Торт "Птичье молоко" и недобрая птица

Глава 1. Торт-претендент

Если вы думаете, что после раскрытия дела о письмах Екатерины Серебряковой, разоблачения убийцы на теплоходе и возвращения из Батуми жизнь в «Шале-Петушках» вошла в спокойное русло, то вы, как обычно, ошибаетесь. Спокойствие в нашем посёлке — понятие такое же относительное, как «диетический» эклер или «тихий» вечер с Леркой Каблуковой. Оно может длиться ровно до тех пор, пока кто-то не решит, что нам срочно нужны новые приключения, и не подкинет нам заказ, от которого невозможно отказаться.

Всё началось с того, что я стояла на кухне в своём любимом фартуке с вышитыми вишнями (подарок Лерки к нашему возвращению из Батуми) и колдовала над новым десертом. Торт «Птичье молоко» — нежный, воздушный, с суфле, которое тает на языке, и с шоколадной глазурью, которая блестела так, что в неё хотелось смотреться как в зеркало. Это был не просто торт. Это был мой вызов самой себе. Моя заявка на то, что я не просто «кондитерша-детектив», а настоящий мастер, способный создавать кулинарные шедевры, которые запоминаются навсегда.

Марсель, как обычно, сидел на холодильнике и смотрел на меня с выражением, которое можно было перевести только так: «Ты опять печёшь эту сладкую ерунду, а не нормальную колбасу? Когда уже будут котлеты?» Я проигнорировала его красноречивый взгляд и сосредоточилась на суфле. Взбивать белки нужно было до устойчивых пиков, чтобы торт получился именно таким, каким его задумали ещё в советские времена — лёгким, как облако, и тающим во рту.

— Маня! — в кухню ворвалась Лерка, как всегда, без стука и с чашкой кофе в руке. — Ты не поверишь! Сегодня в «Шале-Петушки» приезжает сам Геннадий Палыч Закусочный! Тот самый гастро-критик, про которого все говорят! Он будет дегустировать наш новый торт!

— Палыч? — я удивлённо подняла бровь, продолжая взбивать белки. — Тот самый, который пишет такие жёсткие рецензии, что после них рестораны закрываются?

— Он самый! — Лерка подпрыгнула от возбуждения. — Я слышала, что он обещал дать твоему торту высший балл. Он сказал, что «Птичье молоко» — это его любимый десерт, и если кто-то сможет приготовить его идеально, то это будешь ты!

Я почувствовала, как внутри меня закипает волнение. Геннадий Палыч Закусочный был легендой в мире гастрономии. Его рецензии читали миллионы, и одно его слово могло либо вознести ресторан на вершину славы, либо уничтожить его репутацию за один вечер. Если он действительно даст моему торту высший балл, это будет не просто признанием. Это будет билетом в мир большой кулинарии.

— Когда он приезжает? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— Сегодня вечером! — Лерка уже металась по кухне, проверяя, всё ли у нас есть для идеального дегустационного ужина. — Я уже всё организовала. Он будет дегустировать торт в ресторане «Белая акация». Там будет закрытое мероприятие. Только избранные. И, конечно, ты!

Я смотрела на торт, который уже начинал принимать форму, и чувствовала, как внутри меня разливается странная смесь гордости и тревоги. Я вложила в него всю свою душу, все свои знания, все свои секреты. Я использовала настоящие сливки, отборные яйца, шоколад высшего качества. И, конечно, добавила щепотку любви — ту самую, о которой писала Марфа Перепонкина в своих рецептах.

Вечер наступил быстрее, чем я ожидала. Мы с Леркой приехали в «Белую акацию» за час до мероприятия. Торт, упакованный в специальный контейнер с охлаждением, стоял на столе, ожидая своей звёздной минуты. Ресторан был украшен цветами и свечами, и я чувствовала себя почти как на премьере собственного фильма.

Геннадий Палыч Закусочный появился ровно в восемь. Это был высокий мужчина лет шестидесяти, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и в безупречном костюме. Его глаза были проницательными, а улыбка — немного ироничной. Он подошёл ко мне, пожал руку и сказал:

— Манефа Воронова, я много слышал о вас. Говорят, вы не только кондитер, но и детектив. Сегодня я хочу оценить вашу работу как кондитера. Надеюсь, вы меня не разочаруете.

— Постараюсь, — улыбнулась я, хотя внутри всё дрожало.

Он сел за столик, и официант подал ему десерт. Я стояла в стороне и смотрела, как он берёт ложку, как аккуратно отрезает кусочек торта, как подносит его ко рту. Мир замер. Я слышала только биение своего сердца и тишину, которая воцарилась в зале.

Он откусил. Его глаза закрылись на мгновение. Потом он открыл их, посмотрел на меня и сказал:

— Это... это невероятно. Это лучший «Птичье молоко», который я когда-либо пробовал. Манефа, вы гений.

Я почувствовала, как внутри меня разливается тепло. Мы сделали это. Мы победили.

Но в этот момент Геннадий Палыч побледнел. Его лицо исказила гримаса боли. Он схватился за горло и упал со стула. В зале раздались крики. Кто-то вызвал скорую. Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела, как его уносят на носилках.

— Что произошло? — спросила Лерка, подбегая ко мне. — Он отравился? Но мы же не добавляли яд!

— Я не знаю, — прошептала я, чувствуя, как мир рушится вокруг меня. — Я не знаю, что произошло.

Через несколько часов в больнице нам сообщили: Геннадий Палыч Закусочный в коме. Его отравили. Ядом, который был в торте. Полиция уже начала расследование, и все подозрения пали на меня.

Я сидела на кухне в полной темноте и смотрела на пустой стол, где ещё недавно стоял мой торт. Марсель подошёл ко мне и запрыгнул на колени. Я обняла его и прошептала:

— Что же делать, хвостатый? Что же делать?

Кот в ответ замурлыкал, и я почувствовала, как его тепло разливается по моему телу. Мы найдём правду. Мы всегда находим правду.

Но сначала мне нужно было понять, как яд попал в мой торт. И кто мог это сделать. Я знала одно: я не виновна. И я докажу это.

— Это не просто улучшитель вкуса, — сказала я, перелистывая страницы. — Здесь написано, что добавка может вызывать временную потерю памяти. И она идентична по составу тому яду, который нашли в крови Геннадия Палыча.

Лерка подошла ближе и заглянула в книгу. Её глаза, сначала округлившиеся от удивления, сузились, став такими же прищуренными, как у нашей бабы Нюры, когда она раскрывает очередную сплетню.

— Значит, это не просто отравление, — медленно произнесла она. — Это была проверка. Кто-то испытывал на нём новый «улучшитель»? Или хотел проверить, как он действует?

— Или хотел, чтобы критик забыл то, что он видел или знал, — я провела пальцем по странице. — Здесь есть пометка: «Дозировка для полного эффекта — одна ложка». Мы нашли её в его бокале? Нет, мы знаем, что яд был в торте. Но кто-то добавил эту дозу именно в ту порцию, которую он съел.

Мы переглянулись. Марсель, который до этого тихо сидел у двери, вдруг насторожился и начал принюхиваться к полу. Он подошёл к столу, где стояла открытая книга, и начал скрести лапой по её странице, словно пытаясь указать на что-то. Я наклонилась и увидела, что под книгой лежит ещё один лист — на этот раз с рецептом, написанным от руки.

— «Птичье молоко по рецепту Манефы Вороновой», — прочитала я и замерла. — Это мой рецепт. Но он изменён. Здесь вместо ванили добавлен какой-то экстракт. И написано: «для теста». А внизу приписка: «секретный ингредиент — экстракт ферментированных дрожжей с добавлением...»

Я не успела дочитать — сзади раздался скрип половицы. Мы с Леркой обернулись и увидели фигуру в длинном плаще, которая уже была у двери и стремительно исчезала в коридоре.

— Стой! — крикнула Лерка и рванула следом, но я схватила её за руку.

— Не надо. Он слишком быстро уходит, и мы не знаем, есть ли у него оружие. Сначала нужно вызвать полицию и снять отпечатки с этой книги.

Через час птицефабрика была оцеплена. Следователь, худощавый мужчина с проницательными глазами, выслушал наш рассказ, а потом долго изучал рецепт, лежавший на столе. Он заметил ту же странную пометку, что и я: «секретный ингредиент — экстракт ферментированных дрожжей с добавлением бледной поганки».

— Бледная поганка? — переспросила Лерка, когда мы вышли из цеха. — Это же ядовитый гриб! Но его добавляют в очень малых дозах, и он даёт странный эффект.

— Именно, — я кивнула. — Если добавить его в суфле, он не убивает, но действует на память. А если смешать с тем ядом, что нашли в крови критика, получается то самое «улучшитель» из рецепта.

Мы вернулись домой, когда уже стемнело. Я села за стол и снова перечитала записку, которую нашёл Марсель. Слова: «Ты думаешь, что твой торт — лучший? Ты ошибаешься» — теперь звучали иначе. Это не была просто угроза. Это было предупреждение о том, что кто-то знал о секретном ингредиенте раньше, чем я.

На следующее утро, когда я стояла у плиты и месила тесто для новых круассанов (по утрам я всегда делала что-то привычное, чтобы не сойти с ума от тревоги), в дверь позвонили. На пороге стоял наш участковый Сидорчук, а за ним — пожилой мужчина в потёртом пальто, с седой щетиной и глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Это был бывший сотрудник птицефабрики, который согласился поговорить.

— Звали меня Кузьмич, — сказал он, проходя в дом и садясь на табурет. — Работал я на той фабрике лет сорок назад. Тогда там и кур растили, и яйца собирали. А потом, в девяностые, директор решил, что выгоднее делать «добавки» для еды. Я ушёл, но кое-что запомнил. Тот рецепт, что вы нашли, — он старый. Его ещё мой начальник придумал. Говорил, что одна ложка этого экстракта — и человек становится послушным. А если переборщить — память отшибет начисто.

— Вы знаете, кто мог использовать его сейчас? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает предчувствие.

Кузьмич помялся, потом достал из кармана помятую фотографию. На ней был изображён молодой парень в белом халате на фоне птицефабрики.

— Это мой сын. Он тоже работал там, пока фабрику не закрыли. А потом его заметил один известный шеф-повар, который хотел использовать «улучшитель» в своих рецептах. Говорил, что хочет «сделать еду волшебной». Мой сын согласился. И пропал. Я его не видел уже пять лет.

Я взяла фотографию и посмотрела на парня. В его глазах был тот же огонёк, что и у меня, когда я впервые открыла дневник Марфы. Что-то подсказывало мне: мы на верном пути. Теперь надо было найти этого сына и узнать, кто стоит за всей этой историей.

— Спасибо, Кузьмич, — сказала я, сжимая его руку. — Вы нам очень помогли.

Когда он ушёл, я подошла к окну. Марсель сидел на подоконнике и смотрел на закат. За окном таял последний снег, и на ветках уже набухали почки. Скоро весна, а у нас — новое расследование. И, как всегда, я знала одно: правда где-то рядом, и мы её обязательно найдём.

Когда за Кузьмичом закрылась дверь, я ещё долго стояла у окна, глядя на его сгорбленную фигуру, которая медленно удалялась по заснеженной тропинке. Марсель, спрыгнув с подоконника, подошёл ко мне и требовательно мяукнул — мол, хватит стоять столбом, пора действовать. Я погладила его и повернулась к Лерке, которая уже сидела за столом и строчила что-то в своём вечном блокноте.

— Сын Кузьмича, — сказала я, садясь напротив. — Он пропал пять лет назад, но его фотография есть у отца. Значит, он не скрывался так уж тщательно. Может быть, он до сих пор в нашем городе или в окрестностях. И если он был тем, кто работал над «улучшителем», то он может знать, кто заказал отравление Геннадия Палыча.

— Или он сам его и заказал, — Лерка подняла на меня глаза. — Мы не знаем, на чьей он стороне. Но Кузьмич дал нам его имя и последнее известное место работы. Его сына зовут Андрей. Андрей Кузьмич. Он работал на нескольких кулинарных производствах, а потом пропал.

— Где он работал последний раз? — спросила я.

— В частной лаборатории при одной из кулинарных школ, — Лерка заглянула в свои записи. — Та самая школа, о которой говорят, что у них самые инновационные рецепты. «Школа гастрономического будущего» называется. Я слышала о ней. Там учат не просто готовить, а создавать «технологичную еду». И её основатель — бывший партнёр Геннадия Палыча. Они вместе начинали, потом рассорились. Говорят, критик разнёс его ресторан в пух и прах, и тот закрылся.

Я почувствовала, как внутри закипает предчувствие. Конкуренция, старые обиды, секретные рецепты, яды, маскирующиеся под «улучшители вкуса». Всё это пахло не просто кулинарной интригой, а настоящим криминалом.

— Мы должны попасть в эту школу, — сказала я. — Но просто так нас туда не пустят. Нужен предлог.

— Я уже придумала! — Лерка просияла. — Ты выступишь там как приглашённый кондитер с мастер-классом. У тебя же теперь репутация, после того как ты раскрыла столько дел. Они не откажут. А я пойду как твой ассистент. И мы пронюхаем, что там с этой лабораторией.

Я усмехнулась. Лерка умела находить выход даже в самых безнадёжных ситуациях. Но прежде чем действовать, я решила заехать в больницу — проведать Геннадия Палыча. Может быть, он что-то вспомнил, или врачи сообщили что-то новое.

Аркадий, который как раз вернулся из участка, вызвался отвезти меня. По дороге он был молчалив, но я чувствовала его поддержку. Он знал, что я справлюсь, и не мешал мне действовать.

В больнице нас встретил лечащий врач, пожилой невролог с усталыми глазами. Он сообщил, что состояние критика стабильное, но память пока не возвращается. Однако есть одна странность: когда ему показали фотографию моего торта, его лицо исказила гримаса ужаса.

— Он явно что-то помнит, но это воспоминание связано со страхом, — сказал врач. — Возможно, оно и стало причиной блокировки памяти.

Я взяла себя в руки и попросила разрешения поговорить с Геннадием Палычем. Меня проводили в палату. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и его глаза казались пустыми, как у ребёнка, который не понимает, где он и что с ним происходит.

— Здравствуйте, Геннадий Палыч, — тихо сказала я, садясь на стул рядом. — Я Манефа Воронова. Я испекла тот торт, который вы пробовали. Я не знаю, кто добавил яд, но я хочу вам помочь.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула искра — не узнавания, а скорее любопытства.

— Торт... — прошептал он. — Птичье молоко... Там был кто-то в белом... Он говорил, что я должен забыть.

— Кто в белом? — я подалась вперёд. — Вы помните его лицо?

Но он снова уставился в потолок, и искра погасла. Врач сказал, что это был единственный проблеск за всё время.

Когда я вышла из больницы, мне стало ясно: кто-то в белом — возможно, тот же человек, которого мы видели на птицефабрике, — угрожал критику. И теперь, когда Геннадий Палыч потерял память, этот кто-то чувствует себя в безопасности. Но он не учёл одного: мы не остановимся.

Вечером мы с Леркой и Аркадием сидели на кухне и строили планы. Я позвонила в «Школу гастрономического будущего» и, представившись известным кондитером, попросила разрешения провести мастер-класс. Директор, женщина с приторно-сладким голосом, согласилась с удивительной лёгкостью. Слишком уж легко, подумала я. Это могло быть ловушкой.

Но отступать было некуда. Я взяла Марселя на руки и сказала:

— Завтра мы идём в разведку. Ты, хвостатый, будешь моим главным детективом.

Кот в ответ лишь приоткрыл один глаз и зевнул, но я знала: он понимает. И он будет рядом. Как всегда.

За окном падал снег, а я смотрела на фотографию Андрея Кузьмича, которую дал мне его отец. В его глазах был вызов. И я чувствовала, что мы встретимся с ним раньше, чем я думаю.

Глава 2. Критик без памяти

Утро после моего визита в больницу выдалось хмурым и сырым. Над «Шале-Петушками» нависли низкие тучи, а мелкий снег, который ещё вчера казался почти весенним, вдруг превратился в противную колючую крупу. Я стояла у кухонного окна, прижимая к груди чашку с остывшим чаем, и смотрела, как редкие прохожие торопливо укутываются в воротники пальто. Марсель, вопреки обыкновению, не сидел на подоконнике, а устроился у моих ног и время от времени поднимал голову, словно проверяя, не передумала ли я начинать этот день.

А начинать его нужно было с того, что я собиралась сделать. Вчерашний разговор с Геннадием Палычем не давал мне покоя. «Там был кто-то в белом... Он говорил, что я должен забыть», — эти слова звучали в моей голове как заевшая пластинка. Кто-то в белом. Не врач, не медбрат — он бы сказал «доктор». Значит, это был кто-то, кого он ассоциировал с лабораторией или кухней. И этот кто-то хотел, чтобы критик замолчал навсегда.

Лерка ворвалась на кухню без стука, с чашкой кофе в одной руке и своим блокнотом в другой. Она была одета в свой «боевой» костюм — джинсы, кроссовки и тёмную куртку, — и я поняла, что она настроена решительно.

— Я всё проверила, — объявила она, плюхаясь на табуретку. — Та самая «Школа гастрономического будущего» существует уже пять лет. Основатель — некий Глеб Сергеевич Тартаренко. Бывший шеф-повар, потом ресторатор, потом создатель сети кулинарных студий. Говорят, он учился в Европе и привёз оттуда какие-то «передовые методики». А ещё он был партнёром Геннадия Палыча. Они вместе открывали первый ресторан, но потом разругались. Тартаренко обвинял критика в том, что тот «убил его детище» своей разгромной рецензией.

— И тот самый ученик, о котором говорил Кузьмич? — спросила я, ставя чашку на стол.

— Андрей Кузьмич действительно работал в этой школе, — Лерка заглянула в блокнот. — Я нашла его в списке сотрудников за прошлый год. Но потом он оттуда ушёл. Или его уволили. Точных данных нет. Но директор школы, та самая женщина с приторным голосом, которая согласилась на твой мастер-класс, — её зовут Лариса Петровна. Она была ассистенткой Тартаренко и, по слухам, вела все его «секретные проекты».

Я почувствовала, как внутри закипает предвкушение. Школа, лаборатория, бывший партнёр критика, пропавший ученик и таинственный «человек в белом» — всё это сплеталось в тугой узел, который нам предстояло распутать.

— Сегодня в три часа у меня мастер-класс, — сказала я, взглянув на часы. — Нам нужно быть там за час до начала, чтобы осмотреться.

— Я уже придумала легенду! — Лерка подпрыгнула на табуретке, едва не опрокинув свою чашку. — Ты — знаменитый кондитер, который хочет поделиться опытом. Я — твой ассистент и одновременно директор по связям с общественностью, которая будет фотографировать процесс для «кулинарного блога». А Марсель... — она замялась, глядя на кота, — он будет нашим тайным агентом. Только его никто не должен видеть.

Марсель, услышав своё имя, приоткрыл один глаз и демонстративно зевнул, давая понять, что он не против роли тайного агента, но только при условии, что ему будут выдавать двойную порцию сливок.

Через два часа мы уже стояли у дверей «Школы гастрономического будущего». Это был новенький трёхэтажный особняк в центре города, с вывеской, выполненной в стиле «техно-эко» — зелёные буквы на белом фоне, изображающие молекулы и листья одновременно. В холле нас встретила сама Лариса Петровна — женщина лет пятидесяти, с идеальной укладкой, дорогим костюмом и улыбкой, которая, казалось, была нарисована на её лице акварелью: слишком яркая, слишком ровная, чтобы быть настоящей.

— Манефа Воронова! — воскликнула она, протягивая мне руку для рукопожатия, которое было таким же идеально рассчитанным, как и её улыбка. — Мы так рады, что вы согласились! Ваш мастер-класс — это честь для нашей школы. Я слышала, что вы печёте «Кекс правды» и другие чудесные десерты. Надеюсь, вы поделитесь с нами каким-нибудь секретом.

— С удовольствием, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я покажу, как готовить «Птичье молоко» в моей интерпретации. Но сначала мне бы хотелось осмотреть вашу кухню и оборудование. Вы не против?

— Конечно! — она взмахнула рукой, приглашая нас следовать за ней. — Наша кухня — гордость школы. Здесь всё оборудовано по последнему слову техники. Мы используем только инновационные методы: вакуумную готовку, жидкий азот, ферментацию под контролем температуры. Если хотите, я покажу вам лабораторию, где мы тестируем новые рецепты.

Лаборатория! Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, но сохранила невозмутимое выражение лица. Мы прошли через несколько коридоров, и Лариса Петровна открыла дверь, за которой оказалось помещение, напоминавшее скорее химическую лабораторию, чем кулинарный цех. Колбы, пробирки, вакуумные насосы, дегидраторы — и всё это сверкало хромом и стеклом, отражая свет стерильно-белых ламп.

— У вас впечатляющее оснащение, — заметила Лерка, уже начавшая щёлкать фотоаппаратом. — Это всё для разработки новых рецептов?

— В том числе, — Лариса Петровна улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень. — А это наш главный специалист по разработке, — она кивнула в сторону человека, который стоял у дальнего стола, спиной к нам, и что-то смешивал в колбе.

Он обернулся, и я замерла. Передо мной стоял тот самый молодой человек с фотографии, которую дал мне Кузьмич. Андрей Кузьмич. Он выглядел старше, с более резкими чертами лица и усталыми глазами. Увидев меня, он побледнел, и колба в его руках дрогнула.

— Андрей, — сказала Лариса Петровна, — это Манефа Воронова, известный кондитер. Она проведёт у нас мастер-класс. Манефа, это наш технолог-разработчик. Он отвечает за «изюминку» наших рецептов.

Андрей молчал, глядя на меня. В его глазах я увидела смесь страха и гнева. Он узнал меня. Или, по крайней мере, знал, кто я.

— Рада познакомиться, — сказала я, протягивая ему руку. Он пожал её коротко и снова повернулся к своему столу, давая понять, что разговор не состоится.

Мастер-класс прошёл как в тумане. Я показывала, как взбивать белки для суфле, как растапливать шоколад, как собирать торт, но мои мысли были заняты другим. Андрей Кузьмич исчез, как только началось занятие, и я видела только его спину, скрывающуюся за дверью лаборатории. Лариса Петровна сидела в первом ряду и делала вид, что внимательно записывает все мои советы, но её взгляд всё время скользил в сторону телефона, словно она ждала важного сообщения.

Когда мастер-класс закончился и участники начали расходиться, Лерка подошла ко мне и шепнула:

— Я пронюхала, что лаборатория на втором этаже. Там есть кабинет Тартаренко. И Андрей туда направился.

— Тогда нам нужно туда, — сказала я. — Но как?

— Я отвлеку Ларису Петровну, — Лерка уже достала свой вечный перцовый баллончик, хотя вряд ли собиралась им пользоваться. — Скажу, что у меня проблема с камерой и мне нужна её помощь. А ты быстро поднимешься на второй этаж.

План сработал. Лерка, изображая панику, утащила Ларису Петровну в коридор, а я юркнула на лестницу. Второй этаж встретил меня тишиной и запахом каких-то химических реактивов. Я прошла по коридору и остановилась у двери с табличкой «Кабинет директора. Г.С. Тартаренко». Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились голоса.

— Я не хочу больше этим заниматься! — услышала я голос Андрея. — Это вы меня втянули! Вы сказали, что это просто «улучшитель», что это безвредно!

— Андрюша, — раздался в ответ спокойный, вкрадчивый голос, который, судя по всему, принадлежал самому Тартаренко. — Мы же обсуждали это. Без нашего «секретного ингредиента» наша школа не будет конкурентоспособной. Ты сам видел, как люди хотят «волшебной еды». Ты помогал мне создавать её. Теперь поздно отступать.

— Но этот критик! — голос Андрея дрогнул. — Он же чуть не умер!

— Он выжил, — голос Тартаренко стал холодным. — И он ничего не помнит. Это идеальный результат. Ты сделал свою работу. А теперь иди и успокойся. И, пожалуйста, не делай глупостей перед нашей гостьей.

Я отступила от двери, но поскользнулась на гладком полу, и дверь чуть приоткрылась шире. Я замерла, но Андрей и Тартаренко не заметили меня — они были слишком заняты перепалкой. Я быстро прошла обратно к лестнице, спустилась на первый этаж и подошла к Лерке, которая уже закончила отвлекать Ларису Петровну.