Конец войны. Самые драматичные 120 часов в истории
- -
- 100%
- +
Они отчаянно сражались, даже те, кто уже не верил ни единому слову Гитлера. Сражались они потому, что реальной альтернативы у них не было. Они были уверены, что капитуляция ни к чему хорошему привести не могла. Даже если бы они и хотели сдаться, им не давали это сделать свои же. Фанатики из СС и гитлерюгенда вешали людей на фонарях и расстреливали на месте при малейших признаках колебаний. Немцы в Берлине оказались между молотом и очень жесткой наковальней.
Гельмут Альтнер продолжал сражаться потому, что не хотел попасть в плен. Когда тебе семнадцать, не хочется провести оставшуюся жизнь в советских лагерях. Он был призван в конце марта, за четыре дня прошел обучение, а затем был брошен в бой. Одна девушка предлагала его спрятать, но он был слишком напуган, чтобы ее послушать. И он пошел в бой со своими товарищами, большая часть из которых вскоре погибла. После тяжелых двухнедельных боев Альтнер уже мог считаться ветераном.
Казалось, прошла целая вечность, но на самом деле всего несколько дней назад командир их батальона обещал своим солдатам, что до победы осталось всего двадцать четыре часа. Комбат встал перед строем и обратился к подчиненным:
Вот приказ фюрера: «Продержитесь еще двадцать четыре часа, и в войне наступит коренной перелом! К нам движутся подкрепления. Сюда прибудет чудо-оружие. Тысячи орудий и танков уже разгружаются. Продержитесь еще двадцать четыре часа, товарищи! Мир с англичанами. Мир с американцами. На Западном фронте орудия уже замолчали. Армии американцев и англичан идут с запада, чтобы поддержать вас, отважных воинов. Тысячи англичан и американцев хотят влиться в наши ряды, чтобы прогнать большевиков. Сотни английских и американских самолетов готовы принять участие в битве за Европу. Продержитесь еще двадцать четыре часа, товарищи мои! Черчилль уже в Берлине и ведет со мной переговоры»[6].
Конечно же, желаемое выдавалось за действительное. Уинстона Черчилля в Берлине не было, и никто не собирался приходить немцам на помощь. Альтнер вполне допускал, что и самого Гитлера в Берлине могло не быть. А действительностью для него были постоянные артобстрелы со стороны советских частей, стоявших в западных пригородах Берлина. Пулеметная дробь началась еще до рассвета, сопровождая наступление Красной армии в районе Олимпийского стадиона в направлении бараков в Рулебене. Альтнер еще затемно проснулся от звука стрельбы, схватил винтовку и патроны и выскочил, пытаясь понять, что происходит. В темноте было трудно в чем-то разобраться. Одно было понятно: их атакуют сразу с нескольких направлений и вокруг царит полный хаос.
Некоторое время спустя наступавших удалось остановить, однако те успели захватить Олимпийский стадион. К рассвету бой прекратился, и обе стороны принялись укреплять свои позиции. С первыми лучами солнца появился советский танк и остановился прямо перед траншеей Альтнера, напугав его. Он не заметил на танке белый флаг и подумал, что это конец. Из люка показался офицер с рупором и стал призывать немцев сдаться: «С вами будут хорошо обращаться, вы сможете вернуться домой сразу после окончания войны. Солдаты, воевать дальше нет смысла. Вы же не хотите погибнуть в последние часы войны, которая уже проиграна?»[7]
Несколько немецких солдат поверили парламентеру и потихоньку стали пробираться к позициям врага, думая, что их никто не видит. Когда Альтнеру приказали их застрелить, он вместо этого выстрелил поверх голов. Он не испытывал вражды ни к кому из потенциальных дезертиров. Он и сам хотел бы дезертировать, если бы не боялся, что его поймают.
Позже сражение вспыхнуло с новой силой, когда прибыли сотни бойцов гитлерюгенда, чтобы в отчаянной попытке отбить спорткомплекс и Олимпийский стадион. К середине дня им удалось отбросить противника, добившись этого дорогой ценой: многие были убиты или ранены. Альтнер остался с двумя незнакомыми ему солдатами и приказал им спуститься в метро, чтобы попытаться пройти в центр города по одному из тоннелей, а затем атаковать русских с тыла. Так как большая часть этой линии метро уже находилась в руках противника, Альтнеру, который шел в туннель за остатками своего отделения, миссия казалась самоубийственной:
У нас серая форма, такая же серая, как и наше предчувствие ужасного будущего без малейшего проблеска надежды. Я просто хотел заснуть, а потом вдруг проснуться и понять, что все это лишь дурной сон, что не было никакой войны, что нет ни развалин, ни мертвых, ни разорванных тел, а есть мир, и солнце светит, и жизнь кипит, и нет никакой угрозы, что ты в любой момент можешь погибнуть.
Но все это лишь стремление принимать желаемое за действительное. Мы обречены на смерть, но не знаем почему. А еще мы не понимаем, почему нам не позволено жить!»[8]
В то время как Альтнер скрылся во мраке тоннелей, актриса Хильдегард Кнеф и ее возлюбленный были в паре километров к югу, собираясь вступить в битву с красноармейцами в районе Шмаргендорф. Кинопродюсер Эвальд фон Демандовски был призван в фольксштурм, немецкий аналог британской территориальной самообороны, и немедленно был отправлен на фронт. Кнеф решила идти вместе с ним, а не оставаться одной дома. Ей всего девятнадцать лет, она восхитительная красавица. Кнеф предпочла остаться с возлюбленным и использовать представившуюся возможность поучаствовать в сражении.
Вначале она попыталась выдать себя за мужчину. Хотя у нее был низкий голос, ее быстро раскусили. И все-таки ей дали каску, пулемет, пару гранат и научили, как со всем этим обращаться. Она также раздобыла складной нож и засунула его в ботинок, повторяя для памяти, что если придется им пользоваться, резать нужно снизу вверх, а не поперек.
Сейчас она направлялась на товарную станцию в Шмаргендорфе вместе с Демандовски и другими солдатами. Их было всего десять, потрепанных ветеранов Восточного фронта, гитлерюгендовцев, эсэсовцев и стариков. Они пробирались через завалы на расстоянии примерно двадцать метров друг от друга. Часть пути им приходилось двигаться то ползком, то бежать, а иногда и передвигаться прыжками, чтобы не стать мишенью для врага. Им удалось благополучно добраться до товарной станции, но когда они уже шли по ней, их заметили советские снайперы. Кнеф подбежала к стоящему составу и нырнула под товарный вагон как раз тогда, когда снайперы открыли огонь. Она успела, а вот одному гитлерюгендовцу рядом с ней не повезло. У нее в ушах до сих пор звучит его голос, когда, умирая, он звал свою мать.
Линия обороны – ряд окопов, спешно отрытых рядом с теннисными кортами – проходила через станцию. Кнеф и Демандовски укрылись в сарайчике вместе с лейтенантом, который наблюдал за кортами в бинокль. Он замаскировал свою каску и плечи листвой, и Кнеф представила, что он вот-вот выйдет на сцену исполнять роль в пьесе «Сон в летнюю ночь».
Снаружи лежал труп эсэсовца. Кнеф и Демандовски как раз пытались его убрать, когда противник пошел в атаку:
У-р-р-а! – слышится сзади, за теннисными кортами. Лейтенант поднимает бинокль. Он поднимает кулак и с силой бьет им в грязь. Двадцать пулеметов начинают трещать и тараторить. Мы устанавливаем свой и заправляем в него ленту. Пулемет начинает дергаться и прыгать, он хочет все делать сам, а мы ему мешаем. Потом он начинает дергаться из стороны в сторону, перегревается, заклинивает и умолкает. Э фон Д подхватывает его, отползает, а затем бежит в сарай. Дома позади нас горят»[9].
Русских отбросили, и до наступления темноты они больше не атаковали. Кнеф обрадовалась затишью, потому что она наконец могла помочиться.
Глава 3. Гиммлер просит мира
В то время как в Берлине шел бой, Генрих Гиммлер направлялся в Любек, возвращаясь в свою балтийскую штаб-квартиру с совещания с командованием вермахта в Нойе-Роофене. Дороги были забиты беженцами, поэтому поездка, которая обычно занимала пару часов, растянулась почти на целый день.
По дороге Гиммлера одолевали мрачные мысли. Берлин был на грани падения, немецкая армия отступала, и он с тревогой понимал, что час расплаты для нацистской верхушки быстро приближался. Им всем придется ответить за ужасные злодеяния, которые были совершены за последние пять лет. Как руководитель СС он понимал, что, когда он попадет в руки западным союзникам, надеяться на пощаду не придется. Он сможет выжить, если только предложит им что-нибудь в обмен на сохранение ему жизни, что-то настолько важное, что позволит ему избежать наказания.
Гиммлер не стал говорить на совещании о том, что 23 апреля он при посредничестве шведского графа Фольке Бернадота сделал попытку тайно выйти на американцев, предлагая им провести переговоры о мире. По предложению Бернадота он написал письмо, в котором предлагал сдачу всех немецких войск на западе англо-американцам. При этом о войсках, сражающихся с советской армией на востоке, ничего не говорилось.
Бернадот взялся тайно доставить письмо западным союзникам, заметив, что они вряд ли согласятся на капитуляцию, которая не будет включать войска на востоке.
Когда он вернулся в Любек, его уже ждал ответ союзников, и он не оправдал надежд Гиммлера. Как и говорил Бернадот, англичане и американцы не были готовы рассматривать заключение мира без русских союзников.
Предложение Германии о капитуляции может быть принято только при условии, что капитуляция будет заключена на всех фронтах в отношении Великобритании, Советского Союза, а также США. Когда это условие будет выполнено, немецкие войска должны на всех фронтах незамедлительно сложить оружие и сдаться командирам союзников на своих участках. Если же на каком-либо участке сопротивление не будет прекращено, союзные войска продолжат свое наступление, пока не будет достигнута полная победа[10].
И это было еще не все. Гиммлер с ужасом узнал, что союзники объявили о его предложениях в прессе. Он вышел на них на условиях строжайшей тайны, не сообщив об этом Гитлеру. Гиммлер намеревался договориться о капитуляции за спиной фюрера, что должно было обеспечить сохранение ему жизни, может даже в качестве главы правительства Германии после окончания войны. Но союзники его предали. Этим утром они специально допустили утечку информации в газеты, а затем она прозвучала и в передачах иностранных радиостанций. На следующий день о предательстве Гиммлера узнает вся Германия.
Как специально, сразу же после его возвращения в Любек раздался телефонный звонок. Звонил гросс-адмирал Дёниц, который услышал эту новость из штаб-квартиры вермахта и хотел знать, правда ли это. Гиммлер торопливо заверил его, что это неправда. Об этом же он заверил и командование вермахта, когда по собственной инициативе позвонил в их штаб-квартиру. Сделал он это для того, чтобы опровергнуть сообщения по радио и заявить, что не входил в контакт с союзниками. Затем он вызвал бригаденфюрера Вальтера Шелленберга, посредника в переговорах с графом Бернадотом в Дании. Он хотел услышать от Шелленберга, почему переговоры провалились и почему его имя упоминается во всех новостях, несмотря на то что Шелленберг получил строгие указания вести все дела в полной тайне.
Шелленберг очень не хотел ехать к Гиммлеру. У него не было никаких иллюзий относительно причины вызова к начальнику. У Гиммлера была плохая привычка винить в своих промахах других, а затем бросать их на произвол судьбы. По дороге в Любек он размышлял о возможности того, что после доклада Гиммлеру его могут расстрелять.
Шелленберг надеялся, что граф Бернадот поедет вместе с ним в качестве моральной поддержки, но, к сожалению, Любек находился слишком близко к линии фронта. Тогда, опасаясь разговора с Гиммлером один на один, Шелленберг сделал все для того, чтобы вместо графа с ним к рейхсфюреру отправился другой человек, с которым он предварительно договорился по телефону. «Я понимал, что мое положение было сложным и не стоило исключать того, что меня могут ликвидировать. Поэтому я позаботился о том, чтобы со мной поехал один астролог из Гамбурга. Гиммлер его знал и был о нем высокого мнения. Он не мог удержаться от того, чтобы не заглянуть в свой гороскоп, и я надеялся, что это смягчит его реакцию на нашу неудачу»[11].
Этим астрологом был Вильгельм Вульф, самозваный ясновидящий, который, по его словам, был одним из нескольких сотен немецких астрологов, арестованных после полета Рудольфа Гесса в Шотландию в 1941 году. Гестапо их допрашивало, пытаясь найти объяснение странному поступку Гесса. Потом Вульфа выпустили на свободу, но оставили под надзором, угрожая ему суровой карой, если его гороскопы будут неточными. Как и Шелленберг, он сильно нервничал, когда автомобиль СС забрал его из Гамбурга и повез в Любек, где он должен был встретиться с Шелленбергом перед визитом к Гиммлеру позже вечером.
Когда они встретились, Шелленберг сразу сказал: «Сделайте все, чтобы Гиммлер отправил меня в Стокгольм»[12]. Вульф попросил на час оставить его одного, чтобы он мог изучить свои карты и составить несколько гороскопов. Затем они направились в полицейские казармы, в которых находился штаб Гиммлера.
Когда они прибыли, была уже почти полночь. Их провели по слабо освещенному коридору в комнату, в которой стояло несколько кроватей, стол и деревянные скамьи вдоль стен. Они сидели и ждали, но Гиммлер не появлялся. Наступила полночь, но рейхсфюрера все не было. Похоже, Шелленбергу и Вульфу предстояла долгая ночь. Устроившись на скамье, стоявшей у стены, они еще раз бегло просмотрели вопросы, которые собирались обсудить с Гиммлером, а затем приготовились к длительному ожиданию.
* * *В то время как Шелленберг направлялся на встречу с Гиммлером, граф Бернадот оставался в Дании. Узнав, что его переговоры с западными союзниками стали достоянием гласности, он испытал ужас. Бернадот остановился в доме одного датского чиновника, где и услышал в новостях по радио свое имя, а затем объявление о том, что он ведет переговоры с Гиммлером о капитуляции Германии.
Сначала он пришел в отчаяние. Граф был двоюродным братом короля Швеции, и его основной целью, когда он согласился на роль посредника, было обеспечить мирный выход немецких войск из Норвегии и Дании. Это позволило бы его соотечественникам-скандинавам благополучно пережить вывод частей вермахта. В основном он вел переговоры с Шелленбергом, но виделся и с Гиммлером, тайная встреча с которым прошла 23 апреля в консульстве Швеции в Любеке. У них был продолжительный разговор, проходивший при свечах из-за авианалета. Гиммлер признал, что Германия побеждена и заявил Бернадоту, что Гитлер пока жив, но его смерть – вопрос нескольких дней. Затем он попросил Бернадота связаться с западными союзниками и обсудить с ними возможность капитуляции, добавив, что если его предложения не примут, он отправится на Восточный фронт, чтобы с честью погибнуть в бою.
Гиммлер делал свои предложения на условии сохранения их в строжайшей тайне, как и Бернадот, когда он передавал послание Гиммлера послам Великобритании и США в Стокгольме. Поэтому было досадно слышать о себе по радио и знать, что об их планах стало известно. Но была ли это катастрофа? Поначалу Бернадот пришел именно к такому выводу. «Сначала я подумал, что все пропало и продолжение переговоров невозможно»[13]. Однако, обдумав хорошенько создавшуюся ситуацию, он изменил свое мнение. Понятно было, что Гиммлер уйдет со сцены, но ведь западные союзники и так не хотели иметь с ним дело.
Возможно, будет лучше, если Гитлеру придется назначить кого-то на его место, что в конце концов и произойдет. Кого бы ни назначил Гитлер, он не будет внушать такое отвращение союзникам, какое внушал Гиммлер. В любом случае основной заботой Бернадота было обеспечить полную капитуляцию немецких войск в Норвегии и Дании. Об этом он и сказал Шелленбергу, который утром отправлялся в Любек на встречу с Гиммлером.
* * *И Гиммлер, и Шелленберг, и Бернадот предполагали, что союзники специально их подставили, когда допустили утечку в прессу сведений о переговорах. На самом деле те, по крайней мере официально, не делали ничего подобного. Британский чиновник невысокого ранга, принимавший участие в конференции ООН в Сан-Франциско, слил информацию по собственной инициативе.
Джек Винокур, пресс-атташе британской делегации, узнал об инициативе Гиммлера 27 апреля, когда Энтони Иден, министр иностранных дел, упомянул об этом на брифинге. Винокур подумал, что эта новость попадет в газеты, но нигде не встретил никакого упоминания о ней.
27 апреля уже заканчивалось, а новостные агентства ничего не публиковали. Вот он и подумал, что, возможно, это делается специально, но вот с какой целью?
Гиммлер все еще контролировал ужасный административный аппарат нацистского государства. Именно он, несомненно, унаследует власть у Гитлера и постарается, чтобы миф о Третьем рейхе продолжал жить. Знает ли Гитлер об измене Гиммлера? Если же он еще об этом не узнал, почему мы, используя свои возможности, не начали рассказывать всему миру о предательстве соратника Гитлера?
Целый день царило молчание. Я был уверен, что Иден объявил нам о том, что вскоре станет широко известно в мозговых центрах в Вашингтоне и Лондоне. Министр иностранных дел просто не стал бы делиться с тремя десятками людей тем, что должно было оставаться тайной[14].
Но молчание продолжалось и вечером. Винокур уже собирался лечь спать, когда Пол Скотт Рэнкин из агентства Рейтер позвонил ему после полуночи и спросил, есть ли у него что-нибудь для дневных выпусков газет в Европе. Винокур колебался недолго. В доверительной беседе с Рэнкином он поделился с ним новостью. Уже через полчаса каждая газета в Европе переверстывала первую полосу, а Би-би-си передавала сообщение об измене Гиммлера на весь мир.
Винокур проснулся утром и узнал, что все корреспонденты в Сан-Франциско переполошились и хотят получить дополнительную информацию. На пресс-брифинге в десять часов утра в отеле «Палас» было объявлено о заявлении Гиммлера, что Гитлер перенес инсульт и ему осталось жить всего несколько часов. Винокур решил похулиганить и добавил от себя, что Гиммлер в знак своих добрых намерений пообещал доставить тело Гитлера союзникам. Винокур знал, что это неправда, но он также понимал, какой гнев это сообщение вызовет у Гитлера, когда достигнет его ушей. В военное время не следует недооценивать силу «черной» пропаганды.
К концу дня 28 апреля события стали принимать непредсказуемый оборот. В полной уверенности, что это вскоре произойдет, агентство Ассошиэйтед Пресс решило рискнуть и опубликовало экстренное сообщение, в котором говорилось о безоговорочной капитуляции Германии. И хотя это был только слух, заседание ООН в оперном театре Сан-Франциско прервалось, и делегаты бросились на улицу, чтобы получить из газет более полную информацию. А в это время нарком иностранных дел СССР Молотов тщетно пытался восстановить порядок с помощью председательского молотка. Обращались к президенту Гарри Трумэну в Вашингтон, но и он не смог прояснить ситуацию. Он знал об обращении Гиммлера к союзникам, так как обсуждал этот вопрос с Уинстоном Черчиллем по телефону, но о капитуляции он ничего не слышал. Трумэн попросил адмирала Уильяма Леги позвонить генералу Эйзенхауэру в Европу и спросить, правда ли это. В свою очередь подчиненные Эйзенхауэра позвонили среди ночи Черчиллю, но и тот ничего не знал. Если немцы капитулировали, в Европе об этом никому не было известно.
Поразмыслив, Трумэн решил пресечь слухи. В полдесятого вечера он пригласил корреспондентов в Овальный кабинет Белого дома. Сразу же отказавшись обсуждать инициативы Гиммлера, он ограничился коротким заявлением о так называемой капитуляции. «Я только что связывался с адмиралом Леги и поручил ему позвонить в штаб-квартиру главнокомандующего войсками в Европе, – сказал он корреспондентам. – Этот слух не имеет под собой никаких оснований. Вот и все, что я должен сказать».
* * *В Берлине Адольф Гитлер узнал об измене Гиммлера примерно в девять часов вечера. Эту новость принес в бункер Гейнц Лоренц, руководитель Управления информации Германии. Он поспешил из министерства пропаганды с расшифровкой переданного по радио материала агентства Рейтер, который подтверждал прозвучавшее ранее сообщение «Радио Стокгольм». Его прибытие наблюдал телефонист Рохус Миш:
Гитлер сидел на скамье рядом с коммутатором со щенком на коленях, когда Лоренц буквально вбежал и передал ему лист бумаги, на котором он записал сообщение по радио. Лицо Гитлера буквально побелело, стало пепельно-бледным. «Боже, – подумал я, – сейчас он упадет в обморок». Он склонился вперед, обхватив руками голову. А щенок плюхнулся на пол – странно, что я помню такую ерунду, но в моих ушах до сих пор звучит этот мягкий звук[15].
Другие очевидцы вспоминают, что Гитлер прижал бумагу с сообщением к груди и закричал, что его опять предали. На этот раз это был его верный Генрих, единственный наци, которому он мог верить, единственный вождь, в чьей верности он никогда не сомневался. Из всех партайгеноссе Генрих Гиммлер считался чем-то вроде друга Гитлера.
И если даже Гиммлер предал его, значит, никому больше верить нельзя, никому. Рудольф Гесс спятил, Герман Геринг всегда был нечист на руку, но Гиммлер… Гитлер не мог в это поверить.
Потом он успокоился, но настолько при этом побледнел, что напоминал живой труп. Остатки его разума лихорадочно работали, стремительно оценивая последствия измены Гиммлера. Собирался ли Гиммлер убить его? Или живым передать союзникам? Оставался ли в бункере хоть кто-нибудь, кому он мог еще верить? Или же все они только и ждали случая, чтобы обменять его взамен на спасение своих жалких жизней? Понять что-то было просто невозможно.
Правда, поблизости нашелся козел отпущения, с помощью которого Гитлер мог отплатить Гиммлеру за его вероломство. Группенфюрер СС Герман Фегелейн был офицером связи Гиммлера в бункере. Был он приспособленцем, которого никто не любил, а вся его карьера в годы войны была посвящена только продвижению по службе. Гиммлер был недосягаем для Гитлера, но креатура Гиммлера все еще находилась в бункере. Фегелейн находился под строгим арестом после того, как его задержали при попытке дезертировать.
Фегелейн был человеком неприятным, законченным бабником, который помыкал нижестоящими и льстил вышестоящим, если полагал, что это будет ему на пользу. Неофициально он был свояком Гитлера с июня 1944 года, когда женился на Маргарет, сестре Евы Браун. С той поры он не стеснялся наводить свои порядки или влезать в разговоры старшего генералитета, если это было в его интересах. Он на полную катушку использовал свои связи, которые уходили на самый верх.
Но Фегелейн хранил верность только самому себе и не собирался быть верным кому-то еще. Не видя смысла оставаться в бункере, он ускользнул оттуда 26 апреля, тайно возвратившись в свою квартиру, недалеко от Курфюрстендам. Там у него уже был собран готовый для бегства чемодан, набитый деньгами и драгоценностями. Вдребезги напившись, он позвонил из дома Еве Браун, умоляя ее бросить Гитлера и убежать с ним, пока она еще могла это сделать. Браун отказалась, поэтому Фегелейн решил бежать с одной рыжеволосой красоткой. Его жены уже не было в Берлине. Она была на последних месяцах беременности, причем ребенок, скорее всего, был не от него.
Гитлер обнаружил отсутствие Фегелейна 27 апреля. Его люди позвонили на квартиру Фегелейна, приказав тому немедленно возвратиться в рейхсканцелярию. Когда Фегелейн не подчинился, его, еще не протрезвевшего, арестовали и привели назад под конвоем. Когда его допрашивал импровизированный трибунал, пришли новости об измене Гиммлера.
Пришедший в ярость Гитлер решил немедленно, не дожидаясь суда, расстрелять Фегелейна. Ева Браун попыталась выступить в защиту зятя. С глазами, покрасневшими от слез, она пришла к Гитлеру и на коленях умоляла его, говоря, что сестра вот-вот должна родить и что ребенок не должен расти без отца. Но Гитлер ее не слушал. В ходе обыска в кабинете Фегелейна были обнаружены документы, свидетельствовавшие о том, что он знал о контактах Гиммлера с графом Бернадотом. Если Гитлер не мог призвать Гиммлера к ответственности за измену, то он мог хотя бы расстрелять Фегелейна. Отмахнувшись от Евы, он без колебаний отдал приказ.
Большинство свидетелей утверждает, что расстрел состоялся немедленно в саду рейхсканцелярии. Гитлер был настолько зол, что потребовал отчет о расстреле буквально через несколько минут и был рад как школьник, когда услышал доклад. Так будет со всеми изменниками! Фегелейн получил по заслугам, и даже Еве Браун пришлось признать сквозь слезы: «Бедный, бедный Адольф. Все они покинули тебя. Они все предали тебя!»
Но думать об измене было уже некогда. У Гитлера впереди была беспокойная ночь. Летчица-испытатель Ханна Рейч собиралась покинуть бункер и вывезти из Берлина только что получившего звание фельдмаршала Роберта фон Грейма, который был назначен командующим уже несуществующими люфтваффе. Они планировали вылететь на легком самолете с дороги, ведущей к Бранденбургским воротам. Гитлер вручил им капсулы с ядом на случай, если их попытка не увенчается успехом и их захватят русские.