуться в эту благодатную долину, Уч-Тымур-тайши приказал остаться на месте зимовки одной многочисленной семье. Возводить укрепления не приказывал, но велел следить за ростками конопли, ловить рыбу и вялить так, как научили жители долины. Женщины, захваченные летом у местных вояк и пережившие зиму, все как одна беременные, научили ойратак правильно жарить рыбу.
Молодой тайши только в долине Чу попробовал такую вкусную рыбу. На Байкале и в Иртыше рыбы было много, но её жарили на углях без всяких изысков и съедали без удовольствия, лишь бы заглушить голод. Иногда недожаривали, но чаще всего пережаривали и ели чуть ли не угли. Угощать этой пищей своего гостя никто бы не рискнул. Но местные женщины готовили коктал* на углях с разными овощами и приправами. Они клали на жаровню только крупную рыбу. Но сначала разрезали её по хребту, чистили внутренности, а мясистую часть надрезали ножом. Поэтому мелкие косточки не нужно было без конца выплёвывать и мучиться, чтобы они не застряли в глотке. Такой рыбой и младенцев можно кормить.
Тащить с собой кучу беременных рабынь или женщин с пищащими грудничками туда, где можно набрать молоденьких наложниц, было бы смешным. Никакая баба своего ребёнка не бросит, даже если он родился от неизвестно которого насильника. Поэтому тайши приказал оставить их всех на берегах Чу. Чтобы не передохли от голода, для двухсот с лишним женщин и нескольких своих безродных одиноких стариков, что уже не могли кочевать, оставили отару в полторы сотни овец с ягнятами. Когда они вернутся осенью на зимовку, все овцы должны быть целы.
— Если не хотите, чтобы я сварил в котле ваших ублюдков, рождённых неизвестно от кого, тогда будите следить за отарой и беречь её пуще глаза.
Женщины, унижаемые больше года грозными захватчиками, потеряли даже малую волю к свободе. Они много работали и каждый, даже неженатый подросток мог завести девушку за шалаш и сделать с ней всё, что ему заблагорассудится. Никто из взрослых не обращал на их шалости внимания. Девушек буквально морили голодом, они вынуждены были драться с собаками за обглоданную кость, но никто не решался убежать от ойратов.
В самом начале нашествия нашлось три смелые девушки, не боящихся степи. Они не готовясь и не думая о последствиях, попробовали сбежать от насильников и убийц их родных. Далеко им уйти не удалось. Хоть и не нужны были эти несчастные никому на свете, но рабыня должна быть послушной и дрожать от одного голоса своего хозяина. Непослушные рабыни вселяют в остальных пленниц дух вольности и свободолюбия. Затравленных и покусанных собаками, истекающих кровью девушек, волоком притащили на стоянку. В центре стойбища врыли в землю грубо обрубленный от сучьев ствол дерева и привязали к нему голых беглянок. Потом каждой отрезали нос и уши, а в промежность воткнули палки. Почти сутки продолжались их мучения, кровь текла по ногам, а мясные мухи откладывали в ранах личинки.
Когда крики и стоны прекратились и мучения беглянок закончились, орда откочевала подальше от места казни. Тела казнённых невольниц смердели долгие недели, пока дикие звери и хищные птицы не отполировали их скелеты до блеска. Эта казнь надолго отбила охоту у кого-то из молодых женщин сбежать от мучителей или ослушаться даже малого ребёнка. Со стариками и женщинами, чтобы те не разбежались и не сожрали жирных баранов, тайши оставил Гардя-еска — главу семьи, кривоногого, одноглазого злого старика. С ним вынуждены были задержаться его четверо взрослых сыновей, старшему из которых было далеко за сорок, с двенадцатью женатыми и восьмью ещё холостыми внуками. Они все были довольны. Ни риска потерять жизни, ни тяжёлой работы, да ещё куча молодых женщин. Хоть и порченый товар, зато даровой.
Двадцати пяти мужчин было вполне достаточно, чтобы заставить женщин, хоть и беременных или уже родивших, работать без отдыха. Не будут работать — отбирать еду и не давать кормить младенца, если тот родился. Уч-Тымур-тайши со спокойной душой отправился на весенне-летние грабежи. Он надеялся пройти от реки Чу до среднего течения реки Сейхун, где сгрудились богатые земледельческие зимовья даштикипчаков. Но предварительно пробежаться по летовкам, так упрощённо он называл летние пастбища наглого и богатого Абулхайрхана, провозгласившего себя ханом Великой степи.
— Слишком много ханов у них здесь развелось. Куда ни плюнь, везде хан. И ходить ногами не хотят, только на лошадях ездят… — злобно бурчал за вечерней едой тайши накануне выступления в очередной набег.
С ним были согласны все старейшины. Они были готовы любому глотку перегрызть за своего молодого предводителя. Ему нет ещё и тридцати лет, а как осмотрительно он водит своих воинов на кочевья этих бездельников. Сколько скота, молодых красивых рабынь и одежды удалось захватить только в Моголистане! И хан моголистанцев сбежал из своей крепости. Не крепость вовсе, а куча глины и мусора. Туда ему и дорога. Нечего своим толстым задом трон протирать. Тоже придумали, сидеть на возвышении, когда все уважаемые люди должны сидеть на одинаковом расстоянии друг от друга вокруг костра. А не кичиться своим происхождением от Чингизхана или чингизидов.
Как до дела дошло, так в Великой степи сразу поняли, что пришёл новый хозяин. Они все попрятались от страха за своими толстыми стенами с крепкими воротами и носа наружу не высовывают. Трусы! Изнеженные трусы! Они даже лицо каждый день водой умывают. А иногда, страшно сказать, моются с головы до ног в горячей бане. Как урусы или потерявшие всякое понятие о мужественности персы или турки.
Уч-Тымур-тайши презирал и тех, и других, и третьих. Все они в своё время лизали пятки его предкам-чингизидам. Крохотная капелька крови великого предка течёт в его жилах. Но не это главное. Всё его существо грезило великими завоеваниями. Неважно, что здесь тоже живут похожие народы. Если его отец не пожалел своих родных и сводных братьев, зачем ему жалеть людей, которые ему не родственники?
В который раз тайши с удовольствием оглядел своё воинство. Испытанных в боях, тех, кто ещё сопровождал его отца, было человек десять. Они смогли избежать уничтожения, а потом вырваться из отвратительной бойни. И это уже хорошо. Они все стали его чинсанами*. Эти старики учили молодых воинов правильно воевать. Правильным было то, чтобы уничтожать всех побеждённых за некоторым исключением. Нельзя оставлять за спиной ни одного мужчины-врага моложе девяноста лет и ни одного младенца мужского пола. Младенчик вырастает и становится мужчиной. Тогда жди мести, как это уже не раз было на памяти чинсанов.
С женщинами справиться было намного проще. Приятная женщина годится для утех. Слово «любовь» тайши знал, но не понимал, что оно означает. Он считал, что любить можно своего верного коня, бешбармак, крепкий, трижды перебродивший кумыс, золото и украшения. Можно даже любить своих детей. Но он никогда не был уверен, что все дети, о которых его женщины говорят как о его отпрысках, действительно его дети. Поэтому никогда не привязывался ни к мальчикам, ни к девочкам. Пленницы годились для работы. И опять тайши не думал о том, что есть работа тяжёлая и лёгкая.
Есть работа мужская, а есть женская. Мужская работа — воевать, захватывать добычу, ходить за конём. Иногда, поощряя женщину, зажарить мясо на вертеле или сварить куырдак*. Женская работа — всё остальное. Поставить юрту, налепить кизяк, смотреть за детьми, чесать и прясть шерсть, готовить всю остальную еду, следить за рабынями, чтобы те не ленились и многое-многое другое. Если одна женщина не успевала управляться с делами, то надо было взять ещё одну — для утех. Потому что если женщина целыми днями возится с хозяйством, то по ночам она совсем неинтересная. Не визжит от удовольствия и не стонет от наслаждения, а валяется бесчувственным бревном. Уч-Тымур такие не нравились.
Ойратские женщины на походе мало в чём уступали мужчинам. Могли стрелять из лука, могли рубиться на саблях и пользоваться ножом. Они могли за малое время разделать барашка ничуть не хуже мужчины. Они прекрасно управлялись с конём, верблюдом или ослом. Плену они предпочитали смерть. Это было понятно. Видели, что делают с женщинами победители.
Вчера его старшие сыновья прибежали и наперебой стали кричать, что за увалом, по ходу движения орды они заметили следы незнакомого огромного коня.
— Если, у этого коня такие большие копыта, как вы говорите, то он наверное выше солнца. — Посмеялся Уч-Тымур.
Старший сын насупился, вынул из-за пазухи сухую ветку караганы, обломанную с двух сторон и положил перед отцом на дастархан. Тайши недоверчиво повертел обломок в руках, потом мотнул головой в сторону своего коня. Сын кинулся с веткой к коню и поставил его копыто на щепку. Она на два пальца выглядывала из-под конской ноги.
У ойратов были монгольские лошади, других они если и видели, то свою лошадь ни на какую другую никогда бы не променяли. Эти лошади были выносливы и преданы своему хозяину как собаки. Они даже отличали хозяина по тому, как тот свистит и подзывает к себе. Если у лошадей были клички, то они были большой редкостью, так как каждый воин вёл за собой до десятка лошадей. Если одна погибала или была ранена, он пересаживался на другую. Охромевшую кобылу забивали и с удовольствием съедали. Ойраты никогда не подковывали своих лошадей и не знали, для чего это надо делать. Зачем тратить дорогое железо на подковы, если за тобой бежит табун?
Уч-Тымур нахмурился. Он знал, что не всегда у большой лошади крупные копыта. Бывали совсем маленькие лошадки с массивными ногами и мощными копытами. Он задумался. Сыновья молчали, ожидая, чем закончится их первая вылазка в этом набеге. Старший мальчик, восьмилетний Шургчи упрямо продолжал стоять рядом с дастарханом. Позади него столпились его братья и друзья. Их было десятка два. Тайши почти не различал всех этих мальчишек, одинаково вонючих и грязных. Хотя и сам не был чистым, но эти дети воняли особенно отвратительно. У него было подозрение, что они не снимают штанов, когда хотят помочиться.
— Что вы там ещё увидели? — изображая равнодушие, спросил обеспокоенный мужчина.
— Отец, мы заметили, что там было несколько коней, потому что следов много и они принадлежат разным лошадям. Старый Цецен учил нас различать следы даже на сухой земле. Они все были на другой стороне увала. А наверху, на пригорке трава примята. Там кто-то долго сидел, наверное прятался. Они следили за нашей стоянкой.