Род из тени

Через минуту заломило в висках — тонко, изнутри.

— Виски, — сказал он, не открывая глаз.

— Знаю. Пройдёт с привычкой. Дышите так: выдох длиннее вдоха. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Ей не на чем подняться, пока вы так дышите.

Он взял вдох на четыре, выдох на шесть — работа знакомая. Виски отпустило раньше, чем кончился десятый круг; жилка лежала.

— Запомните это дыхание, — сказала Варвара. — Оно проще слова, и со стороны его не видно. Считаете вы лучше многих — пользуйтесь.

К полудню он держал с открытыми глазами. Варвара спрашивала — нарочно, вразбивку, о чём попало. Ступеней в её тверской лестнице было тринадцать и тринадцать, это он помнил твёрдо. Обложка служебного журнала — синяя. А вот цену мест в вагоне он назвать не смог: цен не видел, билеты брала она. Отвечал и держал; одно другому мешало меньше, чем он ждал. Один раз, на вопросе про переулок, жилка поднялась толчком; он посадил её дыханием, за два круга счёта.

— Заметьте, на чём поднялась, — сказала Варвара. — Такие места у вас будут спрашивать не в подвале.

Обед был короткий — хлеб да холодная говядина из лавки, чай следом. Сахар Варвара клала в стакан не считая; свой кусок он по привычке отложил бы на вечер, но откладывать было некуда, и он съел его сразу.

После обеда вышли во двор. Двор стоял колодцем — серые стены на три этажа. У чёрного хода лежала поленница, под карнизом возились две голубиные пары. Задача — ходить и держать. Ходить оказалось труднее, чем сидеть: на шагу жилка вспоминала о себе через каждые полсотни шагов. Помогла осанка — та, складская, под мешок: спину прямо, плечи развести. Дыхание само ушло в живот. С этой осанкой удержание вставало на место, и он ходил по двору, как ходил по сходням — с грузом, который нельзя уронить.

К пяти он держал не думая. Вспоминал о жилке — она лежала; забывал — лежала тоже.

— Норма Академии — восемь часов в день, — сказала Варвара, когда во дворе стемнело. — Не подряд: от подъёма до отбоя, с передышками, когда вы один и в темноте. К испытанию выйдете на норму. Завтра начнём обратное — выпуск. На грамм, не больше. Придержать — половина дела. Отпустить ровно столько, сколько решили, — вторая.

* * *

Вечером она поднялась наверх — «побудьте здесь, позову», — и Ярослав остался в подвале один, с лампой на земляном полу.

День кончился; держать было незачем. Он отпустил.

Отпускалось так же, как ложилось, — без рывка. Тепло из середины груди разошлось шире, до ключиц и вниз. И подвал вокруг переменился.

Темнота в углу, куда не доставала лампа, была не пустая. Он чувствовал её, не вставая со стула, — так, как чувствуют стену ладонью, не коснувшись: каждый излом кладки, швы между камнями, ямку, где выкрошился раствор. Темнота за поленницей была глубже и суше. Темнота под сводом — тоньше, с движением от печной тяги. Все они были одно, и то, что лежало у него под рёбрами, было из того же — не гость в этом подвале, а часть описи.

Он прикрутил фитиль наполовину. Темнота придвинулась, и под рёбрами стало просторнее.

В тёмном углу было тише, чем у лампы. Он сидел и слушал эту тишину, пока на лестнице не стукнула дверь.

Варвара спустилась со свечой, поставила её на поленницу, села напротив и взяла его за запястье. Пальцы легли на жилу и остались.

Он ждал. Свеча оплывала на берёзовый кругляк; он начал считать капли воска и досчитал до одиннадцати.

— Сумрак, — сказала она наконец. — Поток, как у мага в ранге Сумрак. В покое. Вы что-нибудь делали?

— Ничего. Отпустил.

— Вот именно.

Руку она не убирала ещё долго. Смотрела не на него — на свечу, и по лицу её ничего не шло; только пальцы на запястье изредка меняли нажим, чуть сильнее, чуть слабее.

— С чем это сравнить, я не знаю, — сказала она. — Пока не знаю.

Руку она убрала, но осталась сидеть.

— Теперь вопросы задаю я. Про семью. Кто-нибудь из родни болел? Падал без памяти, умирал молодым — вдруг, среди полного здоровья?

— Этого мне знать неоткуда. Я сирота.

— Что вы знаете о родителях? Хоть что-нибудь. — Варвара задала вопрос без перерыва.

— Ничего не знаю. — Ярослав на секунду задумался. — Меня подкинули — нашли зимой на пороге, в одеяле, а записки при мне не было. В книге так и вписано: «найдёныш, безвестные».

— Что вы помните сами?

Он помолчал.

— Голос — женский, одна нота, без слов. И руки помню, тёплые. Ещё пожар, но не сам огонь — дым и то, как кричали.

— Сколько вам было?

— В том и дело. В приютской книге стоит: «месяцев семи, по виду» — а столько не помнят. Я спрашивал фельдшера, тот говорит: память раньше трёх лет не живёт. Выходит, либо книга врёт, либо помню не я. — Он посмотрел на свечу. — Но я помню.

— Какой приют?

Свеча стрельнула. Варвара сняла нагар пальцами, не поморщившись.

— Тверской сиротский дом при Покровской церкви. Год в книге стоит тысяча восемьсот семьдесят восьмой — я смотрел, когда выпускали.

— Дальше, — сказала она.

— А дальше — то, что я додумал. Если родители сгорели, значит, кто-то меня вынес и донёс до приютской двери. Этот кто-то знал, чей я, — а имени не оставил. — Он загнул палец, ещё один. — Стало быть, не хотел, чтобы знали. Почему — не знаю. Мне тогда было семь месяцев.

Варвара кивнула — медленно, один раз. Что-то в лице у неё сдвинулось на волос, у самых губ, и встало обратно. Вслух она не сказала ничего — спросила про другое:

— Что вы чувствуете в этом подвале?

— Тихо.

— Хорошо. — Она поднялась и взяла свечу с поленницы. — Наверх. Ужин остыл, но он и был холодный.

* * *

Спать ему отвели вторую комнату: узкая кровать под серым одеялом, стул вместо тумбы. Дверь он прикрыл неплотно — привычка ночлежки: слышать, что делается в доме.

В щель было видно письменный стол и половину Варвары: висок с выбившейся прядью, бровь, руку с пером. Лампа под зелёным абажуром стояла слева, и свет ложился на правую сторону её лица. На правой брови, ближе к переносице, лежал шрам — старый, бледный, в палец длиной, тонкий, как след от нитки. Днём он его не видел. Спрашивать не стал.

Синяя папка лежала открытой. Перо заскрипело по бумаге — со скоростью человека, который не сочиняет, а записывает готовое.

Под этот скрип он уснул.