Кекс с летальным исходом

Глава 1. Розовый фартук не спасает от судьбы

Если судьба решает дать вам пинка, она никогда не делает это в удобное время. Например, во вторник в три часа дня, когда вы допиваете кофе и размышляете, не посмотреть ли сериал. Нет, судьба — дама театральная, ей подавай аншлаг и драматический момент. Поэтому, когда в моей жизни случился очередной труп, я стояла на кухне в розовом фартуке с рюшами, перепачканная мукой по самые уши, и орала на кота.

Кота, к слову, звали Марсель. Это был рыжий наглый зверь размером с небольшой диван, который считал своим долгом пробовать всё, что плохо лежит. А плохо лежало у меня тесто для фирменного кекса «Бабушкин поцелуй». Марсель уже успел макнуть в него лапу и теперь с оскорбленным видом вылизывал ее, сидя на холодильнике. Видимо, кекс вышел недостаточно мясным для его изысканного вкуса.

— Маня, ты не поверишь! — в кухню вихрем ворвалась моя подруга Лерка Каблукова, по мужу — мадам Грицаева, но мы по старой памяти звали ее просто Лерой. Глаза у нее горели, как у кота при виде открытой банки с тунцом. — Такое дело! Шекспировские страсти, клянусь своим новым шиньоном!

— Если ты опять про то, что в соседнем подъезде завелся маньяк, который по ночам перемешивает коврики у чужих дверей, то я пас, — отмахнулась я, выковыривая из теста рыжую шерстинку. Мой девиз: «Спокойствие, только спокойствие и щепотка разрыхлителя». — Мне еще нужно украсить этот кулинарный шедевр цукатами и отвезти заказчице. Между прочим, жене нашего многоуважаемого районного прокурора, Сосипатры Дормидонтовны.

— Вот! — Лерка многозначительно подняла указательный палец, унизанный перстнями, как новогодняя елка гирляндами. — Я как раз об этом! Я сейчас заходила к ней, хотела занять денег до пенсии на новую помаду. У них дверь нараспашку. Я кричу: «Хозяева!», заглядываю в гостиную, а там… Сосипатра Дормидонтовна! Лежит прямо на персидском ковре ручной работы! И вокруг нее — крошки от твоего вчерашнего эклера.

Миксер в моих руках взвыл и затих. Я осторожно положила его на столешницу, чувствуя, как внутри всё холодеет, словно крем-брюле в морозилке.

— В каком смысле «лежит»? — осторожно спросила я. — Отдыхает? У медитирующих нынче модно на полу сидеть, я читала в журнале «Йога для ленивых».

— Какое там отдыхает! — Лерка трагически закатила глаза и прижала руки к пышной груди. — Она лежит с выражением лица «я только что увидела призрака покойной свекрови». И цвет лица… нехороший такой, серо-зеленый. Как мой фарш, когда я забыла его убрать в холодильник на выходные. Маня, она мертвая! Я ей «ку-ку», а она не отвечает!

— Ты вызвала скорую? Или полицию? — я уже срывала с себя фартук. Рюши предательски зацепились за пуговицу, и я едва не задушила саму себя.

— Ой, а надо было? — Лерка захлопала накладными ресницами. — Я сразу к тебе побежала. Ты у нас специалист по этим… как их… эксцессам!

Я тяжело вздохнула. Действительно, за последний год я раскрыла три убийства, хотя по образованию я переводчик с французского и итальянского. Но так уж получилось, что трупы ко мне просто липли, как тесто к рукам. Видимо, у меня на лбу написано невидимыми чернилами: «Бюро добрых услуг по отлову преступников. Обращаться в любое время. Скидки постоянным клиентам».

Через пятнадцать минут мы уже стояли у дома прокурора. Вернее, у того самого коттеджа в элитном поселке «Шале-Петушки», где жила Сосипатра Дормидонтовна с супругом, Аристархом Валерьяновичем. Особняк был образцом архитектурной безвкусицы: колонны, как у Парфенона, башенки, как у Диснейленда, и кованые ворота с вензелями, как у венской оперы. Всё это великолепие венчала табличка «Уютное гнездышко».

— Сосипатра Дормидонтовна любила размах, — прокомментировала Лерка, поправляя шиньон. — Говорят, она даже унитаз заказала с позолотой. Представляешь, какая красота? И сидеть страшно, и мимо не промахнешься.

Дверь и правда была приоткрыта. Я осторожно толкнула ее и вошла в полутемный холл. В нос ударил запах дорогих духов с нотками пачули и чего-то тревожного. Знаете, есть такие ароматы, которые словно предупреждают: «Беги отсюда, девочка, пока не поздно». Но я не побежала. Во-первых, любопытство — мой главный недостаток, во-вторых, на мне все еще был след от муки, и я не могла допустить, чтобы мое кулинарное творение стало последним ужином клиентки.

В гостиной, на роскошном персидском ковре цвета запекшейся крови (очень символично, замечу), лежала Сосипатра Дормидонтовна. Дама была облачена в шелковый халат с драконами и тапочки с меховыми помпонами. Глаза ее были закрыты, а на лице застыло выражение крайнего удивления, словно смерть подкралась к ней в тот момент, когда она узнала шокирующую новость. Например, что ее любимый кондитер использует маргарин вместо масла. (Спешу заметить, это не так, я честный кулинар).

Вокруг нее и правда рассыпались крошки. Я наклонилась и присмотрелась. Да, это определенно было тесто от моих эклеров — легкое, воздушное, с золотистой корочкой. Именно их я вчера вечером доставила по заказу Сосипатры Дормидонтовны. Она обожала мою выпечку и говорила, что только ради нее и живет. Как выяснилось, это была роковая любовь.

— Видишь? — прошептала Лерка, которая пряталась за моей спиной. — Эклеры-убийцы! Как в том фильме, где пирожные взрывались!

— Не мели чушь, — отмахнулась я, хотя в душе заскребли кошки. — Эклеры не взрываются. Максимум, что они могут сделать, это отложиться на талии в виде лишних килограммов. Но Сосипатра Дормидонтовна была дамой в теле, и лишний эклер ее вряд ли мог напугать до смерти.

Я присела на корточки, стараясь не наступать на улики. Рука Сосипатры была сжата в кулак. В этом кулаке что-то белело. Я осторожно, кончиками пальцев, разжала ее хватку. Это оказался смятый кусочек пергамента, на котором каллиграфическим почерком было выведено всего два слова: «Кекс правды».

— Что за чушь? — пробормотала я себе под нос. — Какой еще кекс?

В этот момент за моей спиной раздался ледяной голос, от которого у меня мурашки побежали по позвоночнику, словно я выпила холодного лимонада в жаркий день:

— Манефа Сергеевна Полуэктова? Руки вверх, чтобы я их видел. Вы арестованы по подозрению в убийстве Сосипатры Дормидонтовны Гуськовой.

Я медленно обернулась. В дверях гостиной стоял мужчина, словно сошедший со страниц журнала «Модный следователь». Высокий, широкоплечий, в безупречно отглаженном костюме цвета «мокрый асфальт». Темные волосы зачесаны назад, на переносице — стильные очки в тонкой оправе, подбородок волевой, взгляд пронзительный. Глаза у него были цвета кофе-глясе, если бы этот кофе-глясе умел метать молнии.

Одной рукой он придерживал раскрытое удостоверение, другую положил на кобуру. Вид у него был такой, словно он поймал по меньшей мере главаря мафиозной группировки, а не домохозяйку в муке.

— Простите? — я на всякий случай подняла руки, но тут же их опустила. — Какое еще убийство? Я только что пришла!

— Именно это все и говорят, — усмехнулся незнакомец. — Старший следователь Аркадий Воронов. А вы, я так понимаю, та самая «королева эклеров», чью стряпню мы обнаружили в желудке жертвы?

— В каком таком желудке? — возмутилась я. — Вы что, уже и вскрытие провели?

— Предварительный анализ содержимого, — отрезал Воронов. — Проба на цианид дала положительный результат. Ваши эклеры были начинены не только заварным кремом, но и сильнодействующим ядом. Так что, гражданка Полуэктова, вам предстоит долгая и содержательная беседа. И поверьте, рецептами обмениваться мы не будем.

Лерка, которая все это время стояла ни жива ни мертва, вдруг ожила и ткнула пальцем в следователя:

— Это он! — завопила она дурным голосом. — Я сразу поняла! Манька, это тот самый маньяк, который коврики перевешивает! У него взгляд нехороший!

Воронов медленно перевел взгляд на Лерку, и я готова была поклясться, что в глубине его кофейных глаз промелькнула тень изумления. Видимо, к таким заявлениям даже элитных следователей жизнь не готовит.

— Дамы, — сказал он, делая глубокий вдох. — Оставайтесь на месте. Я вызову опергруппу. А вы, — он снова посмотрел на меня, — готовьтесь. Похоже, ваш кондитерский бизнес накрылся медным тазом.

Я стояла посреди гостиной с мертвой клиенткой на полу, с крошками от эклера на совести и с запиской о каком-то загадочном «кексе правды» в руке. Розовый фартук остался дома, но ощущение надвигающейся катастрофы прилипло ко мне намертво. Кажется, моя спокойная жизнь закончилась.

Я стояла посреди гостиной с мертвой клиенткой на полу, с крошками от эклера на совести и с запиской о каком-то загадочном «кексе правды» в руке. Розовый фартук остался дома, но ощущение надвигающейся катастрофы прилипло ко мне намертво. Кажется, моя спокойная жизнь закончилась. В голове, словно испорченный миксер на максимальной скорости, крутились обрывки мыслей. Сосипатра Дормидонтовна, дама с характером броненосца и гастрономическими запросами небольшой армии, лежала на собственном ковре без признаков жизни. И, судя по выражению ее лица, смерть стала для нее крайне неприятным сюрпризом. Я еще раз посмотрела на смятый пергамент в своих пальцах. «Кекс правды» — что за чушь? В моей кулинарной книге, доставшейся мне от бабушки, а ей от ее бабушки, такого рецепта не значилось. Там были «Наполеон», «Птичье молоко», «Графские развалины» и даже экзотический «Торт из печенья без выпечки за пять минут», но никакого «Кекса правды». Это попахивало не просто кулинарией, а какой-то мистической ерундой, приправленной криминалом.

Лерка, по-прежнему прятавшаяся за моей спиной, нервно всхлипнула и дернула меня за рукав.

— Мань, может, тикаем отсюда, пока менты не нагрянули? — прошептала она, ее шиньон угрожающе покачивался. — Скажем, что мы тут просто мимо проходили. За солью заходили, да, за солью. У меня как раз дома соль закончилась.

— Лера, — я вздохнула, — ты сама же сказала, что дверь была нараспашку. И крошки от моих эклеров по всему ковру. Даже самый глупый полицейский, а глупых, как показывает практика, почти не бывает, сразу свяжет мое кулинарное творчество с местом преступления. Бежать — значит признать вину. А я не виновата. Мои эклеры не убивают. Они только слегка полнят.

— Да какая разница, виновата или нет! — Лерка замахала руками. — Посадят, как пить дать посадят! У меня знакомая, Клара Цукерман, работала в буфете железнодорожного вокзала, так ее за недожаренную котлету чуть не посадили за покушение на убийство. А тут труп! С цианидом! Манька, нас же расстреляют из рогатки!

— Из чего? — я невольно улыбнулась, несмотря на весь драматизм ситуации. — Лер, успокойся. Расстреливают из огнестрельного оружия, а не из рогаток. И только в военное время. Нам максимум грозит пожизненное заключение в колонии строгого режима с конфискацией кулинарных книг.

Лерка побледнела так, что даже ее яркий румянец стал похож на два бледных пятна на заснеженном поле. Я же лихорадочно соображала, что делать. Первым делом — не трогать больше ничего. Я и так уже наследила, разжав кулак покойной. Хотя, если честно, записка в ее руке была единственной зацепкой, которая могла указать на настоящего убийцу. Не могла же я позволить, чтобы ее увезли в морг вместе с уликой. К тому же, я чувствовала какую-то странную ответственность. Сосипатра Дормидонтовна была моей постоянной клиенткой. Она заказывала у меня выпечку на каждую пятницу, на каждый церковный праздник и просто по настроению, которое у нее менялось чаще, чем погода в апреле. Она знала меня по имени, всегда интересовалась, как поживает Марсель (кот был ей симпатичен заочно, она считала его «упитанным красавцем»), и даже однажды подарила мне банку маринованных огурцов собственного засола. Огурцы, кстати, были отвратительные, пахли уксусом так, что Марсель чихал три дня, но сам жест был приятен. Теперь эта женщина, с ее золотыми унитазами и любовью к эклерам, лежала бездыханной, а я должна была понять, кто и почему лишил ее жизни.

Я огляделась более внимательно. Гостиная Сосипатры была под стать хозяйке — роскошной, немного кричащей и перегруженной деталями. Стены обиты шелковыми обоями с вышитыми золотыми нитями драконами. Мебель красного дерева с резными ножками в виде львиных лап. Огромная люстра, свисающая с потолка, напоминала перевернутый свадебный торт, усыпанный хрустальными подвесками. На каминной полке — коллекция фарфоровых пастушек и пастушков, которые смотрели на меня своими глупыми фарфоровыми глазками. И над всем этим великолепием — запах. Запах дорогих духов «Chanel No. 5», смешанный с чем-то еще, едва уловимым, но от этого еще более тревожным. Кажется, это был запах горького миндаля. Цианид, если верить детективным романам, пахнет именно так. Неужели убийца был настолько глуп, что использовал такой узнаваемый яд? Или настолько нагл?

Лерка, видя мою задумчивость, тоже начала осматриваться, но ее интерес был сугубо практическим.

— Смотри, какие серёжки на ней! — зашептала она, указывая на мочки ушей покойной. — Бриллианты, не меньше трех карат каждая. Хоть бы кто свистнул, пока полиция едет. Неужели воры-домушники побрезговали?

— Лера, прекрати! — шикнула я. — Ты что, мародерствовать собралась?

— Да я просто так, для протокола! — обиделась подруга. — Кстати о протоколе. Ты уже придумала, что скажешь следователю? Надо легенду. Например, что мы шли мимо и услышали крик. Забежали, хотели помочь, но было поздно. А крошки эклеров — это просто совпадение. У всех в доме есть крошки от эклеров, это нормально.

— У всех, у кого есть я, — пробормотала я. — Лер, легенда должна быть правдоподобной. А правда в том, что мы действительно пришли к ней домой, потому что ты обнаружила тело. И это чистая правда. Врать будем только в деталях, если понадобится.

— В каких деталях? — Лерка прищурилась.

— Например, в том, что мы с тобой лучшие подруги уже пятнадцать лет, но познакомились при совершенно дурацких обстоятельствах, и нам не привыкать выпутываться из передряг.

— А, это, — она махнула рукой. — Это святое.

Я вновь перевела взгляд на записку. Бумага была явно старой, пожелтевшей, с неровными краями. Чернила выцвели, но буквы все еще читались. «Кекс правды». Почему Сосипатра сжимала ее в кулаке? Она хотела передать кому-то? Или пыталась спрятать от убийцы? А может, она сама незадолго до смерти перечитывала этот клочок, и он выпал из ее рук, когда яд начал действовать? Вопросов было больше, чем ответов. Но одно я знала точно: если я хочу очистить свое имя и найти настоящего преступника, мне нужно узнать, что это за «Кекс правды» и кому он понадобился настолько, чтобы убить человека.

И тут в дверь громко постучали. Вернее, не постучали, а забарабанили с такой силой, что люстра закачалась. Мы с Леркой подпрыгнули на месте.

— Открывайте! Полиция! — раздался грозный мужской голос.

— Ой, мамочки! — Лерка схватилась за сердце. — Уже! Быстро они!

— Это Воронов, — прошептала я. — Тот самый, с глазами кофе-глясе и самомнением выше Эйфелевой башни. Лера, возьми себя в руки. Мы не преступники, мы свидетели. Веди себя естественно.

— Я не умею естественно! — взвыла Лерка. — Я могу только играть в самодеятельном театре! Может, изобразить глухонемую?

— Поздно.

Я подошла к двери и открыла ее. На пороге действительно стоял Воронов, а за его спиной маячили еще двое полицейских в форме. Один из них держал в руках какой-то металлический чемоданчик — видимо, эксперта-криминалиста. Второй был просто мрачным амбалом, который, казалось, только и ждал команды, чтобы кого-нибудь скрутить.

— Манефа Сергеевна, — Воронов окинул меня взглядом, в котором читалось крайнее неодобрение, — я же просил не покидать место преступления. А вы уже, я смотрю, начали самостоятельный осмотр?

— Я ничего не трогала, кроме записки, — честно ответила я, протягивая ему смятый пергамент. — Это было зажато в руке покойной. Я посчитала нужным изъять улику, чтобы ее не потеряли.

Воронов взял бумажку пинцетом из кармана (оказывается, у него и пинцет был с собой, вот предусмотрительный!), поднес к глазам и внимательно изучил. Брови его поползли вверх.

— «Кекс правды»? — прочитал он вслух. — Забавно. И что бы это значило?

— Понятия не имею, — я пожала плечами. — Но, возможно, это как-то связано с ее смертью.

— Очевидно, — сухо заметил Воронов. — Как и ваши эклеры. Кстати, где вы их хранили до доставки?

— Дома, в холодильнике, — я удивленно посмотрела на него. — А что?

— А то, что экспертиза взяла пробы с крошек, — он кивнул на ковер. — Если яд был добавлен в крем, то это мог сделать кто угодно: вы, ваша подруга, курьер, который доставлял продукты, даже сама покойная. Мы проверим всю цепочку.

— Я никого не травила! — возмутилась я. — Мои эклеры — это произведение искусства! Я в них душу вкладываю, а не цианид!

— Душу, говорите? — Воронов усмехнулся. — Ну-ну. А что вы тогда делаете на месте преступления? Почему вы вообще здесь оказались?

Я открыла было рот, чтобы изложить нашу версию, но Лерка меня опередила.

— Мы шли за солью! — выпалила она, округлив глаза. — У меня дома соль закончилась, а у Сосипатры Дормидонтовны она всегда водилась, она солила огурцы, знаете, такие противные, с уксусом. Мы зашли, а тут она лежит. Мы хотели спасти, но поздно. И крошки эти, наверное, от ее вчерашнего ужина. Мы тут ни при чем!

Воронов перевел взгляд с Лерки на меня, потом обратно. На его лице отразилась целая гамма чувств: от недоверия до легкого замешательства. Видимо, с такими свидетелями, как мы, ему еще не приходилось работать.

— Значит, за солью, — медленно повторил он. — Ну-ну. А почему тогда дверь была открыта?

— Так это она всегда открыта, — ляпнула Лерка, но тут же осеклась под моим гневным взглядом. — То есть я хотела сказать, мы постучали, никто не ответил, а дверь поддалась. Мы забеспокоились и вошли.

— Ясно, — Воронов вздохнул и убрал записку в прозрачный пакет для улик. — Значит, так. Сейчас мои коллеги осмотрят место происшествия, а вы, гражданки, пройдете со мной в участок для дачи показаний. И, Манефа Сергеевна, — он впился в меня взглядом, — очень советую вам не играть в детектива. Это может плохо кончиться. Я знаю, что вы раскрыли пару дел, но то была случайность. Здесь — серьезное преступление. Убийство. Не лезьте в это дело. Дайте профессионалам работать.

Я хотела возразить, что профессионалы как раз и пытаются повесить на меня отравление, но промолчала. Сейчас не время для споров. Сначала нужно выбраться из этого дома, а потом уже думать о расследовании. К тому же, у меня в голове уже зрел план. Если полиция не верит в мою невиновность, я докажу ее сама. Как говорила моя бабушка, царствие ей небесное: «Хочешь, чтобы торт получился вкусным, — меси тесто сама».

Полицейские принялись за работу: фотографировали, снимали отпечатки, просеивали пылесосом ковер. Я же с Леркой покорно ждала в углу, стараясь не привлекать внимания. Вскоре прибыла еще одна машина — за телом. Двое санитаров с невозмутимыми лицами погрузили Сосипатру Дормидонтовну на носилки, укрыли простыней и унесли прочь. Когда ее проносили мимо меня, ее рука свесилась вниз, и я заметила, что на безымянном пальце нет обручального кольца. Странно. Она всегда носила массивный перстень с рубином, подарок мужа на серебряную свадьбу. Неужели убийца позарился и на украшения? Но Лерка сказала, что серьги на месте. Тогда куда делось кольцо?

— Воронов, — негромко окликнула я следователя, когда санитары ушли. — Вы не заметили? У покойной нет кольца.

Он обернулся и посмотрел на меня с удивлением, смешанным с подозрением.

— Вы очень наблюдательны, — сказал он. — Я заметил. Но это могло случиться по разным причинам. Может, она сняла его, когда мыла руки. Может, оно соскользнуло в момент падения.

— Или его снял убийца, — тихо добавила я. — Как и записку, которую она держала, могли подбросить, чтобы направить следствие по ложному пути. Или, наоборот, оставить как послание.

Воронов ничего не ответил, но его взгляд стал еще более пристальным. Кажется, он начинал понимать, что я не просто глупая домохозяйка, а человек с логическим мышлением. Это было мне на руку.

Через час, когда все формальности в особняке были завершены, нас с Леркой препроводили в полицейскую машину и отвезли в районное отделение. Здание было старым, советской постройки, с облупившейся краской и запахом хлорки в коридорах. Нас рассадили по разным комнатам для допроса. Я оказалась в небольшом кабинете с обшарпанными стенами, железным столом и двумя стульями. За столом восседал уже знакомый мне Воронов. Он снял пиджак и остался в белоснежной рубашке, которая подчеркивала его атлетическое сложение. Я невольно отметила, что следователь явно не пренебрегает спортзалом. Впрочем, меня сейчас больше волновало не его телосложение, а то, как он будет вести допрос.

— Итак, Манефа Сергеевна, — начал он, открывая ноутбук, — расскажите мне все по порядку. Только прошу, без фантазий про соль и глухонемых подруг. Я хочу знать правду. Когда вы в последний раз видели живой Сосипатру Дормидонтовну?

Я вздохнула и приготовилась к долгой беседе. Но прежде чем начать, я позволила себе маленькую вольность. Я представила, что сижу не в кабинете следователя, а у себя на кухне, с чашкой ароматного чая и куском свежеиспеченного пирога. И это помогло мне успокоиться. В конце концов, я не преступница. Я просто повар, который попал в переплет.

— В последний раз я видела ее вчера вечером, — начала я размеренным тоном. — Около семи часов. Я лично доставила ей заказ — три десятка эклеров. Она была в прекрасном настроении. Даже пригласила меня выпить чаю, но я отказалась, потому что дома ждал голодный кот и подгорающий кекс.

— О чем вы говорили?

— О погоде, о рецептах, о ее розах. Она гордилась своим садом, знаете ли. Говорила, что ее розы — лучшие в поселке, и что какая-то соседка, кажется, Маргарита Павловна, ей завидует. Собиралась подать на нее жалобу за то, что та якобы сыплет соль под ее кусты. Ерунда, в общем.

— А о «Кексе правды» она ничего не упоминала?

— Ни слова.

— А ее муж, Аристарх Валерьянович, был дома?

Я задумалась. Действительно, когда я пришла, дверь мне открыла сама Сосипатра. Мужа я не видела.

— Нет, по крайней мере, я его не заметила. Она сказала, что он задерживается на работе. Но мне показалось, что она немного нервничала, когда говорила о нем. Как будто ждала кого-то еще.

— Кого?

— Не знаю. Просто было ощущение, что она все время поглядывала на часы. Но я не придала этому значения. У богатых свои причуды.

Воронов кивал, записывая мои слова. Я продолжила описывать наш визит к ней сегодня, обнаружение тела, записку. Рассказала все честно, без утайки, кроме разве что Леркиных фантазий о заговоре и соли. Закончила я тем, что услышала стук в дверь и появление полиции.

— Понятно, — произнес Воронов, когда я умолкла. — А вы не знаете, у Сосипатры Дормидонтовны были враги? Кто-то, кто желал ей смерти?

— Враги есть у всех, — философски заметила я. — Особенно у тех, кто живет в «Шале-Петушках» и имеет золотой унитаз. Но я не знаю никого, кто ненавидел бы ее настолько, чтобы убить. Хотя, — я вспомнила про кольцо, — ее муж, наверное, знает больше. Кстати, где он? Вы его уже допросили?

— Пытаемся найти, — сухо ответил Воронов. — Его телефон выключен. Он уехал на рыбалку с друзьями, по словам экономки, еще позавчера. Но мы отправили наряд.

— Странное совпадение, — пробормотала я.

— Совпадения — это наша работа, — парировал Воронов. — Ладно, Манефа Сергеевна, на сегодня достаточно. Вы свободны, но оставайтесь на связи. Завтра мы получим результаты вскрытия, и тогда разговор будет предметным. И, повторяю, не суйте свой нос в это дело. Это опасно.