Тень, которой я дышу

Глава 1. Девушка с закрытыми глазами

Лондон, апрель 1925 года

Мир не закончился, когда погас свет. Ирис Форест поняла это на третий день после того, как очнулась в госпитале Святого Томаса. Тогда она ещё не знала, что зрение потеряно навсегда, — врачи говорили об опухоли, о давлении на зрительный нерв, о сложной операции, которая могла бы всё изменить. Они говорили тихо, шёпотом, словно боялись, что даже звук их голосов может сломать что-то в ней окончательно. Но Ирис слышала всё. Она всегда слышала больше, чем другие. И теперь, когда мир стал чёрным, это умение оказалось единственным, что у неё осталось.

Прошло три года. Три года, сотканных из звуков, запахов, прикосновений и той особенной, почти осязаемой тишины, которая наступает между словами. Ирис научилась жить заново. Не так, как живут зрячие, — она жила глубже, острее, словно каждая секунда теперь была на вес золота. Она знала, сколько шагов от двери её мансарды до кровати (восемь), знала, что половица у окна скрипит на третьем шагу, а вода в кране течёт с разной высотой звука в зависимости от времени дня. Она знала, как пахнет дождь, когда он только собирается над Лондоном, — влажной шерстью и углём, — и могла определить, сколько человек стоит на лестнице, просто по тому, как скрипят ступени под разным весом.

Этот мир был её. И она не собиралась его отпускать.

В то утро, когда всё началось, Ирис проснулась от того, что кто-то стоял у её постели и дышал. Дыхание было тяжёлым, с хрипотцой, — не её. Она не испугалась, просто прислушалась. Звук шёл справа, чуть выше уровня кровати. Значит, человек высокий. Вдох длинный, выдох короткий, с лёгким присвистом, — мужчина, пожилой, возможно, с больными лёгкими или просто уставший. Она не открывала глаз — в этом больше не было нужды, — просто повернула голову в сторону звука.

— Вы пришли слишком рано, — сказала она ровно. — Я просыпаюсь в семь.

Голос, раздавшийся в ответ, был сухим, официальным, с лёгким шотландским акцентом:

— Прошу прощения, мисс Форест. Я не хотел вас тревожить. Меня зовут Арчибальд Смит, я поверенный лорда Вудвилла. У меня к вам дело.

Ирис села в постели, поправляя сбившуюся ночную рубашку. Она не смущалась своей наготы перед незнакомцем — годы слепоты отучили её стесняться тела. Она знала, что её волосы спутаны, лицо сонное, а голос хриплый по утрам. Но это было неважно. Важны были звуки. Голос поверенного — официальный, но не враждебный. Шорох его пальто — дорогое сукно, явно не из дешёвой лавки. Запах одеколона — лаванда и бергамот, старомодный, но аккуратный. Всё это складывалось в картину: человек состоятельный, привыкший к порядку, но явно не привыкший разговаривать со слепыми девушками по утрам.

— Чаю хотите? — спросила Ирис, откидывая одеяло и вставая. Босые ноги нашли тёплый половик, и она сделала три шага к умывальнику. — У меня есть печенье. Правда, оно сухое, но сойдёт.

— Благодарю вас, мисс Форест, я не голоден. — В голосе поверенного послышалось лёгкое замешательство. — Я пришёл по поручению его светлости. Лорд Вудвилл желает заказать у вас портрет.

Ирис замерла на полпути к умывальнику. Вода в кувшине тихонько плеснула, когда её пальцы коснулись холодного фаянса. Портрет. Она писала портреты уже почти два года. После того как благотворительный фонд для солдат-инвалидов помог ей устроить небольшую мастерскую в этой мансарде на Челси, она обнаружила, что может рисовать людей по памяти — не зрительной, а звуковой. Она просила клиентов говорить, смеяться, плакать, читать стихи, а потом брала уголь и воссоздавала их лица. Говорят, портреты были пугающе точны. «Вы видите нас лучше, чем мы сами себя видим», — сказала ей однажды графиня, заказывавшая портрет покойного мужа. Ирис тогда не ответила. Она просто улыбнулась.

Но заказ от лорда Вудвилла — это было нечто иное.

— Вы уверены, что он хочет именно меня? — спросила она, поворачиваясь к голосу поверенного. — Я слышала, его светлость не жалует художников. И вообще людей.

Смит кашлянул.

— Ваша репутация, мисс Форест, известна в определённых кругах. Лорд Вудвилл не желает, чтобы кто-то видел его лицо. Он слышал, что вы работаете вслепую. Буквально. — В голосе поверенного мелькнула странная, почти саркастическая нотка. — Он считает, что вы идеально подходите.

Ирис налила воду в таз и начала умываться, ощущая, как холодные капли стекают по шее. Она обдумывала сказанное. Лорд Вудвилл. Она слышала о нём, конечно. В Лондоне после войны было много слухов: наследник древнего рода, вернувшийся с фронта с изуродованным лицом и хромотой, человек, который редко покидает своё поместье Рэйвенскрофт на побережье Корнуолла, держит всех на расстоянии и, говорят, жесток с прислугой. Газеты писали о нём как о «призраке старой Англии», а светские львицы шёпотом передавали истории о том, что в его поместье пропадали люди. Но Ирис не верила слухам. Она знала, что любая травма, любое увечье превращает человека в мишень для чужих фантазий.

— Вы хотите сказать, что я должна приехать к нему, чтобы написать портрет? — спросила она, вытирая лицо жёстким полотенцем. — В его поместье?

— Именно так, мисс Форест. Его светлость не покидает Рэйвенскрофт. Он предложил вам полное содержание, отдельную комнату, мастерскую, все необходимые материалы и гонорар, который, я полагаю, вас устроит. — Смит помедлил, и Ирис услышала, как он достаёт из портфеля бумагу. — Вот счёт. Сумма впечатляющая.

Она протянула руку, и он вложил ей в ладонь лист плотной бумаги. Провела пальцами по грифу — рельефные буквы, напечатано на машинке, сумма выбита отдельно, чтобы слепые могли прочитать. Десять тысяч фунтов. Ирис невольно присвистнула.

— Он сошёл с ума, — сказала она. — За эти деньги я могу написать портрет всей королевской семьи.

— Его светлость платит за анонимность и за вашу… особенность. — Смит настаивал. — Вы не увидите его лица. Вы будете его чувствовать. И это именно то, что ему нужно.

Ирис отложила бумагу на столик у кровати и задумалась. Десять тысяч фунтов. Этого хватит, чтобы оплатить лечение Эмили, её младшей сестры, которая всё ещё страдала от последствий той же бомбёжки, что отняла у Ирис зрение. Этого хватит, чтобы купить дом для матери, которая жила в крошечной квартирке в Уайтчепеле и сдавала бельё богачам. Этого хватит, чтобы нанять настоящего врача, а не тех дешёвых шарлатанов, к которым они ходили все эти годы. И всё же что-то в этом предложении настораживало. Зачем лорду Вудвиллу портрет, который он не сможет увидеть? Или он хочет, чтобы она создала его образ для других? Для потомков?

— Почему он не может просто нанять фотографа? — спросила она.

— Фотограф увидит его лицо. А вы — нет. Это единственное условие.

Ирис кивнула, хотя он не видел её кивка. Она понимала. Лорд Вудвилл, как и она сама, прятался от мира. Только он прятал своё лицо за маской страха и цинизма, а она — за темнотой, которая стала её домом. Может быть, они не так уж и отличались друг от друга.

— Я согласна, — сказала она. — Но у меня есть два условия. Первое: я возьму с собой свою служанку, Мэри. Я привыкла к ней, она знает, как я работаю. Второе: если мне станет некомфортно, я имею право уехать в любой момент. Без объяснений.

Смит зашелестел бумагами.

— Я передам ваши условия его светлости. Уверен, он согласится. Когда вы готовы выехать?

— Через три дня. — Ирис взяла гребень и начала расчёсывать волосы, ощущая, как зубья проходят сквозь спутанные пряди. — Мне нужно закончить один заказ и упаковать вещи.

— Отлично. Я пришлю экипаж в семь утра. — Смит сделал шаг к двери, потом остановился. — Мисс Форест, простите мою назойливость, но… вы не боитесь его?

Она услышала в его голосе нотку любопытства, которую он пытался скрыть. Ирис улыбнулась.

— Я боюсь только одной вещи, мистер Смит. Что однажды я перестану чувствовать мир вокруг себя. Что тьма станет не просто слепотой, а забвением. А его светлость… — она пожала плечами, — он просто человек. Со шрамами, как у всех нас.

Поверенный ничего не сказал, но Ирис услышала, как его дыхание изменилось. Он задержался на мгновение, словно хотел что-то добавить, но передумал. Дверь тихо скрипнула, и его шаги зазвучали на лестнице вниз.

Она осталась одна в своей мансарде. В комнате было тихо, только капли воды падали в умывальник да где-то на улице кричали чайки, прилетевшие с Темзы. Ирис подошла к окну — она всегда подходила к нему утром, хотя не видела света. Она знала, что за стеклом — серое лондонское небо, крыши домов, трубы, из которых валил дым, и редкие прохожие, спешащие по своим делам. Она не видела их, но слышала их шаги, обрывки разговоров, звонки трамваев. Город был жив, и она была его частью.

Она села за свой рабочий стол — старый, со следами от красок и угля, — и провела пальцами по гладкой поверхности. На мольберте стоял начатый портрет молодой женщины, заказанный мужем, который погиб на войне. Ирис работала над ним уже две недели, воссоздавая черты по голосу женщины, по её смеху, по тому, как она плакала, рассказывая о муже. Портрет был почти готов. Ещё несколько штрихов, и она сможет отдать его заказчице.

Но сейчас её мысли были заняты другим. Лорд Вудвилл. Рэйвенскрофт. Поместье, о котором ходили слухи как о месте, где стены дышат горем. Она попыталась представить его, но не могла. У неё не было ни голоса, ни запаха, ни прикосновения. Только имя, окутанное туманом. И это интриговало её больше, чем она хотела признаться.

— Что ж, — сказала она вслух, обращаясь к пустой комнате, — будет интересно.

Она взяла угольный карандаш и начала работать над портретом. Пальцы двигались по бумаге, создавая линии и тени, рождая образ из ничего. Она вспоминала голос заказчицы, её смех, её слёзы. Она слышала, как та говорила: «У него были тёплые руки, мисс Форест. И улыбка, которая начиналась с глаз». Ирис рисовала улыбку, которая начиналась с глаз, хотя сама никогда не видела таких улыбок.

Иногда ей казалось, что её слепота — это не потеря, а обретение. Она видела людей такими, какие они есть на самом деле. Без масок. Без прикрас. И если лорд Вудвилл решил довериться ей, несмотря на свои страхи, значит, он тоже это чувствовал.

Три дня пролетели как одно мгновение. Ирис закончила портрет, упаковала свои кисти, краски, угольные карандаши и пару чистых холстов. Мэри, её служанка, низенькая круглолицая женщина лет сорока, помогала ей собираться, ворча на непонятное решение хозяйки ехать в глушь, к странному лорду, о котором ходят такие слухи.

— Вы уверены, мисс? — спросила она, застёгивая саквояж. — Говорят, там привидения водятся. И сам лорд — не человек, а призрак.

— Все мы призраки, Мэри, — ответила Ирис, надевая тёплый плащ. — Просто некоторые из нас ещё не научились светиться.

Утром, за час до отъезда, Ирис стояла перед дверью своей мансарды. Она слышала, как снизу доносится шум улицы, как где-то играет граммофон, как женщины перекликаются через двор. Всё это было привычно, родно. Она уезжала в неизвестность, оставляя позади свою маленькую крепость, свой звуковой мир, своё убежище.

Но она знала: если она хочет расти, если она хочет по-настоящему писать, а не просто копировать, ей нужно выйти из тени. Нужно встретиться с человеком, который прячется в своей собственной тьме. Может быть, вместе они смогут найти свет.

Экипаж подъехал ровно в семь. Ирис слышала, как цокают подковы, как скрипят рессоры, как кучер, грубоватый мужчина с прокуренным голосом, выкрикнул: «Мисс Форест?». Она кивнула, и Мэри проводила её к дверце. Деревянная ступенька, мягкое сиденье, запах кожи и дорожной пыли. Ирис села, Мэри устроилась напротив, и экипаж тронулся.

Лондон удалялся. Сначала исчезли крики уличных торговцев, потом звонки трамваев, потом и сам гул города стал глуше, словно его затягивало ватой. Ирис прислушивалась к изменениям. Дорога становилась неровной, лошади дышали чаще. Они выехали за город, в пригороды, а потом — на тракт, ведущий на юго-запад, к морю.

Она не знала, сколько продлится путь. Ей сказали, что до Рэйвенскрофта — почти целый день. Она была готова ждать. В её мире время не измерялось солнцем или часами — оно измерялось звуками. Чем тише становилось снаружи, тем глубже она погружалась в свои мысли.

К полудню они остановились на постоялом дворе, где Ирис выпила чаю и съела кусок холодного мяса. Она слышала, как посетители перешёптывались, увидев слепую девушку в дорожном платье, но никто не подошёл. Она привыкла к таким взглядам. Люди боялись слепоты, как боятся смерти, как боятся всего, что напоминает им о хрупкости их собственного мира.

К вечеру дорога стала петлять среди холмов. Ирис чувствовала, как воздух меняется — становится влажнее, солёнее. Море. Она слышала его ещё до того, как они въехали в поместье. Гул прибоя, крики чаек, ветер, пахнущий водорослями и свободой. Она почти улыбнулась, но тут экипаж остановился, и она услышала скрип огромных железных ворот.

— Мы прибыли, мисс, — сказал кучер.

Ирис взяла трость, которую всегда носила с собой, хотя на самом деле она не нуждалась в ней — она чувствовала пространство лучше, чем любой зрячий. Но трость была символом, защитой, щитом от чужих вопросов. Она вышла из экипажа и замерла на холодном камне.

Поместье дышало. Она слышала его — гулкое эхо, которое рождалось в высоких коридорах, скрип половиц, где-то далеко — шаги прислуги, лай собак, ветер, завывающий в башнях. Рэйвенскрофт был жив, и он был огромен.

Перед ней раздались шаги — лёгкие, торопливые. Женский голос, молодой, с лёгким ирландским акцентом:

— Мисс Форест? Меня зовут Бриджит, я экономка. Лорд Вудвилл ожидает вас в библиотеке. Прошу, следуйте за мной.

Ирис кивнула и пошла за звуком голоса. Она ступала осторожно, но уверенно, ощущая, как каменные плиты сменяются ковром, как воздух становится теплее, как в нём появляются запахи — воска, старого дерева, книжной пыли и ещё чего-то едва уловимого, почти сладкого, что она не могла определить.

Они прошли через несколько дверей, и наконец Бриджит остановилась.

— Его светлость внутри, — сказала она. — Я подожду здесь, если понадоблюсь.

Ирис толкнула дверь и вошла.

Комната встретила её тишиной. Не абсолютной, а напряжённой, как струна, натянутая до предела. Она слышала, как кто-то стоит у камина, как потрескивают дрова, как часы тикают на каминной полке. И она слышала его дыхание — ровное, спокойное, но с оттенком чего-то острого, почти болезненного.

— Мисс Форест, — произнёс голос, низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, которая, казалось, была неотъемлемой частью его обладателя. Голос обволакивал, окутывал, как тёплый плед. — Я рад, что вы согласились приехать.

Ирис медленно повернула голову в сторону звука.

— Лорд Вудвилл, — сказала она. — Я должна признаться, что не ожидала, что вы так… вежливы.

Он усмехнулся — коротко, без тени веселья.

— Слухи преувеличены, как обычно. Прошу, садитесь.

Она услышала, как он отодвигает стул, как ткань его одежды чуть шуршит. Она подошла к столу, ощущая его поверхность кончиками пальцев, и села. Между ними оставалось не больше двух ярдов, но она чувствовала его присутствие как физическую тяжесть. Он был рядом, и он был странным.

— Вы знаете, зачем я вас позвал? — спросил он.

— Чтобы я написала ваш портрет, — ответила она. — Но я не совсем понимаю, зачем вам портрет, который вы никогда не увидите.

Он замолчал. Тишина затянулась, и Ирис могла слышать, как его пальцы сжимают что-то — возможно, край стола, возможно, подлокотник кресла. Она ждала.

— Я хочу, чтобы вы написали меня таким, каким я был до войны, — сказал он наконец. — До того, как я стал этим… — он запнулся, подбирая слово, — существом.

— Вы не существо, лорд Вудвилл. Вы человек.

— Вы не знаете, что говорите.

— Я знаю, что вы дышите, как я. Что ваше сердце бьётся, как у любого другого. И что вы боитесь того, что другие увидят вас таким, каким вы себя представляете. — Она наклонила голову. — Я не вижу вас. Но я слышу вас. И я могу написать то, что слышу, если вы позволите мне.

Он молчал так долго, что Ирис почти подумала, что он ушёл. Но потом он сказал:

— Хорошо. Начнём завтра. Бриджит проводит вас в вашу комнату. — Он встал, и она услышала, как он хромает, приближаясь к двери. — И ещё, мисс Форест. В этом доме не принято задавать лишние вопросы. Надеюсь, мы понимаем друг друга.

— Если вы имеете в виду, что не хотите рассказывать мне о своих шрамах, — сказала она спокойно, — то не переживайте. Я не спрашиваю о том, что люди прячут. Я рисую то, что они показывают.

Она услышала, как он остановился у двери, и ей показалось, что он хотел что-то сказать. Но вместо этого он просто вышел, и шаги его затихли в коридоре.

Ирис осталась сидеть в библиотеке, вслушиваясь в треск камина и мерный тик часов. Впервые за долгое время она чувствовала, что стоит на пороге чего-то большего, чем просто заказ. Она чувствовала, что этот человек, этот лорд Вудвилл, скрывает не только лицо. Он скрывает нечто гораздо более страшное — ту часть себя, которую он сам боится увидеть.

И она, слепая художница, была единственной, кто мог помочь ему это сделать.

Она улыбнулась и вышла из библиотеки, чтобы следовать за голосом экономки в свою комнату, где её ждали тишина и покой — и завтрашний день, который обещал быть началом чего-то невероятного.

Комната, которую ей отвели, оказалась больше, чем она ожидала. Высокие потолки, широкое окно, выходящее, как она поняла по звуку ветра и запаху соли, на море. Ирис прошла по ковру, касаясь рукой мебели — массивной кровати с балдахином, комода, туалетного столика. Всё было старым, тёмным, пронизанным временем. Она слышала, как ветер гуляет по коридорам, как где-то внизу хлопает дверь, как чайки кричат, словно оплакивая кого-то.

Мэри уже распаковала вещи и ждала её.

— Мисс, я осмотрела комнату. Всё чисто, но такое жуткое, — сказала служанка. — Стены как будто дышат. Я не знаю, как вы здесь будете спать.

— Я сплю везде, Мэри. Главное, чтобы было тихо.

— Здесь слишком тихо, — возразила Мэри. — Это пугает.

Ирис улыбнулась, сняла плащ и села на кровать. Пружины скрипнули. Она почувствовала, как усталость навалилась на плечи — долгая дорога, разговор с лордом, тревожное ожидание. Но внутри неё горел огонёк любопытства, который не давал успокоиться. Завтра она начнёт работу. Завтра она услышит его голос снова и, возможно, поймёт, что скрывается за этим низким, бархатистым звуком.

Она легла и закрыла глаза, хотя для неё это ничего не меняло. Темнота была той же, что и всегда, но теперь она казалась ей другой — более плотной, более наполненной. Словно воздух вокруг неё сгустился от присутствия человека, которого она ещё не видела, но уже чувствовала.

Ночь прошла спокойно. Ирис просыпалась несколько раз от шума ветра или крика совы, но быстро засыпала снова. Под утро ей приснился странный сон: она стояла в пустом зале, а перед ней висело огромное зеркало. В зеркале она видела не своё отражение, а силуэт мужчины — высокого, широкоплечего, с лицом, скрытым тенью. Он молчал, но она слышала его дыхание, то самое, с хрипотцой. Она протянула руку, чтобы коснуться стекла, и в этот момент проснулась.

Утро пришло с запахом моря и свежего хлеба. Бриджит принесла завтрак и сообщила, что лорд Вудвилл ждёт её в библиотеке через час. Ирис оделась — тёмное платье, простое, без украшений, волосы она затянула в узел, чтобы не мешали. Она взяла свой альбом и угольные карандаши, хотя для портрета ей нужны были холст и масло. Но сначала она хотела сделать наброски, почувствовать его.

В библиотеке её уже ждали. Она вошла и сразу услышала его голос:

— Доброе утро, мисс Форест. Вы хорошо спали?

— Вам не обязательно говорить со мной так официально, — ответила она. — Мы будем работать вместе. Можете обращаться ко мне по имени.

— Тогда я буду называть вас Ирис. — Он помедлил. — А вы можете звать меня Себастьян.

Она не ожидала этого. Обычно клиенты держали дистанцию, но этот человек, казалось, стремился разрушить барьеры, которые сам же и воздвиг.

— Хорошо, Себастьян. — Она присела на стул напротив него. — Давайте начнём с самого простого. Расскажите мне о себе. Всё, что хотите. Ваш голос, ваш смех, ваши привычки. Всё это ляжет в основу портрета.

Он долго молчал. Потом заговорил:

— Мне тридцать семь лет. Я был на войне, как и многие. Я потерял брата, потерял здоровье, потерял веру в людей. Я живу здесь один, окружённый книгами и воспоминаниями. Я не верю в любовь, не верю в Бога, не верю в счастье. Если вы напишете это — будет хороший портрет.

Ирис слушала его голос и замечала то, что он не говорил. Он не упомянул шрамы, не сказал о боли, о страхе, о том, как он просыпается по ночам и видит перед глазами взрыв. Но она слышала это в паузах, в дрожи его голоса, в том, как он делал вдох перед тем, как сказать что-то важное.

Она взяла уголь и начала рисовать. Она не смотрела на него — она слушала. Каждое слово, каждый вздох, каждый шорох его одежды становились линией на бумаге. Она рисовала его душу, его боль, его тени, его свет.

Через час она остановилась.

— Я хочу, чтобы вы подошли, — сказала она. — И хотите ли вы видеть, что я нарисовала?