Шёпот гранатовых садов

— Почему вы говорите мне всё это? — спросила она. — В прошлый раз я нагрубила вам. Я была... неприятна. Зачем вы тратите на меня слова?

Он сделал шаг ближе. Теперь между ними было не больше метра. Она чувствовала запах его табака — не сладкого, как у отца, а горького, почти дымного.

— Потому что вы мне нравитесь, — сказал он просто.

Лейла замерла.

— Нравитесь, — повторил он. — Не как красивая картинка. Не как дочь богатого отца. Вы сами. У вас есть характер. Вы злая, гордая и упрямая. Но вы живая. А живые люди сейчас на вес золота.

— Вы... — она не знала, что сказать. — Вы не имеете права.

— Права на что? На честность?

— На такие слова. Я помолвлена.

— Я знаю. — Он пожал плечами. — Я не предлагаю вам руку и сердце, успокойтесь. Я просто отвечаю на ваш вопрос. Вы спросили, зачем я с вами говорю. Я ответил.

Он взял портфель поудобнее, кивнул ей — на этот раз почти дружески — и направился к дверям госпиталя. У входа он обернулся:

— Когда начнётся война, Лейла-ханым, помните: вы сильнее, чем думаете. Это вам не стихи читать и не платья примерять. Это другое. И вы справитесь. Если захотите.

Он скрылся за дверью. А Лейла ещё долго стояла у фонтана, глядя на воду, и слова его звучали в ушах, как эхо.

К вечеру, когда они с матерью вернулись на виллу «Эгей», Лейла поднялась в свою комнату и закрыла дверь. Она села к туалетному столику, взяла гребень и начала расчёсывать волосы — медленно, размеренно, не глядя в зеркало.

«Вы мне нравитесь. Вы сами».

Она не знала, что с этим делать. Никто раньше не говорил ей таких слов. Все говорили о её красоте, о её глазах, о её изяществе. Никто не говорил о том, что она «живая». И никто не называл её «злой», даже с оттенком комплимента.

Она попыталась возмутиться. Он наглец. Он торговец. Он не имеет права. Но возмущение не приходило. Вместо него было странное, незнакомое чувство. Словно кто-то впервые увидел её настоящую — и не отвернулся.

Лейла положила гребень и наконец посмотрела в зеркало. На неё смотрела молодая женщина с блестящими глазами и чуть приоткрытыми губами. Она выглядела так, словно только что проснулась.

Может быть, так и было.

На следующее утро Лейла проснулась с ощущением, будто она забыла что-то важное. Это чувство — липкое, смутное — преследовало её с того самого разговора у фонтана. Она лежала в постели, глядя в потолок, и пыталась понять, что именно изменилось. Солнце всё так же заливало комнату. Море всё так же дышало за окном. Жасмин всё так же пах из сада — приторно, обещающе. Но что-то сместилось. Как стрелка часов, которую перевели на минуту вперёд, — незаметно, но необратимо.

— Госпожа, — в дверь заглянула Фатма, — вас ждут к завтраку. Селим-бей уже пришёл.

— Так рано? — Лейла села в постели, приглаживая волосы. — Он никогда не приходит рано.

— Говорит, ему не спалось. Сидит в саду с вашим отцом.

Лейла поспешно оделась. Селим не спал? Это было на него не похоже. Обычно он просыпался к полудню, а до того бродил по дому в халате и читал газеты вчерашнего дня. Визит в такую рань мог означать либо дурные новости, либо очередной поэтический порыв. Она надеялась на второе.

Спустившись в сад, она увидела их вдвоём: Селим и Экрем-бей сидели за плетёным столиком под старым платаном. Перед ними стоял кофе и тарелка с инжиром. Отец что-то рассказывал, а Селим слушал с тем вежливо-отсутствующим выражением лица, которое у него всегда появлялось, когда речь заходила о делах. Увидев Лейлу, он встрепенулся и вскочил так поспешно, что едва не опрокинул чашку.

— Доброе утро, моя роза!

— Доброе, — она позволила поцеловать себя в щёку и села рядом. — Ты сегодня ранняя пташка. Что-то случилось?

— Случилось, — он заговорщицки понизил голос. — Я не мог уснуть, думая о тебе.

— И поэтому пришёл в семь утра?

— Я написал стихи. Ночью. При свечах.

Лейла переглянулась с отцом. Экрем-бей усмехнулся в усы и поднялся, отряхивая колени.

— Пойду проверю счета, — сказал он. — Оставляю вас. Молодые люди должны иногда оставаться вдвоём — приличия приличиями, а жизнь жизнью. — И он удалился по аллее, насвистывая что-то из турецких маршей.

Селим немедленно придвинулся ближе и достал из кармана сложенный листок.

— Хочешь послушать?

— Конечно.

Он начал читать. Это было стихотворение о бессоннице, о том, как ночь тянется бесконечно, когда возлюбленная далеко, о том, что луна похожа на её лицо, а звёзды — на её глаза. Лейла слушала, кивая в нужных местах, и ловила себя на том, что её мысли где-то далеко. Она смотрела на Селима — на его вдохновенное, чуть бледное от недосыпа лицо, на его тонкие пальцы, сжимающие листок, — и думала: «Он правда не знает? Не чувствует?»

— ...и в тишине, где только сердца стук, я понял: ты — мой свет, мой бог, мой друг. — Он закончил и поднял на неё сияющие глаза. — Ну? Как тебе?

— Прекрасно, — сказала она. — Особенно про луну.

— Правда? Я боялся, что сравнение вышло банальным.

— Нет, что ты. Очень... возвышенно.

Селим просиял. Он спрятал листок обратно в карман и взял её за руку. Его ладонь была тёплой и чуть влажной — от волнения, от юношеской пылкости, которую он сохранил, несмотря на свои годы.

— Знаешь, — сказал он, — я тут подумал... Может быть, нам не ждать три недели? Может, пожениться раньше?

Лейла моргнула.

— Раньше? Насколько раньше?

— Ну... — он замялся, — через неделю? Или даже через несколько дней? Я поговорил бы с отцом. Он поймёт. Мы могли бы уехать в Париж сразу после венчания, не дожидаясь осени.

— Селим, — она осторожно высвободила руку, — что за спешка? Мы планировали помолвку в июне, свадьбу в сентябре. Всё уже готово. Мама разослала приглашения.

— Я знаю, но... — он отвёл глаза, и Лейла вдруг заметила в них что-то новое. Тревогу? — Просто... идут слухи. По городу говорят разное. О войне, о том, что европейские державы вмешаются. О том, что здесь может стать небезопасно. Я подумал — лучше уехать сейчас. Пока всё спокойно.

— Спокойно? — она вспомнила зарево на горизонте, женщину с младенцем, слова Кемаля. — Разве спокойно?

— Пока да, — сказал Селим, и в его голосе прозвучала та упрямая нотка, которую Лейла раньше принимала за твёрдость. — И мы должны уехать, пока так и остаётся.

— А как же твоя мать? Твоя вилла? Твои книги?

— Мать можно взять с собой. Виллу — продать. Книги... — он запнулся. — Книги можно перевезти. Главное — ты. Главное — мы.

Лейла молчала. Она смотрела на него и впервые — впервые по-настоящему — видела не поэта, не романтика, не идеального жениха, а человека. Обычного человека, который испугался. Который готов всё бросить — дом, семью, обязательства — и бежать. С ней, да. Защищая её. Но бежать.

И она вдруг поняла: он не спрашивает её мнения. Он уже решил. Он предлагает ей бегство, но называет его свадебным путешествием.

— Селим, — сказала она медленно, — ты действительно думаешь, что начнётся война?

— Я не знаю. Но все говорят...

— Все — это кто?

— Ну, люди. В кафе. В редакции журнала. В порту.

— Ты был в порту?

Он смутился.

— Заходил вчера. Хотел узнать насчёт билетов на пароход.

— Ты хотел купить билеты, не посоветовавшись со мной?

— Я хотел сделать тебе сюрприз.

Лейла поднялась. Ей вдруг стало душно, хотя утренний бриз всё ещё холодил кожу. Она отошла к балюстраде и посмотрела на море — то самое море, которое вчера казалось ей вечным, неизменным, а сегодня выглядело иначе. Словно и оно чего-то ждало.

— Селим, — сказала она, не оборачиваясь, — а что будет, если война действительно начнётся? Не с нами. С теми людьми, которые не могут купить билеты на пароход. С женщиной, которая приходила в госпиталь. С её младенцем. С рыбаками, которые живут в порту. Что будет с ними?

Он помолчал. Потом ответил — осторожно, словно ступая по тонкому льду:

— Это ужасно. Но мы не можем помочь всем.

— Мы можем помочь хотя бы некоторым.

— Твой отец помогает. Твоя мать. Они жертвуют деньги, они...

— Они остаются, — перебила Лейла. — Они не бегут.

Повисла тишина. Лейла обернулась и увидела, что Селим смотрит на неё с выражением растерянности и обиды, как ребёнок, которому отказали в сладком.

— Ты считаешь, я трус? — спросил он тихо.

— Я не говорила этого.

— Но подумала.

Она вздрогнула. Эти же слова она сказала Кемалю Бора несколько дней назад. И вот теперь они вернулись к ней — но уже из уст её жениха.

— Я думаю, — сказала она, тщательно подбирая слова, — что бегство — не всегда лучшее решение. Иногда нужно остаться и... выживать. Как говорит один мой знакомый.

— Какой знакомый?

— Неважно.

Селим встал. Его лицо, обычно такое мягкое, сейчас окаменело. Он был оскорблён — не её словами, а тем, что она вообще осмелилась усомниться в его плане.

— Я думал, ты хочешь в Париж, — сказал он. — Я думал, ты мечтаешь об этом.

— Я мечтаю. Но не так. Не бегством.

— Это не бегство. Это благоразумие.

— Благоразумие — это подготовиться к худшему, а не убежать от него.

Селим покачал головой. Он был сбит с толку, и Лейла вдруг поняла: за два года их знакомства это был первый настоящий спор. Первый раз, когда она не поддакнула ему, не улыбнулась, не сказала «ты прав, мой дорогой». И он не знал, что с этим делать.

— Я пойду, — сказал он наконец. — Мы оба устали. Поговорим позже.

— Да. Позже.

Он поцеловал её руку — холодно, формально, — и ушёл. Его спина, удалявшаяся по аллее, показалась Лейле вдруг очень узкой. Хрупкой. Как фарфоровая чашка.

Вечером Лейла сидела в библиотеке — одной из тех комнат виллы «Эгей», куда она редко заходила. Библиотека была отцовским владением: высокие стеллажи с книгами на французском, турецком, арабском, большая карта империи на стене, массивный письменный стол с бронзовым чернильным прибором. Здесь пахло табаком, старой бумагой и временем.

Она пришла сюда не за книгой. Она искала отца — хотела поговорить о том, что сказал Селим. Но отца в библиотеке не было. За столом, в кресле с высокой спинкой, сидел другой человек.

— Господин Бора, — произнесла она, и на этот раз в её голосе не было ни гнева, ни раздражения. Только усталость.

Он поднял голову от бумаг.

— Ваш отец попросил меня подождать его здесь, — сказал он. — Деловая встреча. Я не врывался без спросу.

— Я не говорила, что вы врывались.

— Нет. Но ваш взгляд сказал достаточно.

Она невольно усмехнулась.

— Вы всегда читаете мысли по взглядам?

— Это часть моей работы. Торговля — это не только цифры. Это ещё и люди. А люди лгут. Взгляды — реже.

Лейла села в кресло напротив, сама не зная, зачем. Ей следовало уйти, дождаться отца в гостиной, не оставаться наедине с этим человеком. Но что-то держало её. Может быть, то, что он был единственным, кто говорил с ней честно. Может быть, то, что с ним не нужно было притворяться.

— Вы сегодня расстроены, — сказал он, и это был не вопрос.

— С чего вы взяли?

— Вы сидите, ссутулившись. В прошлые встречи вы держали спину так, словно проглотили линейку.

Она выпрямилась — скорее рефлекторно, чем осознанно, — и тут же пожалела об этом, потому что он усмехнулся.

— Вот так-то лучше. Расскажете, что случилось?

— С чего бы мне вам рассказывать?

— Потому что больше некому. Слуги вас не поймут. Мать будет читать нотации. Отец занят. Жених — позволю себе догадку — часть проблемы.

Она отвела глаза. Он попал в точку. Снова.

— Селим хочет уехать, — сказала она тихо. — В Париж. Немедленно. Потому что боится войны.

— Разумное желание.

— Но это бегство. Он даже не думает о тех, кто останется. О моей семье. О людях, которые зависят от нас.

— А вы думаете?

— Да. — Она подняла на него глаза. — Я думаю. Вчера, после госпиталя, я много думала. О женщине с младенцем. О том, что сказали вы. О том, что мир, в котором я живу, — он... он не настоящий. А настоящий мир — он страшный, грязный, и в нём люди умирают. И я не могу просто закрыть глаза и уехать в Париж.

Кемаль молчал. Он смотрел на неё — и в его взгляде больше не было ни усмешки, ни снисхождения. Только интерес. Глубокий, пристальный интерес, какой бывает у человека, который внезапно обнаружил, что вещь, которую он считал безделушкой, оказалась драгоценностью.

— Вы меняетесь, Лейла-ханым, — сказал он. — Быстрее, чем я ожидал.

— Я не меняюсь. Я просто... начинаю видеть.

— Это и есть изменение. — Он откинулся в кресле, и кожаная обивка скрипнула. — Позвольте дать вам совет.

— Я не просила.

— И тем не менее. Не вините Селима-бея. Он не трус. Он просто другой. Он поэт. Поэты живут в мире идей, а не вещей. Когда идеи рушатся, они бегут. Это не слабость. Это природа.

— А вы? — спросила она. — Когда идеи рушатся, что делаете вы?

— Я не поэт. — Он улыбнулся краешком рта. — Я торговец. Я не бегу. Я остаюсь и ищу выгоду.

— Вы циник.

— Да. Но циники выживают.

Она хотела возразить, но не нашла слов. Вместо этого она сказала:

— Вы говорили, что я сильнее, чем думаю. Откуда вы знаете?

— Я вижу людей. — Он пожал плечами. — Это мой талант. Вы — сильная. Вы просто ещё не знаете этого. Когда-нибудь узнаете.

— Когда?

— Когда придётся. Обычно так и бывает.

В коридоре послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Экрем-бей возвращался. Кемаль поднялся и собрал бумаги со стола. Лейла тоже встала.

— Спасибо, — сказала она, и слово это вылетело прежде, чем она успела его остановить.

Он обернулся.

— За что?

— За то, что не льстите. За то, что говорите со мной как с человеком.

— Вы и есть человек, Лейла-ханым. Странно, что вам никто об этом раньше не говорил.

И он вышел, оставив её стоять посреди библиотеки, в окружении книг и карт, с чувством, что мир снова сдвинулся — ещё на миллиметр, ещё на градус. Но теперь она знала направление.

Вечером, лёжа в постели, Лейла думала о трёх мужчинах.

Об отце, который защищал её от реальности, но не мог делать это вечно.

О Селиме, который любил её так, как умел, — но умел ли он любить по-настоящему? Не богиню. Не музу. А женщину из плоти и крови?

И о Кемале Бора — человеке, который смотрел на неё иначе. Не снизу вверх, не сверху вниз. А прямо. Как равный на равную.

И она не знала, кто из них прав. И что будет дальше. И кем она сама станет, когда всё, что она знала, начнёт рушиться.

Но впервые в жизни ей было интересно узнать.