Под другими звёздами

— Подожди... — тихо сказала она, откладывая прялку. — Я тебе... что, не нужна?

В комнате снова воцарилась тишина, и только часы неумолимо отсчитывали секунды. Я собрался с мыслями, подбирая слова, которые не ранят.

— Понимаешь, Вика... — начал я, и она вздрогнула от этого непривычного, чужого имени. Я тут же понял свою ошибку. — Я привёз тебя тогда из степи не ради приданого. Я о нём ничего не знал. Я сделал это, чтобы спасти тебя. Чтобы ты не заболела и не умерла. Я даже не думал, что твои родственники поймут всё... так. Но, даже если бы я знал наперёд... я всё равно ни от чего бы не отказался. Всё равно бы тебя спас. Конечно же, спас бы. Пусть даже ради этого... — я сглотнул, — мне пришлось бы провести с тобой всю жизнь.

Она слушала, затаив дыхание. Самое трудное было впереди.

— Проблема в другом. Ты жила в степи и не совсем понимаешь наших законов. У вас за юношу и девушку решают родители и старейшины. У нас же... — я запнулся, — у нас молодые люди выбирают друг друга сами. И делают это... позже. Обычно, когда им исполняется восемнадцать. Здесь, в Тёплой Сибири, иногда можно и в пятнадцать... но раньше — нельзя. Это запрещено.

Она смотрела на меня с немым недоверием. В её глазах читалась не детская обида, а глубокая, взрослая растерянность от краха всего её мира.

— Я... какая-то не такая? — прошептала она. — Неправильно одеваюсь? Я могу попросить маму Ирину сшить мне платье, как у неё. Сделать такую же причёску. Или... — её голос дрогнул, и по смуглым щекам покатились первые слёзы, — я так и знала... я рыжая. И тебе это не нравится.

— Нет! — я сделал шаг к ней, но не посмел прикоснуться. — Успокойся. Дело не в этом. Ты просто... ещё маленькая. А я... не уверен, что я — именно тот человек, которого тебе предназначила судьба. Что именно меня ты должна полюбить. Понимаешь?

Она отрицательно замотала головой, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Она не понимала. И не могла понять.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как отступаю. — Давай тогда вернёмся к этому разговору... когда тебе исполнится пятнадцать. А мне — восемнадцать. А что делать с коровами... я ещё подумаю.

Она слабо, почти незаметно кивнула и, не сказав больше ни слова, ушла в свою комнату — то ли учить таблицу неправильных английских глаголов, то ли прясть шерсть, в которой была заключена вся её прежняя, понятная жизнь.

А решение со стадом нашлось на удивление быстро. На следующий день к нам пожаловал сам директор будущего Славноморского АПК. Угощая его чаем в нашей столовой, я выслушал его предложение.

— Андрей, — начал он, с наслаждением прихлёбывая горячий чай из моей кружки. — Слышал, у тебя есть коровы местной, скифской селекции. Это от них же вот эти жирные сливки?

— От них, Владимир Иванович, — подтвердил я и, к его немалому удивлению, рассказал всю историю злополучного «приданого», которая в итоге вызвала у него добродушный смех.

— Так, может, не продавать, а вступить в наше АПК своей долей? — предложил он. — Отдашь коров нам, мы будем использовать их для выведения новой, устойчивой породы... а ты будешь получать свой процент от прибыли. По-партнёрски.

Я, конечно же, согласился. И почувствовал, как с плеч упала если не гора, то очень большой и беспокойный камень. По крайней мере, с началом лета одна проблема решится сама собой. И, кто знает, может быть, к тому времени и другие тучи на моём небе понемногу рассеются.

Та вьюга оказалась последней, лебединой песней уходящей зимы. Солнце, набрав силу, принялось добросовестно растапливать снега, и вскоре Тёплая Сибирь, вздохнув полной грудью, начала освобождаться от белого плена. Первыми оголили каменистые бока южные склоны Самородных гор, а уж за ними, словно отступающее море, обнажилась болотистая равнина всего Перешейка.

А через неделю к нашему дому прискакал Аржан. Он был пионером — разведчиком, посланным своим родом вперёд, чтобы проведать летние пастбища: целы ли срубы-избушки, на своих ли местах коновязи, не случилось ли чего в их отсутствие.

Мы встретили его по старому русскому обычаю, который отец чтил неукоснительно: «Сначала накорми, напои, в баньке попарь, спать уложи, а уж потом расспрашивай». Выяснилось, что Аржан не только ничего не имел против бани, но и мгновенно сообразил, как орудовать берёзовым веником и сколько поддавать пару на раскалённую каменку. Удивился он лишь одному: пока он парился, его сестрёнка, Аяжэгобика, успела засунуть в волшебный ящик-автомат всю его походную одежду, пропахшую дымом костров и слякотью весенних дорог. Пришлось ему облачаться в мой спортивный костюм с громадными буквами RUSSIA и двуглавым орлом на груди, который, к нашему общему удивлению, пришёлся ему почти впору.

За ужином, уплетая за обе щеки мамин пирог с картошкой и мясом, он хранил молчание. И только потом, устроившись в гостиной, начал неспешно рассказывать. Новости, судя по помрачневшему лицу Аяжэгобики, были нерадостными. Он перечислял имена родичей, покинувших этот мир и навсегда оставшихся в кургане на зимовье. И причины их ухода были до того досадные и нелепые, что, будь в степи хоть капля нормальной медицины, ничего бы этого не случилось.

А ещё...

Аржан умолк, покопался в своей походной сумке и вытащил небольшой свёрток. Развернув его, он показал нам несколько засушенных, цепких веточек, усеянных острыми, как иглы дикобраза, колючками.

— Викэ, — произнёс он, и Аяжэгобика невольно вздрогнула, будто от щелчка. Позже она призналась, что терпеть не может, когда её называют русским именем Вика, отчасти и из-за этого проклятого растения.

Его взгляд, тёмный и серьёзный, был полон безмолвной просьбы, обращённой ко мне, как к последней надежде.

— Что это? — спросил я, поворачивая колючую веточку в пальцах.

— Проклятье нашего рода, — тихо ответила она, глядя на колючки с суеверным страхом. — Оно появилось после того, как наш дед вернулся из Каменных садов. Эти кусты... они словно железные. Очень колючие и живучие. Ими зарастают лучшие зимние пастбища. И ничего с ними поделать нельзя. Ни огнём, ни копытами. — Она перевела взгляд с колючек на меня, и в её зелёных глазах читалась безмолвная мольба, смешанная с надеждой. — Аржан просит, чтобы ты применил свои чары.

Я взял одну из веточек. Она была сухой и невзрачной, но её шипы были тверды, как сталь. Я посмотрел на Аржана, на его бородатое лицо, изъеденное ветрами и заботой о роде, потом на Аяжэгобику, в чьих глазах плескалась тоска по дому, который медленно погибает.

И в тот миг я понял, что нашёл новую, куда более важную и реальную цель, чем все дирижабли и карты мира. Здесь и сейчас, в этой уютной гостиной, пахнущей пирогами и степной пылью, решалась судьба целого народа. И противником был не злой колдун и не инопланетное чудовище, а всего лишь колючий кустарник по имени Викэ. Но иногда такие враги — самые страшные.

Утром я впервые сознательно пропустил уроки, убежав вместо школы на утренний «Метеор» до Славноморска. Некоторые дела не терпят отлагательств, и это было именно таким — неотложным и важнее любой школьной премудрости.

Андрей Михайлович Ефименко выслушал мой сбивчивый рассказ, не перебивая. Его внимательные, добрые глаза стали серьёзными, когда я передал ему засушенную веточку.

— Лиза! — он позвал лаборантку и, вручив ей образец, коротко бросил: — Самый подробный анализ. Морфология, биохимия, генетика. Всё, что можно выжать из этого образца. Приоритетная задача.

Затем он решительно махнул рукой:

— А теперь давайте взглянем на проблему с высоты. К картографам!

Мы прошли в соседний зал, где пахло свежей фотобумагой. Учёный попросил у дежурного папку с аэрофотоснимками юго-восточного побережья — те самые, что были сделаны с борта «Ту-95» во время его первых разведывательных полётов.

И картина, которая открывалась нам, была одновременно величественной и пугающей.

Вот стойбище, где зимовал род Саренек — крошечные точки юрт. А за ним... Сначала редкие тёмные пятна, будто плесень на каменной кладке земли. Затем они сливались в сплошной, зловещий ковёр. Беспощадный кустарник покрывал всё без разбора: и пригорки, и низины, и солнечные южные склоны, и холодные северные скаты, и даже одинокие островки на мелких речках. Казалось, какая-то тёмная, колючая лава выплеснулась из недр и застыла, поглощая пастбища.

— В устоявшейся, сбалансированной экосистеме, — голос Андрея Михайловича прозвучал глухо, — растения так себя не ведут. Они находят свою нишу и держатся в её рамках. Это... — он покачал головой, — это либо чудовищно агрессивный инвазивный вид. Вы говорите, его завезли? Или… — он сделал многозначительную паузу, и в воздухе повисло невысказанное, страшное предположение, — или мы имеем дело с биологическим оружием. Целенаправленно созданным, чтобы опустошать земли, делать их непригодными для жизни. И судя по всему, оно прекрасно с этой задачей справляется.

После разговора с Андреем Михайловичем я вернулся в Дубровку с крупицей надежды, маленьким твёрдым камешком на дне души. А за окном весна набирала силу с каждым днём; солнце пригревало уже по-настоящему, по-летнему, и снег сбегал с полей звонкими ручьями.

К моему облегчению, Аяжэгобика не затевала новых трудных разговоров. Всё её внимание поглотила новая, стремительно разворачивающаяся прямо на наших глазах история. Её брат, Аржан, стал появляться у нас каждый день, и в нём понемногу, но неуклонно происходили удивительные перемены. Однажды он жестами попросил меня научить его бриться. И когда с его подбородка исчезла густая, пыльная от степных ветров борода, мы увидели молодое, почти юношеское лицо — ему на вид не было и двадцати пяти. Он с любопытством осваивал зубную щётку и пасту, а однажды, помахав перед собой флаконом одеколона, чихнул так оглушительно, что мы со смеху попадали со стульев.

Но главный сюрприз ждал впереди. Как-то раз он попросил у сестры нарядную упряжь от Бараза и Майи и, накинув её на своих низкорослых, но выносливых иноходцев, исчез в глубине двора. Минут через двадцать мы стали свидетелями картины, от которой у меня отвисла челюсть.

По главной улице Дубровки, под ласковым майским солнцем, ехал Аржан. А рядом с ним, легко ступая на своих длинных ногах, гнедая лошадка везла нашу учительницу английского, Алиса Ивановну — ту самую, которую в прошлом году поразила лингвистическая одарённость Аяжэгобики. Аржан что-то увлечённо и горячо рассказывал на своём певучем языке, жестикулируя и показывая на окрестные холмы. Она же, не понимая ни слова, внимательно слушала, кивала, и на её лице расцветала светлая, заинтересованная улыбка.

— Ура! — тихо, но с неподдельным восторгом воскликнула Аяжэгобика, наблюдавшая за этой парой вместе со мной у окна. — Она согласна!

— С чего ты взяла? — удивился я.

— Ну как же… — она посмотрела на меня так, будто я спросил, почему трава зелёная. — Если юноша и девушка на виду всего стойбища катаются на конях… значит, их родители уже обо всём договорились, — ответила она с абсолютной, не терпящей сомнений уверенностью. И, помолчав, добавила с теплотой в голосе: — И я очень, очень за них рада.

На следующее утро Аржан, с сияющими, как отполированные монеты, глазами и новой, уверенной осанкой, тронулся в путь — встречать свой род Саренеков, чтобы привести их на летние пастбища. И в его улыбке было теперь не только спокойствие степи, но и отблеск нового, рождающегося здесь, в Дубровке, счастья.

— Но когда бы их родители успели? — удивился я. — Я думаю, они даже и не знакомы.

— А правда… — лицо Аяжэгобики помрачнело. Она явно представляла себе торжественный обряд с чаепитием и долгими разговорами старейшин, а реальность внезапно грозила разрушить эту зыбкую, но такую красивую сказку. — А кто родители у Алисы Ивановны?

Я на мгновение задумался. Алиса Ивановна и есть Алиса Ивановна. Пушистые, длинные, чёрные-пречёрные волосы, которые на концах сами собой закручивались в упрямые колечки.

— Ой, а они настоящие? У Алисы Ивановны? — частенько, пытливо разглядывая в зеркале свои рыжие косички и сравнивая мысленно себя с новым идеалом, спрашивала меня Аяжэгобика. — Это же, наверное, очень красиво, черные волосы. И глаза… Лучше же, чем зелёные.

А глаза у Алисы Ивановны были тёмно-карие, как спелая лесная черника. Таких глаз, наверное, не было ни у одной девушки во всей степи.

Она была ненамного старше нас, лет двадцати, но выглядела так юно и хрупко, что её запросто можно было принять за восьмиклассницу. Правда после того, как она одним спокойным, стальным взглядом положила на месте глупые заигрывания Ратибора на первом же уроке, ни у кого в классе больше не возникало посторонних мыслей. Только учиться. Иногда, когда мы с Ратибором запутывались в хитросплетениях энгвеонской грамматики, мы прибегали к ней на переменке. Алиса Ивановна внимательно разглядывала наши каракули в тетрадях, потом поднимала на нас свои бездонные карие глаза и говорила задумчиво:

— По-моему, в датском есть похожий оборот. Или в голландском… Обозначает недостаток чего-то не самого важного…

И вот теперь новая, почти невыполнимая миссия от Аяжэгобики: выяснить, кто родители Алисы Ивановны и где они живут.

— Без этого… ничего не получится, — твёрдо заявила она, и в её зелёных глазах читалась непоколебимая уверенность в правильности степных законов.

И тут до меня дошло, что про нашу «англичанку» мы не знаем ровным счётом ничего. Только то, что она приехала по распределению после педагогического, что администрация Дубровского острога выделила ей, как перспективному специалисту, дом — точь-в-точь такой же, как наш, с намёком на далёкое будущее, и что жить в Дубровке ей, кажется, нравилось. Но мы даже фамилии её не знали!

— Журнал, — прошептал Ратибор, когда мы, крадучись, как индейцы, пробрались после уроков в кабинет географии и тайком включили отцовский компьютер. — «Сетевой регион». Там всё должно быть.

Пароль, к нашему счастью, был сохранён в браузере. Сердце застучало чаще, когда мы вышли во вкладку «9а», выбрали «Английский язык, группа 1». И… оторопели.

— Может, однофамильцы? — выдохнул я. — Фамилия-то очень распространённая… К тому же, она Ивановна, а не…

Мы с треском захлопнули крышку ноутбука, услышав в коридоре чьи-то решительные шаги. Тайна наша повисла в воздухе, неразгаданная и оттого ещё более манящая.

А вскоре пришли результаты анализов привезенных Аржанов образцов. Мы сидели всё в том же зале университета в уже привычном составе группы исследователей и слушали доклад. Гипотеза Андрея Михайловича оказалась чудовищно верной. «Викэ» - это был не просто инвазивный вид — это было творение рук человеческих, биологический клинок, отточенный для уничтожения земель. В основе организма лежал обычный шиповник, но его душу исказили, встроив в ДНК гены ядовитой гармалы обыкновенной. Чужеродные гены превратили растение в фабрику по производству алкалоидов, сделав его не просто колючим, но и коварно-наркотическим.

— Смотрите, — Андрей Михайлович водил указкой по графику, и его голос был напряжённым, — эти алкалоиды выделяются не только в стеблях. Они вымываются в почву, отравляя её. Это явление называется аллелопатия — химическая война, где побеждает самый ядовитый. Они подавляют прорастание и рост любой другой флоры, оставляя землю только для себя.

— Может быть, скажете хоть что-то утешительное? — обратился с вопросом Игорь Анатольевич.

Андрей Михайлович кивнул:

— Но здесь кроется главная загадка и… своеобразная чёрная ирония. В его геном встроен механизм самоуничтожения. Ровно через семьдесят лет роста на одном месте это растение начнёт вырождаться. Его древесина начнет накапливать селитру, и в итоге оно высохнет и вспыхнет от первой же искры, как порох. После этого ядовитый след в почве нейтрализуется, и земля сможет исцелиться.

— Семьдесят лет?! — вырвалось у меня. В глазах тут же встали образы Аржана и Аяжэгобики, их гибнущего рода. — Мы не можем ждать целую жизнь! Их просто не останется!

— Именно поэтому, — учёный решительно хлопнул ладонью по столу, — экспедицию в степь нельзя откладывать. Мы ускоряем все работы. Первый полёт «Вьюги» должен быть к Грустине, к эпицентру этой заразы. Вылет — через четыре месяца. Ты и Ратибор — в основной экипаж. Насчёт Насти… — он задумался, — надо будет думать.

А затем настал день, когда в Дубровку пришёл настоящий праздник — с гулом вертолётов и развевающимися флагами. К нам прибыл сам губернатор.

Повод был радостный и значительный — открытие того самого Агропромышленного комплекса под Рогатой Гривой. Всё было как полагается: алая ленточка, которую перерезали гигантскими ножницами, салют из хлопушек, искрящееся в бокалах шампанское и речи о светлом будущем тёплосибирского животноводства. Но главное случилось потом, когда Оганез Анастасович, сбросив официальность, как тесный пиджак, пришёл в нашу школу.

В актовом зале собрались лишь те, кому было действительно интересно. Никого не сгоняли «для массовки», и оттого разговор пошёл сам собой — простой и непринуждённый, как степная река после половодья. Губернатор говорил о будущем, о дирижаблях, о новых дорогах, а мы, школьники, впитывали каждое слово.

— Вы даже не представляете, как изменится жизнь здесь всего через пару лет, — его спокойный, глубокий голос заполнил зал. — Тот канал, который прямо сейчас роют ваши отцы, соединит два океана — Южный и Северный. Представьте: тёплая вода из Южного океана, уровень которого на двадцать метров выше, хлынет по этой рукотворной реке на север. Она, как огромная грелка, отгонит айсберги далеко от берегов, сделает снежные зимы и лютые морозы просто невозможными. Здесь, в Тёплой Сибири, появятся свои субтропики. Вы будете собирать урожай два раза в год, а в садах будут цвести магнолии.

И тут настала очередь Аяжэгобики. Она медленно подняла руку, и в наступившей тишине её движение показалось мне таким же смелым, как вызов на поединок. Когда она заговорила, трудно было поверить, что этот вопрос, полный взрослой, почти старейшинской мудрости, исходил от тринадцатилетней девочки.

Она волновалась. Голос её дрожал, пробиваясь сквозь непривычные для горла звуки русского языка, и в нём послышались гортанные ноты, густой и сильный скифский акцент, который она в последнее время почти изжила.

— Скажите, Оганез Анастасович… — она сделала паузу, чтобы перевести дух. — Скифы. Сыны степей. Что будет с нами?

Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный, как стальной наконечник стрелы. Трудно было поверить, что он исходит от тринадцатилетней девочки. В её глазах горела не детская любопытность, а многовековая тревога целого народа, что стоит на пороге великих и неотвратимых перемен.

Оганез Анастасович ответил не сразу. Он внимательно посмотрел на эту хрупкую девочку с зелёными, как весенняя трава, глазами, в которых стояла тоска за весь её род, не как на ребёнка, а как на полномочного посла. Он отложил в сторону свои бумаги, его лицо стало серьёзным и сосредоточенным.

— С тобой говорит не чиновник, — тихо начал он, и его голос вдруг потерял все оттенки оратора, став простым и человечным. — Говорит с тобой человек, который тоже родился у подножия гор, и чьи предки пасли овец на высокогорных плато. Я понимаю твой страх. Боюсь, никакие учебники и линии электропередач не заменят ветра в лицо на скакуне и запаха дыма от зимнего костра.

Он сделал паузу, давая ей понять, что он действительно слышит невысказанное.

— Представьте: отпадёт необходимость в изнурительных сезонных перекочёвках. Пастбища будут зелёными круглый год, потому что не будет снега, но будет больше дождей. Логичным и правильным шагом для вашего народа станет переход к оседлости. И мы поможем в этом. В степи появятся не юрты, а тёплые, светлые школы и больницы. А затем — современные посёлки, линии электропередач, фермы, дороги… Мы не придём в степь с бульдозерами, чтобы стереть вашу память. Мы придём… с мостами. Мостами между вашим миром и новым, который наступает, хотим мы того или нет. Но это не значит, что вы должны забыть, кто вы. Это значит, что у вас появится выбор. Хочешь — живи в посёлке, учись, стань агрономом или лоцманом на дирижабле. Хочешь — оставайся в степи, но уже не в борьбе за выживание, а как хранитель её духа. Уже сейчас пишутся специальные учебники для скифских детей. Чтобы ваши дети знали и скифские сказания, и законы физики. Чтобы они могли выбрать свою дорогу, не отрекаясь от крови предков.

Он обвёл взглядом зал, и его слова теперь были обращены ко всем.

— Ваша сила, ваша вольная душа — это не помеха для будущего. Мы не хотим, чтобы скифы исчезли. Мы хотим, чтобы они вошли в завтрашний день — полноправными, сильными и помнящими свои корни. Нам нужны ваша отвага и ваша мудрость, чтобы построить здесь не просто субтропики, а настоящую, живую и справедливую землю для всех.

Позже, когда официальная часть закончилась и гости разошлись, мы с Аяжэгобикой шли по опустевшему школьному коридору. Из приоткрытой двери кабинета английского донёсся тихий, но такой знакомый тембр — юный, девичий голос, что целый год вбивал в нас спряжение неправильных глаголов. И ему вторил другой, низкий и тёплый, который всего полчаса назад рисовал нам будущее всей Тёплой Сибири.

Мы невольно замерли, затаив дыхание.

— …Я всегда знал, что ты будешь прекрасной учительницей, — доносился голос Карапетяна. В нём не было ни казённости, ни величия, только какая-то бережная теплота. — Но я до сих пор корю себя за то время… Я поступил с твоей мамой тогда неправильно. Очень неправильно. А она… она не дала мне возможности исправить эту ошибку. Хорошо ещё, что разрешила записать тебя на мою фамилию…

В его словах слышалась давняя, не до конца зажившая боль.

— И всё же, я очень обрадовался, когда узнал, что ты теперь здесь, — сказал он с облегчением. — И я могу… хоть изредка видеть тебя.

— Пап, я давно всё поняла. И простила. Мама… мама тоже была в чём-то неправа, — тихо, но твёрдо ответила Алиса Ивановна. — Она всегда называла тебя мечтателем, фантазёром. Но сейчас я вижу, во что превращаются эти мечты, как ты руководишь всем этим огромным краем, и думаю — ты не фантазёр. И я горжусь тобой. Я очень обрадовалась, когда узнала, что буду работать здесь, в Дубровке, ближе к тебе.

В коридоре послышались шаги, и мы поспешно ретировались, как вспугнутые птицы. Когда мы вышли на улицу, залитую уже вечерним солнцем, Аяжэгобика схватила меня за рукав. Её глаза были круглыми от изумления, в котором медленно проступали черты грандиозного открытия.

— Её отец... — вдруг прошептала мне Аяжэгобика, — вождь вашего большого племени? Значит, Алиса Ивановна... принцесса? — Она на секунду задумалась и тут же сама поправила себя непоколебимой логикой, что рождалась под бескрайним небом. — Ну, по крайней мере, так сказали бы у нас в степи.

Я не стал её переубеждать. Потому что в ту минуту мне и самому захотелось в это поверить.

Примечания