Шёпот гранатовых садов

— Я так и думал, что найду вас здесь.

Она не вздрогнула. Она уже привыкла к его внезапным появлениям.

Кемаль Бора вошёл в беседку и, не спрашивая разрешения, сел напротив. Сегодня он был без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами, и Лейла заметила, какие у него сильные руки. Руки человека, который привык работать, а не только подписывать бумаги.

— Вы снова здесь, — сказала она. — Мой отец опять пригласил вас?

— На этот раз нет. Я сам.

— Без приглашения?

— Я рискнул. — Он достал из кармана сложенную газету и положил на стол. — Вы читали?

— Нет.

— Прочтите.

Она развернула газету. Это был вечерний выпуск «Александрийского вестника». На первой полосе крупным шрифтом: «БЕСПОРЯДКИ В ДЕЛЬТЕ: ДЕСЯТКИ ЖЕРТВ. ГУБЕРНАТОР ОБЕЩАЕТ НАВЕСТИ ПОРЯДОК. БРИТАНСКАЯ ЭСКАДРА ЗАМЕЧЕНА В ПРИБРЕЖНЫХ ВОДАХ».

— Британская эскадра, — прочитала она вслух.

— Хуже, — сказал Кемаль. — Британцы не просто замечены. Их уже вызвали. Губернатор попросил защиты для иностранных граждан. Это означает одно: правительство не контролирует ситуацию.

— Мой отец говорил, что положение серьёзное, но не настолько.

— Ваш отец не хочет вас пугать. Но я считаю — лучше знать правду.

Лейла отложила газету. Её руки не дрожали — она гордилась этим.

— Почему вы говорите мне это? Вы могли бы сказать моему отцу.

— Я скажу. Но сначала вам.

— Почему?

Кемаль помолчал.

— Потому что вы — единственная в этом доме, кто готов слушать правду. Ваша мать слишком занята подготовкой помолвки. Ваш отец слишком занят спасением бизнеса. Ваш жених слишком занят спасением себя. А вы... — он посмотрел на неё пристально, — вы ещё не решили, что делать. Но вы хотя бы думаете. Это больше, чем делают остальные.

Лейла опустила глаза. Ей было странно слышать это от него. От человека, которого она считала врагом. Или, по крайней мере, чужаком.

— Что вы предлагаете? — спросила она. — Бежать?

— Я ничего не предлагаю. Я просто говорю: будьте готовы. К чему угодно. К тому, что помолвка сорвётся. К тому, что пароходы перестанут ходить. К тому, что вам придётся принимать решения, к которым вы не готовы. — Он наклонился чуть вперёд. — И ещё — не полагайтесь на Селима.

— Почему? — она подняла глаза.

— Потому что он уже мысленно в Париже. А когда человек мысленно не здесь, его тело последует за мыслями рано или поздно.

— Он мой жених, — сказала Лейла холодно. — Я не позволю вам говорить о нём плохо.

— Я говорю не плохо. Я говорю правду. А правда — не плохая и не хорошая. Она просто есть. — Кемаль встал. — Я ухожу. Простите за вторжение.

— Постойте, — сказала она.

Он обернулся.

— Если вы правы, — медленно произнесла Лейла, — и всё действительно так серьёзно... Что будете делать вы? Уедете? Останетесь?

Он улыбнулся своей кривой усмешкой.

— Я же торговец, Лейла-ханым. А война — это время возможностей. Глупо уезжать, когда можно заработать.

— А если вас убьют?

— Не убьют. Я живучий. — Он помолчал. — Но если что — у меня нет ни жены, ни детей, ни родственников, которые будут плакать. Так что убыток небольшой.

— Это неправда, — сказала она. — У вас есть знакомые. Партнёры. Люди, которые от вас зависят.

— Это бизнес. Не любовь.

— А вы вообще верите в любовь?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его тёмных глазах отражались фонари сада.

— Верил, — сказал он наконец. — Когда-то. Давно. — Он сунул руки в карманы и повернулся к выходу из беседки. — Спокойной ночи, Лейла-ханым. Постарайтесь выспаться. На балу вам понадобятся силы.

— Вы придёте на бал?

Он остановился, не оборачиваясь.

— А вы хотите, чтобы я пришёл?

Она не ответила. Да и не нужно было.

— Я приду, — сказал он. — В конце концов, я обещал вашему отцу. А я всегда выполняю обещания.

И он ушёл — в темноту сада, в прохладу ночи, оставив её с газетой в руках и вопросами, на которые не было ответов.

Утро началось с крика.

Лейла проснулась оттого, что где-то внизу, в кухне, что-то разбилось — судя по звуку, большая фарфоровая миска, — и женский голос запричитал на повышенных тонах. Через минуту к нему присоединился второй, затем третий. Лейла села в постели, протирая глаза. Такого в доме Искандеров не случалось никогда: слуги были вышколены до бесшумности, и любая ссора на кухне каралась увольнением.

Она накинула халат и вышла в коридор. У лестницы уже стояла мать — в пеньюаре, с распущенными волосами, что само по себе было знаком чрезвычайного происшествия: Сафие-ханым никогда не покидала спальню, не приведя себя в порядок.

— Что случилось?

— Ничего, — сказала мать слишком быстро. — Просто недоразумение. Фатма уронила поднос.

— Фатма не роняет подносы. Она служит у нас пятнадцать лет.

Сафие-ханым помолчала, поджав губы.

— Повариха говорит, что её сын вчера не вернулся из порта. Мальчишка-разносчик. Ему четырнадцать. Она хочет идти искать его.

— Так пусть идёт.

— Я ей сказала то же самое. Но она боится. Говорит, в городе неспокойно, солдаты на улицах, арестовывают всех подряд.

— Арестовывают разносчиков? — Лейла нахмурилась. — Зачем?

— Не знаю. — Мать прижала ладонь к виску. — У меня мигрень. Всё это так некстати. За три дня до помолвки...

Лейла спустилась в кухню. Там царил хаос. Повариха, пожилая гречанка по имени Элени, сидела на табурете и раскачивалась, причитая. Вокруг неё суетились служанки. На полу действительно лежали осколки большой синей миски. Увидев молодую госпожу, все замерли.

— Элени, — Лейла присела перед ней на корточки, не заботясь о том, что подол халата касается грязного пола. — Расскажи мне.

— Сынок мой, — всхлипнула повариха. — Нико. Ушёл вчера утром с рыбой, как всегда. Должен был вернуться к вечеру. Не вернулся. Муж пошёл в порт — там оцепление. Солдаты не пускают. Говорят, кого-то ищут. Арестовывают всех, у кого нет документов. А у Нико нет документов, он же мальчик...

— Почему ты не сказала моему отцу? Он может связаться с начальником порта.

— Господин Экрем уехал затемно. Его вызвали к губернатору.

Лейла выпрямилась. Отец уехал. Войска в порту. Британская эскадра на рейде. И мальчик-разносчик, пропавший в этом водовороте.

— Я поговорю с отцом, как только он вернётся, — сказала она. — А пока оставайтесь дома. Никто не выходит в город без крайней необходимости. Это приказ.

Слуги переглянулись. Молодая госпожа никогда раньше не отдавала приказов. Но что-то в её голосе заставило их подчиниться.

Селим пришёл после полудня, как обычно. Он принёс букет белых роз — уже третий за неделю, — и новый сонет, и улыбку, которая показалась Лейле слишком беззаботной для этого дня.

— Ты слышал, что творится в городе? — спросила она, когда они устроились в гостиной.

— Слышал что-то, — он неопределённо пожал плечами. — Солдаты, оцепления. Газеты опять пугают. Но знаешь, они каждый месяц что-нибудь придумывают, чтобы увеличить продажи.

— На этот раз не придумывают. Мой отец уехал к губернатору. В порту аресты. Поварихин сын пропал.

Селим нахмурился. Его красивое лицо, созданное для выражения возвышенных чувств, теперь отражало растерянность.

— Мне жаль мальчика. Но, Лейла, это не должно нас останавливать. Мы не можем отвечать за всех.

— Я не говорю — отвечать. Я говорю — замечать. Видеть, что происходит.

— Я вижу. — Он взял её руку. — И именно поэтому я считаю, что нам нужно уехать как можно скорее. Сразу после помолвки. Или даже...

— Снова? — она высвободила руку. — Мы уже говорили об этом. Я не уеду.

— Лейла, послушай...

— Нет, это ты послушай. — Она встала. — Мой отец остаётся. Моя мать остаётся. Наши слуги, люди, которые работают на наших плантациях, — они все остаются. И ты хочешь, чтобы я просто села на пароход и уплыла?

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности!

— А я хочу, чтобы ты иногда думал о ком-то, кроме меня и себя!

Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. Они повисли в воздухе, как осколки той самой синей миски — острые и неожиданные.

Селим побледнел. Он смотрел на неё так, словно она ударила его.

— Ты считаешь меня эгоистом?

— Я... — она запнулась. — Я не это имела в виду.

— Нет, ты именно это имела в виду. — Он встал. Его голос дрожал, но не от гнева — от боли. — Ты думаешь, что я трус. Ты думаешь, что я думаю только о себе. Но я думаю о тебе. О нас. О нашем будущем. И если это будущее возможно только там, а не здесь, — значит, так тому и быть.

— А что, если будущего вообще нет? — тихо спросила Лейла. — Что, если его не будет ни здесь, ни там? Что тогда?

Он не ответил. Он стоял перед ней — красивый, растерянный, со своими белыми розами и нежными стихами, — и она вдруг поняла: он не знает ответа. Он никогда не думал об этом. Его мир был устроен просто: есть любовь, есть поэзия, есть она, Лейла. Война, политика, аресты, пропавшие мальчики — всего этого не было в его системе координат.

— Я пойду, — сказал он наконец. — Нам обоим нужно успокоиться.

— Да, — согласилась она. — Иди.

Он ушёл, забыв на столике свой сонет. Лейла взяла листок, пробежала глазами по строчкам. «Ты — свет в окне, ты — музыка во тьме, ты — всё, что есть прекрасного во мне». Красиво. Безупречно. И так же далеко от реальности, как луна от земли.

Она аккуратно сложила листок и спрятала в карман платья. Не из сентиментальности. А потому что не знала, что ещё с ним делать.

К вечеру вернулся отец. Он выглядел измученным и постаревшим ещё на несколько лет. Не став переодеваться, он сразу прошёл в кабинет и попросил позвать жену и дочь.

— Положение хуже, чем мы думали, — сказал он, когда они собрались. Голос его звучал глухо, как из-под земли. — Губернатор объявил чрезвычайное положение. В город вводят дополнительные войска. Британцы высадили десант для охраны консульства. В порту — оцепление, ищут повстанцев.

— Повстанцы в Александрии? — Сафие-ханым прижала руки к груди. — Этого не может быть.

— Может. Вчера ночью была перестрелка в портовом квартале. Есть убитые. — Экрем-бей потёр переносицу. — Губернатор советует всем, у кого есть возможность, временно покинуть город.

— Но помолвка... — начала Сафие-ханым.

— Помолвка состоится, — перебил он твёрдо. — Через три дня. Мы не покажем страха. Если мы отменим — это будет сигналом для всех, что Искандеры сдаются. Этого не будет.

— А как же мальчик? — спросила Лейла. — Сын Элени. Он пропал в порту.

Экрем-бей посмотрел на неё с удивлением и, как ей показалось, с чем-то похожим на гордость.

— Ты знаешь про мальчика?

— Я была на кухне утром.

— Я узнаю о нём, — пообещал он. — У меня есть кое-какие связи в портовой страже. Завтра.

— Спасибо, папа.

Он кивнул и снова потёр переносицу. Этот жест Лейла видела у него с детства — он всегда означал, что дела плохи, но он не хочет пугать домашних.

— Ещё кое-что, — добавил он. — Завтра вечером у нас будет гость. Я пригласил Кемаля Бора на ужин.

Лейла замерла. Сафие-ханым удивлённо подняла бровь.

— Накануне помолвки?

— У нас с ним незаконченные дела. Нужно обсудить кое-какие контракты до того, как ситуация ухудшится. Кроме того... — Экрем-бей запнулся, — ...он предложил помощь с охраной виллы. У него есть люди, бывшие военные. Думаю, это не помешает.

— Охрана? — Сафие-ханым побледнела. — Ты думаешь, нам угрожает опасность?

— Нет. Но предосторожность никогда не лишняя.

Лейла молчала. Значит, Кемаль снова будет здесь. Будет сидеть за их столом, разговаривать с её отцом, ловить её взгляды. И она не знала, что чувствует по этому поводу. Тревогу? Раздражение? Или — и в этом она боялась признаться себе, — странное, болезненное любопытство?

На следующий день с утра за Лейлой заехала Эмине. Кузина была в состоянии, близком к истерике: её мать, тётя Фериде, решила, что помолвку нужно немедленно отменить и всей семьёй уезжать в Марсель.

— Она уже собрала чемоданы! — рассказывала Эмине, пока они сидели в саду. — Представляешь? Три чемодана! И требует, чтобы мы выехали послезавтра, прямо в день вашей помолвки.

— Она не может так поступить! Это же наш день!

— Она говорит, что жизнь дороже приличий. — Эмине всхлипнула. — И папа с ней согласен. Он сказал, что если губернатор объявил чрезвычайное положение, то дальше будет только хуже.

Лейла взяла кузину за руки.

— Послушай. Если вам нужно уехать — уезжайте. Я пойму. Мы все поймём.

— Но я не хочу уезжать! Я хочу быть на твоей помолвке! Танцевать! Пить шампанское! Флиртовать с Артуром!

Лейла невольно улыбнулась.

— Артур, значит? Уже Артур, а не «этот молодой секретарь»?

Эмине покраснела и шмыгнула носом.

— Он вчера проводил меня до дома. После репетиции. И сказал, что я самая красивая девушка, которую он видел в Александрии.

— И что ты ответила?

— Ничего. Убежала.

Они обе рассмеялись. Смех был нервным, почти истеричным — но это был смех. На несколько минут они снова стали просто девушками, которые обсуждают поклонников и платья. Война, солдаты, оцепления — всё отступило на задний план.

Но потом Эмине уехала, и Лейла осталась одна в опустевшем саду. Она смотрела на море — серое, неспокойное, — и думала о том, что послезавтрашний день решит многое. Если помолвка пройдёт успешно, это будет означать, что жизнь продолжается. Что Искандеры не сдаются. Что мир, который она знала, ещё можно удержать.

А если нет...

Она запретила себе думать об этом.

Вечером в доме снова был Кемаль Бора.

На этот раз он явился не в деловом костюме, а в тёмном, безупречно сшитом вечернем сюртуке. Лейла заметила это сразу: раньше его одежда сидела на нём как-то чужеродно, словно он одалживал её у более цивилизованного брата. Теперь всё было иначе. Он выглядел как человек, который привык носить сюртук, — и это его преображение почему-то встревожило её больше, чем любые новости из порта.

Ужин проходил в малой столовой — семейной, не парадной. Кроме Лейлы, её родителей и Кемаля, никого не было. Разговор сперва крутился вокруг погоды, нового сорта табака, доставленного с плантаций, и предстоящей помолвки. Кемаль держался безупречно: был вежлив, немногословен, говорил комплименты Сафие-ханым и ни разу не посмотрел на Лейлу тем самым взглядом, который её так бесил. Она могла бы принять это за хороший знак, если бы не знала его лучше.

За десертом — фисташковым кремом, который Элени приготовила, несмотря на всё, — разговор повернулся к политике.

— Что вы думаете о британцах? — спросил Экрем-бей. — Они действительно готовы вмешаться?

— Они уже вмешались, — сказал Кемаль, откладывая ложку. — Десант в порту — это только начало. Мои источники в Стамбуле говорят, что султан ведёт переговоры о военной помощи. Если соглашение подпишут, британские войска войдут в Александрию официально.

— И что тогда?

— Тогда начнётся резня. — Кемаль произнёс это буднично, словно обсуждал цены на зерно. — Повстанцы не примут иностранного вмешательства. Начнутся уличные бои. Город будет поделён на зоны. Кто успеет уехать — уедет. Кто не успеет — будет выживать.

Сафие-ханым побледнела. Лейла положила ладонь поверх материнской руки.

— Вы всегда так прямолинейны? — спросила Сафие-ханым ледяным тоном.

— Простите, ханым. Я привык говорить как есть. Моя профессия не располагает к эвфемизмам.

— Я ценю честность, — сказал Экрем-бей. — Мы уже обсуждали с дочерью возможность отъезда. Она отказалась.

Кемаль впервые за вечер посмотрел на Лейлу — прямо, без усмешки.

— Я знаю, — сказал он. — Это смелое решение.

— Или глупое, — заметила Сафие-ханым.

— Или глупое, — согласился Кемаль, и уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку. — Но смелость и глупость часто ходят парой.

— Вы считаете меня глупой? — спросила Лейла, выдерживая его взгляд.

— Я считаю вас неопытной. Это не одно и то же. Глупость — это неспособность учиться. А вы, — он помолчал, — учитесь быстро.

По столу пробежала странная искра. Экрем-бей кашлянул. Сафие-ханым поджала губы. Лейла опустила глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам.

— Так или иначе, — продолжил Кемаль, — я предложил вашему отцу помощь. У меня есть люди — бывшие солдаты, в основном. Они могут охранять виллу, если начнутся беспорядки. И склад в порту, где можно хранить ценности и провизию.

— Вы очень предусмотрительны, — заметила Сафие-ханым.

— Я торговец. Предусмотрительность — моя работа.

После ужина мужчины удалились в кабинет для разговора о делах. Лейла помогла матери подняться в спальню — Сафие-ханым сослалась на мигрень, но на самом деле, кажется, просто не хотела больше слушать разговоры о войне.

Оставшись одна, Лейла вышла на веранду. Ночь была душной и беззвёздной. Где-то вдалеке, над портом, снова виднелось зарево — не такое яркое, как в прошлый раз, но всё равно тревожное.

— Опять не спится?

Она обернулась. Кемаль стоял в дверях веранды. Значит, разговор с отцом закончился.

— Вы тоже не спите.

— Я редко сплю. Привычка. На войне, говорят, вообще не спят.

— Вы были на войне?

— Был. — Он подошёл ближе и встал рядом, опираясь на балюстраду. — Давно. Не здесь.

— Расскажете?

— Нет. — Он покачал головой. — Такие истории не для девичьих ушей.

— Но я же должна учиться. Вы сами сказали — я учусь быстро.

Он усмехнулся — на этот раз без ехидства.

— Учиться можно по-разному. Война — не лучший учебник.

Они стояли молча, глядя на далёкое зарево. Лейла чувствовала его присутствие рядом — физическое, плотное, — и это не раздражало её, как раньше. Странно, но сейчас, когда мир качался под ногами, этот грубый, прямой, циничный человек казался ей едва ли не самой надёжной вещью в округе.

— Вы завтра придёте? — спросила она. — На помолвку?

— Приду. Я обещал вашему отцу.

— Я спрашиваю не об отце. Вы сами хотите прийти?

Он повернул голову и посмотрел на неё. В темноте его глаза казались совсем чёрными.

— Да, — сказал он. — Хочу.

— Почему?

— Потому что я хочу увидеть, как вы будете танцевать.

— Вы же не танцуете.

— Я и не говорил, что буду танцевать. Я сказал — хочу увидеть, как танцуете вы. — Он помолчал. — И ещё я хочу увидеть, как вы будете смотреть на своего жениха. Это многое мне скажет.

— Что именно?

— Не знаю пока. Увижу — пойму.

Она хотела спросить что-то ещё, но он уже отодвинулся от балюстрады.

— Спокойной ночи, Лейла-ханым. Завтра у вас трудный день. Я советую выспаться.

— Вы всегда даёте советы, которых не просят.

— Это часть моего обаяния. — Он поклонился — на этот раз почти изящно, — и ушёл.

А Лейла ещё долго стояла на веранде, глядя в темноту, и думала о том, что завтрашний день изменит её жизнь. Так или иначе.

Утро дня помолвки выдалось таким ослепительно-солнечным, словно сама природа решила притвориться, что ничего не происходит. Море сияло, как начищенное серебро, пальмы на набережной не шевелили ни единым листом, и даже вездесущая александрийская пыль, казалось, притаилась, уступив место хрустальной прозрачности воздуха. Лейла стояла у окна своей спальни и думала о том, что этот день она запомнит навсегда.

Она ошибалась. Она запомнит его — но совсем не по той причине, по которой надеялась.

Фатма, ставшая за эти недели почти подругой, колдовала над её причёской с самого рассвета. Тяжёлые иссиня-чёрные волосы были уложены в сложную конструкцию из кос и локонов, украшенную ниткой жемчуга — подарком отца. Платье цвета морской волны, перешитое мадам Иветт в четвёртый раз, наконец сидело идеально: оно струилось по фигуре, как вода, переливалось при каждом движении и делало Лейлу похожей на нимфу из старинных легенд. Когда она спустилась в гостиную, где её ждала мать, Сафие-ханым не смогла сдержать слёз.

— Ты прекрасна, — сказала она, поправляя складку на плече дочери. — Твой отец будет гордиться.

— А ты? — спросила Лейла.

— Я уже горжусь. — Сафие-ханым помолчала, потом добавила тише: — Что бы ни случилось сегодня, помни: ты — Искандер. А Искандеры не сгибаются.

Это было странное напутствие. Лейла хотела переспросить, но мать уже отвернулась к зеркалу, проверяя собственную причёску.

К полудню вилла «Эгей» снова расцвела. В саду расставили столы с белоснежными скатертями, оркестр занял место на галерее, и первые гости уже прогуливались по аллеям, сверкая драгоценностями и орденами. Французская графиня — та самая, что собирала материал для мемуаров, — прибыла в шляпе с перьями, которые трепетали при каждом шаге, и тут же начала что-то записывать в крошечный блокнот. Офицеры британского консульства держались особняком, о чём-то негромко переговариваясь. Дамы осматривали наряды друг друга с той особенной любезной хищностью, которая присуща только светским мероприятиям.

Селим прибыл чуть позже. Он был бледен и заметно нервничал, но при виде Лейлы его лицо осветилось тем самым обожанием, которое когда-то казалось ей достаточным для счастья. Теперь же, глядя на него, она чувствовала странную смесь нежности и тревоги — как мать, которая любит своего ребёнка, но знает, что тот не готов к взрослой жизни.

— Ты — как море, — сказал он, целуя её руку. — Такая же глубокая и непостижимая.

— Море бывает опасным, — ответила она, улыбаясь краешком губ.

— Я готов утонуть.

«А я не хочу, чтобы ты тонул, — подумала она. — Я хочу, чтобы ты научился плавать». Но вслух сказала другое:

— Пойдём. Гости ждут.

Официальная церемония была краткой. Экрем-бей произнёс речь — спокойную, сдержанную, в которой ни словом не упомянул ни о политике, ни об оцеплениях в порту. Селим ответил стихами, разумеется, и гости зааплодировали. Обменялись кольцами — изящными, старинной работы, принадлежавшими ещё бабушке Селима. Лейла смотрела на тонкий золотой ободок на своём пальце и думала о том, что это кольцо — обещание. Обещание быть вместе, что бы ни случилось. Но выполнит ли она это обещание? Выполнит ли его Селим?

Начались танцы. Первый вальс принадлежал жениху и невесте, и Селим, к его чести, не опозорился: он двигался почти уверенно, ни разу не наступил ей на ногу и даже умудрился вести её в такт музыке. Лейла кружилась, и платье её струилось, и гости смотрели на них с восхищением, но внутри у неё было странное чувство отстранённости. Словно она наблюдала за собой со стороны. Словно эта красивая девушка в платье цвета моря — не совсем она.

— Ты счастлива? — шепнул Селим ей на ухо.

— Да, — ответила она, потому что так было положено.

И это была не совсем ложь. Она была счастлива — так, как бывает счастлив человек, который получил то, чего хотел, но вдруг понял, что хотел он не совсем этого.

Второй вальс она танцевала с отцом. Экрем-бей, несмотря на усталость и седину, двигался великолепно — с той лёгкой, чуть старомодной грацией, которая выдавала в нём человека, учившегося танцам ещё при старом султане.

— Ты хорошо держишься, — сказал он. — Я горжусь тобой.

— Я научилась у тебя.

— Нет, моя радость. — Он чуть сжал её руку. — Я научил тебя танцевать. А держаться ты научилась сама. Это другое.

— Папа, — она запнулась, — ты правда думаешь, что всё будет хорошо?

— Я думаю, что мы сделаем всё, чтобы так было. — Он помолчал, всматриваясь в её лицо. — Ты уже знаешь, что Селим хочет уехать?

— Знаю.

— И что ты решила?

— Я не поеду. Пока ты здесь, я тоже здесь.

Экрем-бей вздохнул. Что-то в его взгляде мелькнуло — то ли облегчение, то ли печаль, то ли и то и другое вместе.

— Ты — моя дочь, — сказал он. — Моя настоящая дочь.

Музыка смолкла. Гости захлопали. Лейла отошла к столу с напитками и взяла бокал шампанского. Она чувствовала на себе взгляды — восхищённые, завистливые, оценивающие, — и все они были привычны. Но один взгляд выделялся из толпы. Он был пристальным, спокойным и совершенно непроницаемым.

Кемаль Бора стоял в тени колоннады, как и обещал. Он был в том же безупречном вечернем костюме и держал в руке бокал, к которому, казалось, не притронулся. Когда их глаза встретились, он чуть приподнял бокал в немом тосте — как в тот раз, на первом приёме. Но теперь Лейла не отвела взгляд. Она смотрела на него — и чувствовала, как внутри закипает странное, необъяснимое желание подойти. Спросить что-то. Услышать его голос.

Она не подошла. Не сейчас. Но он, казалось, понял её мысли, потому что уголок его рта дрогнул в знакомой полуулыбке.

Третий танец должен был стать её танцем с кузеном, но кузен куда-то запропастился, и Лейла на мгновение осталась одна у края площадки. Этого мгновения хватило, чтобы рядом материализовался Кемаль.

— Вы танцуете? — спросил он.

— Я думала, вы не танцуете.

— Я сказал, что хочу увидеть, как танцуете вы. Но, возможно, я передумал.

— Вы всегда так легко передумываете?