Магистерия: История сложных и противоречивых отношений науки и религии

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Выражаем благодарность за помощь при подготовке перевода Людмиле Калинцевой

Редактор: Юлия Самуленок

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Василенко

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Редькина, Марина Угальская

Верстка: Кирилл Свищёв

Адаптация оригинальной обложки: Денис Изотов

© Nicholas Spencer, 2023

This edition published by arrangement with PEW Literary Agency Limited and Synopsis Literary Agency

© Александра Финогенова, Павел Миронов, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Книга посвящается Джону Хедли Бруку, эталону учености, эрудиции, щедрости и дружбы

Опасно показывать человеку бездну его ничтожества, не показывая ему в то же время величия его достоинства. Опасно также открывать ему его величие, не указывая на его низость. Но еще опаснее оставлять его в неведении о том и другом.

Введение

Происхождение зверя

Три жаркие дискуссии. Три блестящие реплики.

Рим, 22 июня 1633 г. 69-летнего мужчину принуждают опуститься на колени перед собранием религиозных судей. После многомесячных допросов он выглядит измученным и сломленным. В одной руке он держит зажженную свечу, а в другой – тщательно выверенный текст. В нем – опровержение труда всей его жизни. Он обязан «отречься» от научной теории, распространению которой посвятил 30 лет и в истинности которой был убежден, и предать ее «презрению и проклятию». Отказ подчиниться приведет к тому, что его будут пытать. Он нехотя зачитывает полный текст, с трудом поднимается с колен и еле слышно бормочет: «Eppur si muove». «И все-таки она вертится».

Оксфорд, 30 июня 1860 г. Почти 800 человек теснятся во вместительной, но душной аудитории. После утомительной лекции они с нетерпением ждут увлекательной дискуссии между двумя выдающимися учеными, посвященной актуальной научной теории. Их ожидания оправдаются. После вступительного слова один из выступающих, представитель официальной церкви, язвительно спрашивает оппонента, предпочел бы он иметь предков-обезьян со стороны бабки или со стороны деда. Тот же, пламенный ученый, нисколько не смущенный покровительственным тоном клирика, шепотом обращается к другу: «Господь предал его в руки мои» – и затем отвечает, что предпочел бы вести свой род скорее от обезьяны, чем от епископа. Одна часть толпы в ярости, другая ликует. Какая-то дама падает в обморок.

Дейтон, штат Теннесси, 20 июля 1925 г. Перед зданием суда собралось около 3000 человек. Вся страна следит за процессом по радио, миллионы прочтут о его ходе в завтрашних газетах. Все наблюдают за интеллектуальной игрой в кошки-мышки, которая разворачивается на временном помосте, построенном на лужайке перед судом. Один из оппонентов, 65-летний знаменитый на всю страну политик, отвечает на вопросы о Библии. Точнее, он пытается. Второй, 68-летний известный адвокат, кажется, вот-вот настигнет добычу. «Вы верите в правдивость истории о Ноевом ковчеге?» – «Да, сэр». – «Когда же был Потоп?» – «Я не решусь назвать точную дату». – «Около 4004 года до нашей эры?» – «Так все думают». – «Разве вы этого не знаете?» – «Я никогда не пытался ее вычислить». – «Но как вы думаете?» – «Я не думаю о вещах, о которых не думаю». И убийственный выпад: «А думаете ли вы о вещах, о которых думаете?» Все собравшиеся, вся страна взрывается от хохота, а политик на помосте плавится от жары и унижения.

Суд над Галилеем, дебаты Гексли и Уилберфорса и «обезьяний» процесс Скоупса уже давно превратились в мифы, став знаковыми примерами в нескончаемой войне религии против науки. Вначале религия победила, но лишь принудив величайшего ученого эпохи отрицать истину о том, что Земля вращается вокруг Солнца; отсюда и знаменитая финальная реплика Галилея. Почти 250 лет спустя религия, более не способная угрожать пытками, прибегает к осмеянию, но встречает достойного противника в лице биолога Томаса Гексли, который с блеском защищает новую теорию эволюции Дарвина перед невежественным и надменным епископом Сэмюэлем Уилберфорсом. И наконец, на американском Юге, уже явно занимая оборонительную позицию, религия подвергается публичному унижению на глазах огромной аудитории и ретируется, израненная и покрытая синяками, хотя и клянется отомстить. На подобных фактах и основывается популярное представление о враждебности и конфликте, очевидном торжестве и унизительном поражении.

Увы, как слишком часто случается в истории, истина гораздо сложнее и противоречивее, чем мифы. Ни отдельные споры, ни рожденный в них центральный нарратив не сводятся к идеям, которые закрепились в общественном сознании. Как мы увидим дальше, вернувшись к этим жарким дискуссиям в частях II, III и IV нашей книги, причины их возникновения и события, которые к ним привели, не имеют практически ничего общего с их мифологическим объяснением.

Галилей не произносил фразы: «И все-таки она вертится». Гексли не говорил (дословно), будто скорее предпочел бы вести свой род от обезьяны, чем от епископа. И хотя Дарроу действительно спросил Брайана, думает ли тот о вещах, о которых думает, процесс Скоупса затрагивал не только тему эволюции. Иными словами, в истории о каждой из этих знаменитых баталий скрываются внутренние аспекты. Единая стройная интерпретация, которую нам внушали, при близком рассмотрении представляет собой хаотичное переплетение взаимосвязанных баек. Не существует никакой единой и уже тем более единственной «истории науки и религии».

Единая история возникла у нас главным образом благодаря интеллектуальному климату конца XIX в., а особенно благодаря человеку, ответом на чью публичную лекцию была, предположительно, полемика Уилберфорса и Гексли.

Джон Уильям Дрейпер, выдающийся американский химик, считал себя также историком-интеллектуалом. Он родился в семье новообращенного методиста и в двадцатилетнем возрасте покинул Британию, оставшись верным взглядам своего отца на католицизм. Достигнув успеха на научном поприще, он обратился к писательству. Его книга «История конфликта между религией и наукой», вышедшая в 1874 г., упрощенно описывает развитие двух по умолчанию четко определенных и самоочевидных систем как жесточайшее противостояние. Фактически Дрейпер сосредотачивает внимание на католической церкви – его критика почти не затрагивает протестантизм, православие и ислам, – что нашло мощный отклик у его многочисленной протестантской аудитории, большая часть которой была обеспокоена авторитарностью Ватикана. Книга Дрейпера, вкупе с другим солидным полемическим трудом авторства Эндрю Диксона Уайта и безграничной энергией издателя Эдварда Юманса, позволила донести сагу о войне между наукой и религией до беспрецедентно широкой аудитории и внедрить этот нарратив в беспокойные умы протестантов.

Теоретическое изучение истории науки в то время находилось еще в зачаточном состоянии, и лишь ученые следующих поколений обратились к «истории конфликта», о котором писали Дрейпер и Уайт. В важной монографии молодого социолога Роберта Мёртона, вышедшей в 1938 г., утверждалось, что пуританство внесло неоспоримо важный вклад в рождение современной науки, но обсуждение этой темы развернется в полную силу лишь спустя полвека. С конца 1980-х гг. все больше историков (и социологов)[1] оспаривают постулат о том, что существует единственная общепринятая модель долгой истории науки и религии, не говоря уже о жестоком противостоянии между ними. Реальность оказалась куда более запутанной и интересной.

Отчасти это произошло благодаря ежедневному и успешному развитию исследовательской работы. Отчасти – благодаря тому, что историки вышли за пределы прежде неоспоримых тезисов. Но отчасти и благодаря новейшим открытиям, ряд которых оказался воистину революционным[2]. В 2018 г. Сальваторе Ричано, аспирант Бергамского университета, изучавший архивы Королевского общества, обнаружил оригинал крайне важного, но, очевидно, утерянного письма, которое Галилей написал во время первого столкновения с папским престолом в 1615–1616 гг., но позже изъял и отредактировал.

Приблизительно в то же время один дотошный американский исследователь нашел ранее неизвестное и чрезвычайно подробное изложение дискуссии между Гексли и Уилберфорсом, напечатанное в Oxford Chronicle and Berks and Bucks Gazette. До этого момента о знаменитом споре было известно лишь из кратких отзывов в прессе и упоминаний в письмах, так что, в сущности, никто не знал, какие именно слова говорили друг другу оппоненты и какова была реакция публики. Новый источник наконец избавил нас от неопределенности.

Подобные научные исследования и недавние открытия поставили под сомнение множество мифов, которые прежде воспринимались как реальные факты. Например, наука в христианском мире была гораздо многограннее, чем казалось большинству, и термин «средневековая наука» вовсе не содержит противоречий[3]. Николай Коперник и помыслить не мог, что его учение является угрозой религии. Самые высокопоставленные церковные иерархи изначально не имели ничего против гелиоцентризма. Почти никто не считал, что отказ Коперника от геоцентрической системы мира унижает человека или лишает его достоинства, как позднее заявлял Фрейд. Джордано Бруно стал мучеником не из-за своих научных изысканий. Да и процесс Галилея был больше связан с Аристотелем, угрозой протестантизма и испорченными отношениями с папой Урбаном, а не с гелиоцентризмом. Католическая наука продолжила существовать после Галилея. Ранние научные сообщества, такие как Лондонское королевское общество, не были антирелигиозными. Ньютон написал гораздо больше теологических трудов, чем научных, и считал их более важными, при этом наука для него не отрицала Бога во Вселенной (в этом аспекте он был не вполне ньютонианцем). Эпоха Просвещения – по крайней мере за пределами Франции – была периодом наивысшей гармонии между наукой и религией. Значительная часть ранних изысканий в области геологии осуществлялась служителями церкви, большинство из которых умудрялись без особых душевных мук примирять вновь полученные знания об истории Земли с верой. Дарвин утратил веру не благодаря теории эволюции – по крайней мере не исключительно по этой причине – и до конца жизни отрицал, что эволюция несовместима с теизмом. Дискуссия Гексли и Уилберфорса была не о противостоянии науки и религии или даже конкретнее – не о противостоянии эволюции и акта творения. Процесс над Скоупсом касался в той же мере евгеники, что и эволюции. И так далее и тому подобное. Факты о науке, известные каждому, оказались вовсе не фактами.

Развенчание мифов – полезное, а порой и увлекательное занятие, однако все равно способно закрепить в сознании негативные впечатления. Религия влияла на науку вовсе не столь разрушительно, как нас убеждали. Аллилуйя! Возрадуйтесь! На самом деле на протяжении большей части истории религия не только не находилась «в состоянии войны» с наукой, но и активно ее поддерживала и старалась легитимизировать, сохранять, стимулировать и развивать научные идеи и разработки.

И еще несколько примеров. «Золотой век» исламской науки между VIII и XII вв. действительно существовал, и, хотя некоторые исследователи продолжают утверждать, что мусульмане переняли достижения греческой мысли, неоспорим тот факт, что исламские ученые внесли собственный значительный вклад в классическое наследие.

Несколько веков спустя, во время первого великого научного расцвета в средневековой Европе, еще до всплеска аристотелианизма в XIII в., возникла небольшая группа ученых-христиан, называвших себя физиками и развивавших концепцию природы как рационально устроенной, устойчивой, количественно измеримой, постижимой и поддающейся анализу при помощи скептицизма и методологического натурализма системы.

Древняя метафора двух книг Бога – Писания и природы; Его Слова и Его Деяний – создала убедительный аргумент в пользу изучения последней. «Наука» была одобрена теологами и даже стала теологически предписанной деятельностью.

Развитие экспериментального метода в начале XVII в., в частности вклад Фрэнсиса Бэкона в ранний этап науки, было тесно связано с протестантским пониманием грехопадения человечества, согласно которому наряду с нравственными и духовными был нанесен ущерб и когнитивным способностям человека. В результате чего от него не ожидалось, что он найдет путь к истине с помощью мышления, но будет вынужден искать на ощупь, пробовать, переживать на опыте и экспериментировать, чтобы найти таковой.

В ранние годы «современной», привычной для нас науки, когда она обещала столь много, а достигла столь малого, люди жили под защитой теологии.

Существует масса других примеров, рассыпанных по нашей книге, но приведенные пять доказывают, что религия, особенно в эпоху становления науки, выполняла роль ее акушерки. Долгое время отношения между наукой и религией не только не представляли собой безжалостное противостояние, но также отличались взаимовыгодным сотрудничеством.

Да, долгое время, но, следует уточнить, так было не всегда. Не стоит опровергать один упрощенный и недоказуемый нарратив – о постоянном противостоянии, – только чтобы заменить его другим, столь же упрощенным и недоказуемым, – о постоянном согласии.

Итак, последний ряд примеров. Исламская наука после XIII в. действительно постепенно угасала, и произошло это частично по теологическим причинам. Церковь запретила учение Аристотеля в Париже в 1277 г., так как оно было сочтено угрозой теологии. В XVI в. протестанты буквально сопоставили книгу Иисуса Навина с теорией гелиоцентризма Коперника и нашли последнюю несостоятельной. Католическая церковь и впрямь угрожала Галилею пытками, запрещала его книги и не допускала идеи гелиоцентризма на протяжении двух веков. В частности, во Франции церковь старалась всячески подавлять развитие биологии, опасаясь, что ученые подорвут постулат о божественном происхождении жизни. В XIX в. многие считали геологию занятием, противоречащим Библии. Дарвина многократно подвергали нападкам его христианские оппоненты, включая служителей церкви. Дебаты Гексли-Уилберфорса и процесс Скоупса не только касались теории эволюции, но и были вызваны ею. И по сей день миллионы протестантов отрицают дарвинизм, как и все больше мусульман. Что ни говори, не получается картины безмятежной гармонии.

Итак, ситуация неоднозначная. История отношений между наукой и религией не определяется прямым противостоянием. Но нет в ней и нерушимого согласия. Можно ли ее упорядочить? Прослеживаются ли некие замыслы среди хаоса событий?

Историки науки и религии неустанно пытаются их обнаружить или назвать. В научных кругах царит «комплексность»[4]. И все же в процессе создания этой книги выяснилось, что – при всей неоспоримой «комплексности» – истории науки и религии постоянно сходятся на двух пунктах. Находимся ли мы в классическом периоде средиземноморской цивилизации, Багдаде X в., Париже XIII в., Риме XVII в., Франции XVIII в., Оксфорде XIX в., России XX в. или Кремниевой долине XXI в., из общего шума неизменно выделяются две отчетливые темы.

Первая – это вопрос авторитетности. Кто имеет право высказываться о природе, космосе и реальности? Довольно долгое время по этому поводу существовало общее согласие, но, когда возникали конфликты между наукой и религией – споры между Отцами Церкви и философами Древнего мира, теологами-рационалистами и религиозными учеными в Аббасидском халифате, теологами и философами в средневековом Париже, бэконианцами и аристотеликами в ранний период современной науки, духовными натуралистами и учеными Викторианской эпохи, протестантами-креационистами и евгенистами-дарвинистами Юга США, – все они, как правило, сводились к этой проблеме. В огромной степени в «деле Галилея» эти авторитеты были впервые подвергнуты сомнению, когда он и другие ученые начали утверждать свое право судить об устройстве мира природы. То же можно сказать и о дебатах Гексли и Уилберфорса, суть которых состояла в свержении натурфилософов старой школы (таких как Уилберфорс) с их пьедестала учеными-профессионалами новой формации (такими как Гексли). Этот же вопрос стал ключевым и в процессе Скоупса, на котором Брайан, «великий простолюдин», обратился к вопросу о том, какой уровень авторитетности принадлежит народу. Вопрос авторитетности служил своего рода громоотводом при разногласиях – и особенно в совокупности со второй темой.

Тема эта – естество и статус человека. Снова и снова в этих спорах рождается концепция человека – наше физическое устройство, происхождение, назначение, величие и уникальность (или ее нехватка). Снова и снова, даже если дебаты ведутся вроде как о влиянии планет, строении человеческого тела, космическом порядке, законах природы, происхождении жизни, возрасте горных пород или развитии видов, на самом деле речь в них идет о природе человеческого зверя.

Если поразмыслить, это вполне понятно. Лишь самые дремучие люди – неважно, религиозные или нет – могут верить, что наука способна авторитетно ответить на вопрос о существовании Бога. Разумеется, она может обозначить конкретное направление: Бог Авраама, бог философов, бог, который скрывается либо представляет собой лишь изобретение тревожного человеческого разума. Но те, кто считает, что наука может точно рассуждать о вопросе Бога, смешивают физическое и метафизическое.

У человека иная природа. Его существование открыто для тщательного изучения, в отличие от существования Бога, и то, что мы думаем о человеке, глубоко влияет на наши мысли о божественном. Если люди – точнее, если они всего лишь безвольные жертвы звезд, или звери полевые, или человеческие машины, или разновидность приматов, или рабы своих желаний, или марионетки собственных генов, то это вовсе не те создания, которыми занимаются мировые религии. Большинство религий признают, что человек – существо материальное, то есть обладает физическими, животными, меняющимися генетическими параметрами, но утверждают, что он больше, чем такое существо. В нас есть и другое измерение: нравственное, духовное, или вечное, трансцендентное, божественное. На протяжении истории, когда наука объявляла человека материальным существом, одни религиозные мыслители пожимали плечами, другие приходили в ужас. Но когда она объявляла его всего лишь материальным существом, то ужасались уже все. В этом смысле запутанные вопросы науки и религии периодически совпадали, когда речь шла о природе человеческого зверя или, точнее, о его природах, потому что на кону стояло не столько то, как мы понимаем самих себя, но скорее то, возможны ли разные варианты восприятия.

Что или кто такой человек – и за кем или чем последнее слово? Эти два вопроса переплетаются в истории науки и религии, словно русла двух рек в долине. Не каждая особенность ландшафта является результатом их течения. Временами наука и религия действительно представляли собой интерпретацию эмпирического опыта и чтение священных текстов соответственно. «Иногда сигара – это просто сигара». Более того, даже когда две эти реки – человек и авторитет – оказывались в центре внимания, они не всегда рассматривались как равнозначно важные. Долгое время до обретения наукой и религией подобия современной формы – скажем, до начала XVII в. – вопрос авторитетности стоял куда более остро, возможно потому, что немногие тогда могли вообразить, что наука, или натурфилософия, может бросить тень сомнения на духовную идентичность человека. Позже вопрос авторитетности оставался актуальным, но все большую значимость приобретала природа (или природы) человеческого зверя.

Две наши реки в конце концов слились в конце XIX в. – когда наука превратилась в профессиональное занятие, а Дарвин представил историю эволюции – и тогда же, что вовсе не случайно, возник и нарратив о состоянии войны. Но с тех пор, даже когда наука обрела профессиональный статус и авторитет, ее способность заново описать человека и переизобрести общество и саму планету означала, что в Теннесси ли, Вене, Москве, Арканзасе или Кремниевой долине наука и религия по-прежнему ведут живейшую дискуссию о человеческих существах, о нашей природе и нашем будущем.

Итак, повторим: история науки и религии многообразна, она чрезвычайно запутанна и было бы заблуждением укладывать Гипатию Александрийскую, Мухаммада ибн Мусу аль-Хорезми, Маймонида, Аделарда Батского, Роберта Гроссетеста, Николая Коперника, Галилея, Бэкона, Маргарет Кавендиш, Бойля, Ньютона, де Ламетри, Дэвида Хартли, Уильяма Бакленда, Дарвина, Рифаа ат-Тахтави, Диксона и Уайта, Фарадея и Максвелла, Дженнингса и Брайана, Эйнштейна и Дирака, Фрейда, Фрезера и Эванс-Причарда, Юрия Гагарина и Джона Гленна, Джорджа Прайса и Ричарда Докинза, Алана Тьюринга и Рэя Курцвейла в единый однозначный и ясный нарратив. Необходимо видеть историю науки и религии во всей ее неоднородности и сложности.

Но остается два общих вопроса: о том, кто мы такие и за кем решающее слово. И если рассмотрение истории науки и религии еще можно представить без внимания к ним, то понять без них картину мира и основной тезис нашей книги никак нельзя.

Первая часть «Магистерии» рассказывает историю науки и религии с античных времен до 1600 г. (но не до популярной даты «рождения науки» в 1543 г.). Она охватывает период, когда все поклонялись Богу (богам) и лишь немногие образованные люди изучали мир очень подробно и с разных сторон, но когда ни наука, ни религия еще даже не приблизились к своей нынешней форме. Начинаясь в классическом мире, их история перемещается в исламские Багдад и Испанию, затем на территорию Северной Африки и средневекового европейского иудаизма, в христианские страны и наконец добирается до очень медленного распространения идей Коперника в сознании (во многом все еще средневековом) людей XVI в. В течение этого времени моменты напряжения сменялись продолжительными периодами гармонии, хотя, поскольку тогда ни наука, ни религия не были похожи на то, что мы понимаем под ними сегодня, все рассуждения о науке и религии балансируют на грани хронологической ошибки.

Далее, в частях II и III, ареал исследования сужается до Западной Европы, где и зародилась наука в привычном для нас виде. В части II под названием «Генезис» мы рассматриваем период XVII и XVIII вв., когда начала развиваться современная наука, и показываем, как европейская религия помогла зарождению, формированию и развитию новой философии. В части III («Исход») исследуется XIX в. и рассказывается, как наука отделялась от своего предка, религии, иногда по родительскому благословению, а порой в результате борьбы за свою независимость. В эту эпоху и возник миф о противостоянии – и подчас для этого были основания. Будучи зажаты между критическим пересмотром священных текстов и ощутимой утратой интеллектуального авторитета, многие верующие гневно обрушились на заявления новой науки об устройстве мира. Но в то же время это была эпоха, когда такая реакция была вполне обоснованна, поскольку некоторые ученые, уверенные в своей способности понять и улучшить человеческую природу и общество и жившие в империях, которые стремились ровно к тому же, явно злоупотребляли своим авторитетом.

В части IV географическая перспектива вновь расширяется, и повествование продолжается приблизительно от рубежа ХХ в. до настоящего времени, охватывая период, когда большинство (хотя и не все) дискуссии об авторитетности были улажены, а наука и религия вступали в разносторонние и незавершенные – порой взаимовыгодные, а порой неуправляемые – диалоги. Пусть антропологи исследовали глубины прошлого, фрейдисты – глубины подсознания, а советские космонавты – глубины космоса, религия и наука казались неразрывно связанными, и эта связь как будто становилась все прочнее, пока биологи-эволюционисты утверждали, что люди, по сути, лишь набор генов, нейробиологи – что они лишь мозговая активность, а техноутописты Кремниевой долины – что они лишь алгоритмы. Мы прокладываем свой путь в потрясающий новый век, с нетерпением ожидая прихода новых роботов-повелителей, в то время как наука и религия, совместная история которых насчитывает тысячелетия, переплетаются друг с другом теснее, чем когда-либо раньше.