Живая почта

Тихий бунт против времени

Катя всегда чувствовала себя «не в том времени». В свои двадцать четыре она равнодушно проходила мимо витрин с последними моделями смартфонов, но могла замереть на час перед лавкой букиниста или витриной антикварного магазина. Её комната в московской квартире была заполнена вещами с душой: тяжелыми подсвечниками, которые нужно было чистить содой, винтажными книгами и льняными салфетками. Ей приходилось отвоевывать у матери место в доме для подобных вещиц. Потому что вся квартира была обставлена в духе минимализма. Ксения Алексеевна всегда твердила дочери, что нельзя жить как в деревенском доме, что Москва требует стиля начиная от нижнего белья, до обстановки.

А Катя была похожа на героиню Тургенева, случайно оказавшуюся в мегаполисе. Тонкие запястья, огромные карие глаза, которые за стеклами очков казались еще глубже, и копна темно-каштановых волос, которую она вечно пыталась усмирить старинной костяной заколкой. Она предпочитала юбки в пол и мягкие кашемировые свитеры цвета овсянки – вещи, которые можно было трогать часами, чувствуя их фактуру.

История была её страстью. Она видела в старых вещах не пыль, а застывшие мгновения чужих жизней. «Если мы забудем, кто пил из этой чашки, мы забудем, зачем живем сами», – любила повторять она. И в родном городе Катя старалась замечать только милые сердцу картины. Благо в центре столицы это было сделать не сложно.

Москва в этих краях сохранила ту особенную, меланхолическую прелесть, какая встречается лишь в старых дворянских гнездах, занесенных городским шумом, но не покорившихся ему. Около Пречистенки воздух кажется гуще и тише; здесь время словно замедляет свой бег, запутываясь в тенистых переулках, где за низкими оградами дремлют вековые вязы.

Ближе к вечеру, когда косые лучи сентябрьского солнца золотят купола окрестных церквей, фасады ампирных особняков приобретают нежный, почти прозрачный оттенок чайной розы. Окна их, обрамленные строгой лепниной, глядят на прохожего с кротким достоинством былого величия.

Дом, приютившийся в глубине небольшого дворика, отделенного от проезжей части чугунной решеткой прихотливого узора, был выкрашенное в мягкий палевый цвет. Белые колонны его портика слегка обветшали, и в их трещинах уютно устроился зеленый мох, но эта печать увядания лишь придает дому вид благородный и трогательный.

В окнах мезонина, за легкими кисейными занавесками, угадывается жизнь тихая и благородная. Именно здесь проводит вечера Катя. Вечерами она подолгу стоит у окна, глядя на то, как гаснет заря над арбатскими крышами, и в ее задумчивом взоре читается готовность к жизни, которая свойственна лишь чистым и сильным душам.

Именно эта любовь к подлинности и привела её в издательство. Она надеялась работать с мемуарами и историческими архивами, но суровая реальность заставила её вычитывать рекламные буклеты, легкое чтиво и глянцевые интервью.

Знаки препинания в пустоте

Утро в издательстве началось как обычно, но Катя чувствовала странное беспокойство. В её сумке лежал предмет, который не давал ей покоя последние несколько дней – маленькое черно-белое фото, найденное в двойном дне старой шкатулки её матери.

На снимке, датированном августом 1985 года, стояла мама на фоне высокой кирпичной стены, густо заросшей диким виноградом. Еще совсем маленькая, с двумя тонкими косичками. На обороте каллиграфическим, мужским почерком было выведено: «Ксюше от папы. Коломна. Место, где время остановилось, чтобы мы могли быть счастливы». Мама всегда утверждала, что они коренные москвичи. И почему мама так побледнела, когда дочка случайно наткнулась на это фото? Она вырвала его из рук удивленной Кати и заперла в сейфе, бросив: «Забудь». Были бы живы дедушка с бабушкой, можно было бы уточнить. Но они давно умерли.

Катя не забыла про фото. Она выкрала его, чувствуя, что это – фрагмент её собственной истории. Было ощущение, что в ее биографии сплошные дыры, как в несобранном пазле. И это старое изображение могло приоткрыть завесу времени.

В красной ручке заканчивались чернила – сегодня Катя вычеркнула уже тридцать лишних прилагательных из проходного детектива. Делала она работу машинально, мысли были далеко…

– Катерина, зайди к шефу, – голос секретарши Леночки прервал её мысли.

Марина Викторовна, женщина со стальным взглядом и безупречным каре, ждала её, постукивая по столу длинным ногтем.

– Катя, ты профессионал. Но в твоих последних корректурах я вижу… усталость. Ты высушила текст. Где душа? Где воздух?

– В инструкциях к бытовой технике души не бывает, Марина Викторовна, – тихо ответила Катя.

– Опять нужно переубеждать, как же я устала от этого. Девочка моя, ты сама должна находить мотиваторы для себя. Это твоя работа. Рыночная экономика требует, чтобы и про бытовую технику писали тепло, – начальница устало вздохнула, – ладно, у меня для тебя есть задание, возможно переключение пойдет тебе на пользу. В Коломне хотят обновить старый квартал. Местные энтузиасты нашли «стену писем». Говорят, влюбленные оставляли там записки десятилетиями. Направляю тебя в командировку на несколько дней, напиши очерк. Не сухую заметку, а историю. Найди там жизнь, Катя. Сделай материал, от которого у читательниц защемит сердце. Иначе я решу, что ты окончательно превратилась в справочник Розенталя.

У Кати перехватило дыхание, разве бывают такие совпадения?

– Что с тобой? Тебе плохо? – Марина искренне испугалась реакции подчиненной.

– Нет, все в порядке, – Катя собрала всю волю в кулак, чтобы прийти в себя, – я еду.

Начальница впервые за долгое время заметила в глазах девушки живой, исследовательский азарт.

Чай с привкусом осени

Коломна встретила Катю звоном трамваев и ослепительным солнцем, которое дробилось в лужах после грибного дождя. Она шла по улице Лажечникова, вдыхая густой, почти медовый аромат яблочной пастилы. Старый город казался декорацией к доброму кино: низкие купеческие домики с резными наличниками, соборы с голубыми куполами в звездах и никуда не спешащие люди.

Коломна чувствовалось спокойствие, которое Москва, казалось, утратила навсегда. Здесь небо не было разрезано стальными шпилями; оно куполом раскинулось над низкими домиками, ласково обнимая древние стены.

Центр города, его Соборная площадь и тихие улочки внутри Кремля, показались ей ожившей сказкой из старинного предания. Здесь не было холодного зеркального блеска, от которого болели глаза в столице. Вместо стекла – теплый, щербатый красный кирпич Пятницких ворот; вместо бездушного бетона – беленые стены невысоких церквей, чьи золотые маковки кротко сияли в вышине.

Катя шла по брусчатке, и каждый шаг отзывался в её сердце тихой радостью. Её окружали маленькие палисадники с поникшими астрами, резные наличники, напоминавшие кружева её бабушки, и бесконечные деревянные заборы, за которыми слышался ленивый лай собак. В Коломне время не бежало наперегонки с прогрессом; оно, казалось, присело отдохнуть на скамейку реки Коломенки.

Она остановилась у высокого берега, глядя, как река медленно несет свои воды мимо монастырских стен. «Здесь можно дышать, – прошептала она, и губы её впервые за долгое время тронула слабая улыбка. – Здесь камень помнит тепло человеческих рук, а не холод машин». В этой тишине, нарушаемой лишь далеким колокольным звоном, Москва с её стеклянными башнями казалась Кате лишь дурным, суетным сном, от которого она наконец пробудилась.

«Интересно это со мной не все в порядке, я устала от работы, что мне чужой город кажется таким уютным, – с грустью думала Катя, – или это так мамино фото на меня повлияло». Девушка отпустила свои чувства. Раз ей хорошо, то пусть будет так.

Место, о котором говорила Марина Викторовна, располагалось в глубине тенистого переулка. Красный кирпич стен давно потемнел от времени, а дикий виноград оплел фасад так густо, что окна казались глазами, выглядывающими из-под зеленых ресниц.

На заднем дворе было пусто. Катя не спеша зашла во двор обветшавшей усадьбы. И застыла как вкопанная. Перед ней был стена, полуразрушенная и поросшая мхом. С той самой кладкой, изгибом водосточной трубы и характерным рисунком трещин на кирпиче. Это же место, где стояла её маленькая мама на фото! Девушка вытащила фото из потайного кармашка в сумке, внимательно сравнила фон. Точно, она не ошиблась.

Чуть дальше в стене белели записки, Катя стала их доставать одну за другой и потом аккуратно возвращать на место: «Хочу, чтобы Пашка пригласил на свидание», «Люблю Юлю навсегда».

Рука потянулась ниже, пальцы нащупали что-то твердое и шершавое глубоко в щели, почти у самого фундамента. Она достала пилочку, сосредоточенно прикусив губу. После пяти минут борьбы на свет появился конверт. Он был серо-желтым, ломким, со следами подсохшей плесени.

– Ну же, не рассыпься… – прошептала она и почувствовала, как сквозь неё проходит электрический ток истории.

– Вы так увлечены, будто клад Наполеона откапываете, – раздался за спиной голос.

Катя подпрыгнула, прижимая находку к груди. Перед ней стоял парень. На вид – около двадцати восьми. Простая серая футболка подчеркивала широкие плечи, на щеке – пятно белой шпаклевки, а в руках – тяжелый молоток.

– Вы меня напугали! – Катя выдохнула, поправляя очки. Она удивилась, что ей моментально понравился этот парень, – И я не кладоискатель. Я журналист, Екатерина.

– А журналисты нынче подрабатывают археологами? – Он усмехнулся, и в уголках его глаз, цвета грозового неба, собрались лукавые морщинки. – Я Артём. Инженер-конструктор. А вы, стало быть, из Москвы?

– Почему именно из Москвы?

– У вас на лице написано: «Где здесь ближайшее Вкусно и Точка?»

– У меня на лице написан профессиональный интерес, Артём, – Катя, с удивлением отметила, что начинала флиртовать, что было ей не свойственно, – И, кажется, мой интерес оправдан. Посмотрите.

Она бережно развернула листок. Почерк был с аккуратным наклоном, какой ставили в советских школах.

«12 августа 1965 года. Алёше. Я буду ждать тебя у стены ровно в полночь. Если ты не придешь, я все пойму – Москва дороже отношений, будущее важнее. Но знай: мое сердце останется с тобой, в тени этих лип. Твоя Надя».

Артём замолчал. Ирония исчезла с его лица, сменившись странным выражением лица. Он осторожно взял письмо за край.

– 1965 год… – тихо повторил он. – Моя бабушка – Надежда. И она любила Алексея. А он уехал в Москву как раз в августе шестьдесят пятого. И больше никогда не возвращался. По крайней мере, так она всегда говорила.

– Подожди, – Катя сделала шаг к нему. – Ты хочешь сказать, что это письмо твоей бабушки? И оно пролежало здесь шестьдесят лет?

– Не знаю, может быть. Она мне рассказывала, что ждала его. А он… он просто не получил это приглашение. Шестьдесят лет она думала, что он выбрал город, а не её. А он просто не знал.

Над садом пролетел легкий ветерок, стряхивая с яблони несколько недозрелых плодов. Они с глухим стуком упали в траву.

– А почему твоя бабушка рассказывала тебе об этом, ну или предполагаемом этом Алексее? У нее не было мужа?

Артём посмотрел на неё серьезно.

– У бабушки тяжелая судьба. Когда умер ее муж и дети, она рассказывала мне о юности. «Москва дороже отношений» … – парень внимательно разглядывал буквы, как будто хотел прочитать послание между строк, – Спросим у бабушки? Мы же ничего не теряем.

– У меня задание написать очерк, – Катя улыбнулась, и перекинула прядь каштановых волос. – Кажется, это будет очень интересная история.

А про себя Катя подумала, что приехала сюда по ходу не за статьей. Она скользнула еще раз взглядом по Артёму и поняла, что их встреча была записана на этих кирпичах еще полвека назад.

Дом Надежды Ивановны находился на самом краю старой Коломны, там, где асфальт уступал место укатанной гравийке, а заборы становились ниже, открывая вид на бескрайние пойменные луга. Это был классический пятистенок, выкрашенный в цвет топленого молока, с ярко-синими наличниками, напоминавшими кружево.

– Бабуль, ты дома? – Артём толкнул незапертую калитку. – У нас гости.

Катя шла следом, стараясь не споткнуться о корни старой антоновки, раскинувшей ветви над тропинкой. Пахло сушеной полынью и дымком из соседской бани.

На крыльцо вышла женщина. Высокая, удивительно прямая для своих лет, в простом ситцевом платье и вязаной кофте. Её лицо, испещренное тонкими морщинками, напоминало карту старых дорог, а глаза – большие, карие – смотрели выжидающе.

– Гости – это хорошо, – голос Надежды Ивановны был низким и певучим. – Проходите в дом. Самовар как раз закипает.

Внутри пахло уютом: старым деревом, воском и свежим хлебом. Стены украшали вышитые рушники и черно-белые фотографии в тяжелых рамах. Катя почувствовала, как московская суета окончательно осыпается с неё, словно сухая штукатурка.

Они сели за круглый стол, накрытый накрахмаленной скатертью. Надежда Ивановна разливала чай из пузатого самовара, и пар поднимался к потолку длинными лентами.

– Ну, рассказывайте, – она внимательно посмотрела на Катю. – Девушка из Москвы, а глаза грустные, как у нашей реки в ноябре. Что ищете в наших краях?

Катя замялась, а затем медленно достала из сумки пожелтевший конверт.

– Надежда Ивановна… я работаю… Мы нашли это в стене флигеля усадьбы. Шестьдесят лет назад кто-то спрятал его там. Или оно просто не дошло.

Старая женщина замерла с чашкой в руках. Она медленно поставила ее на блюдце и протянула ладонь. Пальцы её заметно дрожали. Она развернула листок, надела очки на кончик носа и начала читать.

В комнате воцарилась такая тишина, было слышно, как муха бьется о стекло. Артём не сводил глаз с бабушки, его лицо застыло в тревожном ожидании.

– «У стены ровно в полночь…» – прошептала Надежда Ивановна. Её голос надломился. – Я помню ту ночь. Была страшная гроза, но я простояла до рассвета. Я вся продрогла, но не уходила. Думала: «Ну еще минуту, еще пять…». А на утро узнала, что он уехал первым поездом, как и хотел.

– Значит, он не знал? – Артём подался вперед. – Он не получил это письмо?

– Получается, так, – Надежда Ивановна аккуратно сложила листок, поглаживая бумагу так нежно, словно это была кожа любимого человека. – Все эти годы я думала, что он испугался. Что Москва поманила его огнями, институтами, карьерой… А он просто не знал, что я была готова ехать за ним хоть на край света.

– Но почему он не написал потом? – спросила Катя, чувствуя, как сжимается сердце. – Почему не вернулся спросить?

– Гордость, деточка, – горько улыбнулась Надежда. – Мужская гордость и девичья обида. Я не писала ему – думала, если захочет, найдет. А он, верно, думал, что я его забыла, раз не пришла прощаться. Так и разошлись наши дорожки. Он стал инженером. А я… я вышла замуж за Павла, хорошего человека, отца Михаила и Николая. Но сердце… сердце так и осталось там, у стены.

Она подняла глаза на Катю, и в них блеснули слезы.

Катя смотрела на них двоих и понимала: эта история – не просто материал для статьи. Это живая рана, которую время не смогло затянуть. Она достала свою фотографию – ту самую, с матерью у стены.

– Надежда Ивановна, посмотрите на это фото. Это моя мама. Она тоже была здесь. Но почему-то не любит вспоминать о Коломне.

Старая женщина взяла снимок, и её лицо внезапно превратилось в маску ужаса. Она перевела взгляд с фото на Катю, а потом на Артёма.

– О господи… – выдохнула она. – Артём, эта девочка на фото… Это же Ксения. Дочка Алексея.

– То есть Вы хотите сказать, что мой дед и есть Ваш возлюбленный? – Кате показалось, что земля уходит из-под ног.

– Артем, дай мне воды. Вот так просто приходит незнакомая девушка, а оказывается, – бабушка осеклась. – Нет это нереально.

– Бабушка, выпей лекарство, ты чего так распереживалась? Это же было давным-давно, Алексей же по любому уже давно умер. – внук не на шутку испугался за любимого человека.

Надежда откашлялась. В воздухе резко запахло валокордином.

– Что же, значит пришло время все рассказать. В могилу что ли уносить тайны. Алексей не был биологическим отцом Ксении. Он её удочерил. А настоящим отцом Ксении был… – она замолчала, словно боясь произнести имя.

В комнате стало темно – солнце зашло за тучу, как будто прячась от невысказанных слов.

– Кто? – в один голос спросили Катя и Артём.

– Мой сын Михаил.

В тишине громко тикали старые ходики. Катя почувствовала, как мир превращается в спираль. Если Ксения – дочь Михаила, то…

– Подождите, – Катя с трудом сглотнула. – Если Ксения – дочь Вашего сына, то Вы моя бабушка?

– Да, – Надежда Ивановна как будто боялась пошевелиться.

– Так, я не понял. Стоп, стоп, стоп. Что вы говорите? – Артем поперхнулся чаем и закашлялся. Катя, начала стучать его по спине.

– То есть Артем мой брат? – с горечью, надеждой и разочарованием произнесла Катя. Она испытывала всю палитру чувств и не смогла бы понять, какое из них берет вверх.

– Нет.

– Нет? – большие глаза Кати казалось стали в два раза больше. – Теперь я вообще ничего не понимаю.

– Так дайте перевести дух, – Надежда Ивановна встала и подошла к окну. Трава заливных лугов ласково переливалась волнами под нежным ветром. Ребята не торопили бабушку с рассказом. Они удивленно смотрели друг на друга, не понимая, что происходит.

Катя, не выдержала.

– Что происходит? Артем дай и мне валокордин.

Парень метнулся за стаканом воды.

– Артем, твой отец не мой родной сын.

Тут уже челюсть отвисла у внука.

Большое сердце

Тишина в комнате стала такой плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Артём сидел неподвижно, его пальцы, сжимавшие край скатерти, побелели. Катя чувствовала, как её собственное дыхание замирает в груди.

Надежда Ивановна медленно поднялась, подошла к старому комоду и достала оттуда небольшую шкатулку, обтянутую выцветшим бархатом. Она открыла её, и на свет появилось свидетельство о рождении – пожелтевшее, с советским гербом.

– Сядьте оба, – не терпящим возражений тоном произнесла она. – Пришло время рассказать то, о чем в нашей семье молчали.

Она посмотрела на Артёма с такой безграничной нежностью, что у Кати защипало в глазах.

– Твой отец, Николай, не был моим по крови, Артёмка. Моя подруга умерла при родах. Это было в августе 65. Улавливаете?

– То есть, когда Алексей уехал в Москву, Вы решили усыновить сына погибшей подруги? – Катя немного начала приходить в себя. Видимо лекарство дало свой эффект.

– Именно так. Родители моей подруги погибли на войне. Они были из тех, кто стоял до конца. Отец – политрук, умер, прикрывая отход батальона. Мать – медсестра, спасала раненых под обстрелом, пока не упала под разорвавшимся снарядом. Они отдали свои жизни за то, чтобы эта земля осталась нашей, чтобы мы с вами сегодня могли здесь дышать, как и миллионы русских.

Надежда Ивановна отвернулась, чтобы не было видно увлажненных глаз.

– Я тогда работала в детском доме. Мое сердце было разбито, я думала, что больше никогда не смогу никого полюбить. Но когда я увидела Колю – эти огромные глаза, полные недетской мудрости… Я поняла: это и есть мой долг. Его родные отдали жизнь за Родину, и я должна отдать свою жизнь их продолжению. И чтобы получился замечательный человек.

Надежда Ивановна сидела за столом, и её пальцы медленно обводили края старой пожелтевшей фотографии, где были запечатлены два мальчика: один постарше, с серьезным взглядом, другой совсем кроха, с пухлыми щеками.

– Вот Миша и Коля – тихо начала она, и в её голосе зазвучала безграничная нежность.

Катя затаила дыхание. Пазл в голове постепенно складывался.

Надежда Ивановна вздохнула, поправляя платок. Артем подошел к бабушке и положил руку ей на плечо.

– Значит, мой отец и отец мамы Кати – не были братьями по крови?

– Нет, родной. Вы с Катей – не родственники. Ваши деды просто ходили по одной земле и любили одну женщину – меня. Алексей любил Ксению как родную, зная, что это моя кровь.

– Значит, – прошептала она, – вы бабушка моей мамы. А мы с Артемом… мы не родственники по крови.

В комнате стало удивительно светло.

– Мой отец всегда говорил, что Родина – это там, где тебя любят не за фамилию, а за то, какой ты человек, – сказал Артем, глядя на Катю.

Катя почесала затылок. Её мать Ксения была удочеренной Алексеем, но родной по крови Надежде.

– Значит… – Артём поднял глаза, и в них были боль, страх, непонимание. – Ты не моя родная бабушка?

– Я вырастила твоего отца как родного, я вложила в него всё, что знала о чести и труде. И ты, Артём, мое истинное продолжение. Ты любишь этот город, ты восстанавливаешь старые дома не только ради денег. Я считаю тебя родным. И это для меня неизменно. Надеюсь, что правда не повлияет на твое отношение ко мне.

Артем крепко обнял бабушку.

– И я тебя люблю больше всех! Все, не переживай.

– Моя мама всегда говорила, что мы – москвичи. А оказалось… наши корни глубоко в коломенской земле, – глаза Кати теперь светились внутренним огнем.

Надежда Ивановна улыбнулась, и её лицо в лучах заходящего солнца казалось ликом со старинной иконы – мудрым, всепрощающим и полным надежды. Она, прижав платок к губам, не сводила глаз с правнучки, которую уже и не чаяла встретить.

День угасал, погружая Коломну в те особенные, сиреневые сумерки, когда контуры церквей становятся мягкими, точно нарисованными пастелью. Пора было прощаться – Кате нужно было вернуться в свою временную обитель, и ее мысли требовали тишины и одиночества, чтобы уложить в душе это внезапное, чудесное обретение.

Они вышли на крыльцо втроем. Надежда, накинув на плечи тяжелый шерстяной платок, долго держала Катю за руки, всматриваясь в её лицо, словно боялась, что это видение исчезнет вместе с вечерним туманом.

– Ступай, деточка, – тихо проговорила она, и в её голосе слышалась та глубокая, покорная нежность, которая дается лишь долгой жизнью. – Ступай с Богом. Теперь уж не потеряемся. Ты в наш край не зря прибилась – кровь-то, она дорогу к дому знает.

Артем вызвался проводить Катю до Пятницких ворот. Они шли молча, но это не было то тягостное молчание, которое разделяло её с Марком. Это была тишина двух людей, внезапно узнавших друг в друге часть самих себя. У древних ворот Артем остановился и неловко коснулся её плеча.

– Знаешь, Катя, – сказал он, глядя на звезды, проступающие сквозь дымку, – я ведь всегда чувствовал, что в Москве у меня осталась какая-то недосказанность. А теперь кажется, будто всё встало на свои места.

Катя улыбнулась ему.

– Пока, Артем. До завтра.

Она пошла прочь по пустынному переулку, и звук её шагов по булыжнику затихал в прохладном воздухе. Артем долго смотрел ей вслед, пока хрупкий силуэт не растворился в тени крепостной стены. В этот вечер над Коломной царил покой, и Катя знала: там, за горизонтом, могут сиять холодным огнем стеклянные башни, но здесь, среди верных сердец и старого камня она больше не одна.

Шепот старых теней

Вечер в Коломне опускался мягко, как бархатный занавес. Гостиница, в которой остановилась Катя, располагалась в отреставрированном купеческом особняке неподалеку от Кремля. В номере пахло воском и высушенной лавандой. Скрипучие половицы отзывались на каждый шаг, словно дом пытался завязать с гостьей светскую беседу.

Гостиница эта, приютившаяся в одном из тех коломенских переулков, где время, кажется, заснуло в сладкой полуденной дреме, представляла собой двухэтажный купеческий особняк с крепким каменным низом и нарядным деревянным верхом. Снаружи дом был выкрашен в густой, благородный цвет брусничного варенья, а его окна, обрамленные белоснежной резьбой, походили на затейливые кокошники старых московских боярынь.

Над парадным крыльцом нависал чугунный козырек, украшенный тонкими завитками, по которым еще недавно вился дикий виноград, теперь уже тронутый багрянцем и позолотой осени. Тяжелая дубовая дверь, окованная железом, открывалась с натужным, но приветливым вздохом, пропуская гостя в мир, где современная суета затихала сама собой.

Вокруг гостиницы расстилалась та самая заповедная Коломна, что так полюбилась Кате. Прямо напротив особняка, за невысоким забором, дремал старый сад; сквозь редеющую листву виднелись тяжелые, румяные яблоки, которые с глухим стуком падали в пожухлую траву. Воздух здесь был напоен ароматом печного дыма и антоновки – запахом уютным, домашним, вызывающим в памяти картины из забытого детства.

Чуть поодаль, в просветах между мещанскими домиками, величественно проступали контуры Кремлевских башен. Их древний кирпич, опаленный веками, в лунном свете казался серебристым, а не красным. На мостовой, выложенной неровным булыжником, не было слышно шинного шелеста; лишь изредка простучат шаги запоздалого прохожего или прозвучит далекий, чистый голос колокола, плывущий над рекой.