Два лика Ра. Книга 2. «Рамзес III. Закат и проклятие»

— Ты не создан для этого, — сказала ему однажды царица Таусерт, его мачеха, женщина с глазами, похожими на два куска обсидиана. — Ты создан для того, чтобы сидеть в библиотеке и перебирать свитки. Зачем ты взялся за то, что тебе не по силам?

— Потому что я — фараон, — ответил Сети II. — Или должен им быть.

— Должен, — усмехнулась Таусерт. — Но не являешься.

Эти слова застряли в его памяти, как заноза, которую невозможно вытащить.

Своё правление Сети II начал с попытки заявить о себе. Он приказал достроить небольшой храм в Карнаке — тот самый, который начал ещё Мернептах, но забросил из‑за войны с ливийцами. Храм был скромным, без излишеств, но Сети II надеялся, что это покажет его благочестие и укрепит авторитет.

Он лично приезжал на стройку, стоял среди пыли и криков надсмотрщиков, смотрел на грубые, ещё не отполированные блоки и думал: «Если я построю это, они начнут меня уважать». Но камни были холодными и равнодушными. Они не знали, кто их кладёт. Для них не было разницы между волей великого царя и мольбой слабого человека.

— Фараоны строят храмы, — сказал он советникам. — Я построю.

— Твой отец строил склады, — заметил один из них. — Твой дед строил целые города. А ты строишь маленький храм.

— Лучше маленький, чем никакой, — ответил Сети II.

Советник промолчал, но его взгляд говорил больше, чем слова.

Сети II приказал высечь своё имя на нескольких стелах. Он даже попытался организовать военный поход в Нубию, где снова начали бунтовать местные племена. Но армия, привыкшая к твёрдой руке Рамзеса II и Мернептаха, не спешила выполнять приказы нового фараона.

— Он не воин, — говорили военачальники в своих шатрах. — Он писец. Пусть сидит и считает зерно.

— А мы? — спросил один из них.

— А мы подождём. У нас есть время.

Сети II слышал и это. Он попытался сместить непокорных военачальников, но те отказались подчиняться. Они ссылались на «болезнь», «усталость», «необходимость охранять границы». На самом деле они просто ждали — когда фараон ослабнет настолько, что его можно будет игнорировать открыто.

Его правление длилось всего несколько лет. За это время он не успел ничего изменить. Империя, которую Рамзес II строил шестьдесят семь лет, продолжала рассыпаться, как песок сквозь пальцы. В Фивах жрецы Амона набирали силу, чувствуя слабость фараона. Они перестали присылать отчёты о доходах храмов, начали сами собирать налоги, даже осмелились отказать фараону в просьбе выделить зерно для армии.

— Жрецы Амона, — сказал Сети II своему советнику, старому писцу Херихору. — Они ведут себя как цари.

— Они и есть цари, — ответил советник. — В своих землях. Им не нужен фараон.

— А что им нужно?

— Им нужно, чтобы фараон не мешал.

Сети II попытался надавить на жрецов, отправив в Фивы своего человека с требованием подчиниться. Человек вернулся ни с чем. Его приняли, выслушали, накормили, но никаких обещаний не дали.

— Они играют с тобой, — сказала Таусерт, когда Сети II пожаловался ей. — Они знают, что ты не тронешь их. Потому что если ты тронешь жрецов, против тебя восстанет вся страна.

— Что мне делать?

— Ничего, — усмехнулась она. — Жди. Или умри.

В Дельте тем временем активизировались пираты. Они нападали на торговые корабли, жгли прибрежные деревни, уводили людей в рабство. Сети II приказал построить несколько быстроходных лодок для патрулирования, но денег в казне не хватало. Налоги собирались плохо, чиновники воровали, а жрецы прятали доходы.

— У нас нет денег на войну с пиратами, — сказал казначей, старик с лицом, похожим на сморщенный папирус.

— У нас нет денег на мир, — ответил Сети II.

— Тогда что нам делать?

— Ничего, — сказал фараон. — Ждать.

На границах кочевники снова поднимали головы. Ливийцы, разбитые Мернептахом, ещё не оправились от поражения, но их соседи, племена из оазисов, начали совершать набеги на египетские караваны. Сети II отправил послов с дарами — серебром, тканью, зерном. Кочевники приняли дары, но набеги не прекратили.

— Они не уважают тебя, — сказал военачальник. — Если бы на твоём месте был Рамзес Великий, они бы не посмели.

— Рамзеса Великого нет, — ответил Сети II. — Есть я.

— Этого недостаточно.

Сети II знал.

Он начал болеть. Сначала — слабость, потом — головокружения, потом — долгие часы забытья, когда он лежал на своём ложе и смотрел в потолок, где художники нарисовали звёздное небо. Лекари не знали, чем его лечить. Они разводили руками и шептались о проклятии.

— Это не проклятие, — сказала Таусерт, навещая его. — Это ты сам себя съедаешь изнутри.

— Я устал, — ответил Сети II.

— Тогда умри, — холодно сказала она. — И освободи место для того, кто сможет править.

Сети II смотрел на неё. В её глазах не было ненависти. Не было любви. Был только расчёт. Она ждала. Она всегда ждала. Она ждала, когда он умрёт, чтобы посадить на трон марионетку — больного мальчика Саптаха, который не сможет ей помешать.

— Ты давно этого хочешь? — спросил Сети II.

— Я хочу, чтобы Египет был сильным, — ответила Таусерт. — А ты делаешь его слабым.

— Я делаю всё, что могу.

— Этого недостаточно.

Она ушла, оставив его одного.

Последние дни Сети II провёл в полном одиночестве. Он отказался от встреч с советниками, от приёмов, от молитв в храмах. Он лежал и смотрел в потолок. Но звёзды не двигались. Они были нарисованы раз и навсегда — мёртвые, застывшие на синем фоне. Ему казалось, что время больше не течёт, как Нил, а стоит, как вода в заброшенном канале, и гниёт. Иногда он звал мать — но мать умерла давно. Иногда он звал отца — но отец не слышал.

— Прости меня, — прошептал он однажды ночью. — Я не справился.

Он умер через месяц. Не от яда — лекари не нашли следов отравления. Просто однажды утром он не проснулся. Его тело нашли в постели — холодное, спокойное, с лицом, на котором застыло выражение усталого облегчения.

— Фараон умер, — объявила Таусерт, стоя у его ложа. — Да здравствует фараон.

Никто не спросил, кто будет следующим. Все знали — следующий будет тот, кого она выберет.

Похороны Сети II были скромными — намного скромнее, чем у его отца. Не хватало денег на пышную процессию, на золотые украшения для мумии, на долгие молитвы. Жрецы дочитывали «Книгу мёртвых» наспех, пропуская целые главы. Родственники стояли молча, глядя, как тело опускают в саркофаг.

— Он не был великим, — сказал один жрец другому после похорон.

— Он был фараоном, — ответил тот. — Этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы его имя записали в списки.

Имя Сети II записали. Но никто не запомнил. Никто не оплакивал его. Никто не рвал на себе одежды. Люди просто сказали: «Фараон умер. Да здравствует фараон». И разошлись по домам. На рынке уже продавали лепёшки, дети бегали по улицам, не зная, что сегодня хоронили царя. Жизнь не остановилась ни на миг — она просто переступила через него, как через камень на дороге, который мешает, но не стоит того, чтобы его обходить.

В тот же день Таусерт созвала совет. Она объявила, что следующим фараоном станет Саптах — молодой человек, больной с детства, неспособный ходить без помощи слуг. Его ноги были скручены болезнью, руки дрожали, голос был тихим, как шёпот умирающего.

— Я буду править от его имени, — сказала Таусерт. — Ибо такова воля богов.

Никто не возразил. Потому что боялись.

А Сети II забыли. Его гробницу разграбили ещё при жизни его преемников. Его имя стёрли с некоторых стел — те, кто пришёл после, не хотели помнить слабых. Мумия его, если и сохранилась, затерялась среди других — без надписи, без саркофага, без имени.

Но это будет потом.

А пока — Египет остался без правителя. И начиналось то, что историки назовут «смутным временем».

Глава 3. Саптах и Таусерт

Мемфис, 1198 год до нашей эры. Второй месяц правления Саптаха.

Таусерт вошла в тронный зал, и все присутствующие опустили глаза. Она не была фараоном — по крайней мере, официально. Но все знали: настоящая власть принадлежит ей. Саптах, сидевший на троне, был лишь тенью, марионеткой, чьи руки и ноги дёргались за ниточки, которые она держала в своих пальцах.

Юный фараон был болен с детства. Его ноги не слушались, руки дрожали, голос был тихим, как шёпот в храме. Он не мог править — и не правил. Он сидел на троне, смотрел перед собой пустыми глазами и ждал, когда его уведут обратно в покои.

— Ты устал, — сказала Таусерт, подходя к трону. — Иди отдохни. Я всё сделаю сама.

Саптах кивнул. Он всегда кивал. Ему было всё равно.

Слуги помогли ему подняться и вывели из зала. Таусерт села на трон. Не рядом — на сам трон. Она опустилась на трон так, будто сидела здесь всю жизнь, будто трон был продолжением её тела, а не чужой вещью. Она смотрела на придворных, и в её глазах было спокойствие хищника, который знает: добыча никуда не денется.

— Сегодня мы обсудим налоги, — сказала она. — И назначения новых чиновников. И судьбу тех, кто посмел усомниться в праве фараона на престол.

Никто не возразил. Никто не посмел. Даже те, кто ещё вчера шептал, что женщина не может править, теперь склоняли головы так низко, что их лбы почти касались пола. Они учились бояться быстро.

Таусерт не была урождённой египтянкой. Её отец был хеттским вельможей, мать — сирийской княжной. Она появилась при дворе Мернептаха как подарок — одна из многих, кого присылали чужеземные правители, чтобы заручиться благосклонностью фараона. Но Таусерт не считала себя подарком. Она считала себя оружием.

Она быстро поняла: в Египте власть принадлежит не тем, кто рождён править, а тем, кто умеет ждать и наносить удар в нужный момент. Она ждала. Она наблюдала. Она училась. И каждый день она запоминала, кто на кого смотрит, кто кому кланяется, кто шепчет за спиной, а кто молчит. Она собирала эти мелочи, как каменщик складывает кирпичи, зная, что однажды из них вырастет её собственный трон.

Когда Мернептах умер, она уже была готова. Её муж, Сети II, стал фараоном, но Таусерт знала, что он не сможет удержать власть. Он был слишком мягким, слишком слабым. Она помогла ему — или, точнее, она помогла себе.

Она подсыпала ему в вино снотворные травы, чтобы он спал дольше, а она могла править. Она смещала его сторонников, ставила на их место своих людей. Она готовилась к тому дню, когда трон освободится.

И когда Сети II умер, она уже была готова.

Теперь Саптах сидел на троне, но правила она.

Таусерт правила жёстко. Она казнила заговорщиков, ссылала недовольных, конфисковывала имущество у тех, кто посмел усомниться в её праве на власть. Её боялись. Её ненавидели. Но её слушались — потому что за её словами стояли мечи наёмников, которых она наняла на деньги из опустевшей казны.

— Она не женщина, — говорили в народе. — Она демон в женском обличье.

— Она — фараон, — поправляли их другие. — А фараоны всегда жестоки. Даже женщины.

Таусерт слышала эти разговоры. Но они не имели для неё значения. Она знала: народ должен бояться. Страх — это единственное, что держит империю вместе. Страх перед фараоном, который может возвысить или уничтожить одним словом.

Однажды во дворец привели заговорщика. Молодой военачальник по имени Херихор (не тот, что служил Сети II, а другой, его тёзка) посмел открыто заявить, что женщина не может править Египтом. Его слова дошли до Таусерт. Она приказала схватить его и привести в тронный зал.

— Ты сказал, что я не могу править? — спросила она, глядя на него сверху вниз.

— Я сказал, что женщина не может быть фараоном, — ответил он, не опуская глаз.

— Я не фараон, — сказала Таусерт. — Я — та, кто правит фараоном. И я правлю тобой.

Она приказала казнить его. Публично, на площади перед дворцом. Когда его тело повисло на стене, она вышла на балкон и посмотрела на толпу. В её глазах не было ни торжества, ни жалости. Только ледяное спокойствие.

— Это случится с каждым, кто посмеет усомниться в моей власти, — сказала она.

Толпа молчала. Даже ветер, который обычно шумел над крышами Мемфиса, будто притих, чтобы не мешать ей.

Таусерт постояла ещё минуту, ровно столько, сколько требовалось, чтобы все запомнили её лицо и её слова. Потом она повернулась и ушла. Ей не нужно было смотреть на тело. Она знала, что оно там. Она знала, что урок усвоен.

— Ты слишком жестока, — сказал ей однажды верховный жрец Амона, тот самый, который когда-то благословил её на брак с Сети II. — Ты теряешь поддержку жрецов.

— Жрецы поддержат меня, если я дам им деньги, — ответила Таусерт. — Я дам им деньги. Потому что если они не поддержат меня — они умрут.

Жрец не нашёл, что ответить.

Она была права. Она давала жрецам золото, и они закрывали глаза на её методы. Она давала военачальникам власть, и они приводили в порядок армию. Она давала чиновникам должности, и они обеспечивали порядок в провинциях. Это была не справедливость — это был обмен. Но в мире, где всё рушилось, этого было достаточно.

Саптах жил в своих покоях, отделённый от мира. Он почти не видел никого, кроме слуг и лекарей. Его дни были похожи один на другой: утро — ритуалы, днём — короткие выходы в тронный зал, вечер — снова покои. Он редко говорил, но когда говорил — его голос был слабым, как шелест сухих листьев.

— Зачем я здесь? — спросил он однажды у своей няни.

— Ты фараон, — ответила она. — Ты должен быть здесь.

— Я не хочу быть фараоном.

— Ты должен.

Саптах замолчал. Он не понимал, почему должен. Но он знал: спорить бесполезно. В этом дворце никто не спрашивал, чего хочет Саптах. Его желания были такими же лишними, как тень в полдень.

Иногда, когда его выводили в тронный зал, он смотрел на Таусерт. Она сидела на троне, она говорила, она отдавала приказы. Он смотрел на неё пустыми глазами, но в глубине его души, где-то очень глубоко, шевелилось что-то похожее на зависть. Она была сильной. Она была живой. А он был просто тенью.

Он умер через четыре года после коронации. Не от болезни — хотя болезнь давно точила его. Просто однажды утром он не проснулся. Его тело нашли в постели — маленькое, худое, похожее на тело ребёнка, хотя ему было уже за двадцать.

Он ушёл тихо, без криков, без борьбы, как уходит дым, когда гаснет огонь. Даже его няня молчала. Она не плакала, потому что не знала, как плакать по тому, кто никогда не жил по-настоящему.

— Фараон умер, — объявила Таусерт. — Да здравствует фараон.

Никто не спросил, кто будет следующим. Все знали — следующим будет она.

Похороны Саптаха были тихими. Почти незаметными. Тело опустили в скромный саркофаг и отнесли в гробницу, которую он никогда не видел. Жрецы прочитали короткие молитвы. Никто не плакал.

— Он был фараоном, — сказал кто-то из придворных.

— Он был мальчиком, — ответила Таусерт, стоя в дверях. — А теперь его нет.

Она повернулась и ушла.

Таусерт стояла у окна дворца в Мемфисе, смотрела на разлившийся Нил и думала о том, как удержать власть.

Нил разливался выше обычного. Вода подступала к стенам, затопляла причалы. Люди говорили — это дурной знак. Таусерт не верила в знаки. Она верила только в себя.

Но в тот вечер, когда она стояла у окна и смотрела на тёмную, тяжёлую воду, ей вдруг показалось, что река не поднимается, а надвигается — как огромная, молчаливая волна, которая уже выбрала себе цель. И даже если она построит вокруг дворца стены из золота, эта волна всё равно дойдёт до неё.

— Приготовьте коронацию, — сказала она своим советникам. — Я должна стать фараоном.

— Но ты женщина, — возразил один из них.

— Я — та, кто правит, — ответила она. — И я буду править до тех пор, пока Египет не падёт. Или пока я не умру.

Она не знала, что Египет уже падает. Что на востоке собирает своё войско человек по имени Ирсу. Что её правление — лишь отсрочка. Что скоро наступит хаос, из которого родится новая династия.

„Это будет потом“, — сказала она себе.

А пока — Таусерт правила. И её имя войдёт в историю — как имя женщины, которая осмелилась взять трон, и как имя, которое будет стёрто теми, кто придёт после.

Глава 4. Смутное время

Мемфис, 1194 год до нашей эры. Третий год правления Таусерт.

В Дельте начался голод. Нил разлился слабее обычного — будто сам Хапи, бог реки, отвернулся от Египта. Поля недополучили влаги, урожай погиб на корню, амбары опустели. Люди ели коренья, кожу, волов, которые уже не могли работать. А потом — ели друг друга.

На рыночных площадях Мемфиса собирались толпы. Женщины с пустыми руками, мужчины с потухшими глазами, дети, которые уже не плакали — у них не было сил. Они стояли перед закрытыми воротами амбаров и молчали. Молчание было страшнее криков.

Даже голуби, которые всегда кружили над базарами, исчезли. Даже собаки, вечно шнырявшие между прилавков, теперь прятались по углам, боясь, что их самих сочтут едой. Город, который когда‑то гудел от торговли, теперь дышал редко и тяжело, как больной старик.

— Это кара богов, — вопили жрецы на площадях. — Египет согрешил! Египет забыл о своих богах!

— Боги тут ни при чём, — шептали в ответ. — Это фараоны забыли о своём народе.

Таусерт, сидящая на троне в Мемфисе, получала донесения из провинций. Они были все одинаковыми: голод, болезни, мятежи. Она читала их, откладывала в сторону и подписывала новые указы. Указы о налогах, о реквизициях, о наказаниях для тех, кто осмелится бунтовать.

— Мы не можем кормить всех, — сказал ей главный казначей, старик с лицом, похожим на сморщенный папирус. — У нас нет зерна.

— Тогда найдите его, — ответила Таусерт, не поднимая глаз от свитка. — У кого‑то оно есть. Отберите.

— Это вызовет бунт, — предупредил казначей.

— Тогда подавите бунт, — холодно сказала она.

Казначей вышел, низко поклонившись. Он знал, что спорить бесполезно. В её голосе не было ни гнева, ни раздражения — только расчёт. И от этого становилось страшнее.

В Верхнем Египте, в посёлке Дейр‑эль‑Медина, где жили ремесленники, строившие гробницы в Долине Царей, началась первая в истории человечества забастовка*.

Рабочие, привыкшие к тому, что их труд кормит семьи, оказались на грани выживания. Хлебные пайки, которые они получали за работу, уменьшились вдвое. А потом — исчезли совсем.

— Мы не будем копать гробницы для мёртвых, — заявили они, — пока наши дети умирают от голода.

Староста рабочих, седой старик по имени Небнефер, пришёл к воротам храма, где заседали чиновники. С ним были сотни ремесленников — мужчины в потрёпанных одеждах, женщины с плачущими детьми на руках.

— Дайте нам зерно! — кричали они. — Дайте нам хлеб! Мы не вернёмся к работе, пока наши семьи не будут сыты.

Чиновники испугались. Они привыкли, что рабочие молчат, кланяются, благодарят за жалкую подачку. Они не знали, что делать с людьми, которые перестали бояться.

— Мы доложим фараону, — пообещали они.

— Докладывайте, — ответил Небнефер. — А мы подождём. У нас есть время. У наших детей — нет.

Когда Таусерт узнала о забастовке, она приказала арестовать зачинщиков. Но стражники, посланные в Дейр‑эль‑Медину, столкнулись с толпой, которая была готова умереть, но не отступить.

— Мы никуда не пойдём, — сказал Небнефер. — Убейте нас здесь. Но тогда никто не будет строить гробницы. И ваши фараоны будут лежать в песке, как простые смертные.

Стражники отступили. Они не были готовы к такому.

Забастовка длилась несколько недель. Чиновники искали компромисс, Таусерт метала громы и молнии, а рабочие стояли на своём. В конце концов, зерно нашли — в амбарах, которые Таусерт приказала опечатать для «чрезвычайных нужд».

— Вы победили, — сказала она рабочим. — Но запомните: в следующий раз я не буду такой милостивой.

Рабочие не поверили. Но зерно взяли. И каждый мешок они несли как трофей и как предупреждение.

В это же время на востоке появился человек, о котором позже сложат легенды. Его звали Ирсу. Говорили, он был сирийцем. Говорили, он был рабом, сбежавшим от хозяина. Говорили, он был военачальником из разбитой хеттской армии, который решил попытать счастья на чужой земле. Никто не знал правды — и никто не искал её. Важно было другое: у него был меч, и за ним шли люди.

Ирсу появился в Дельте в самый разгар голода. Он пришёл с востока, из пустыни, где кочевники веками ждали момента, чтобы ударить по ослабевшему Египту. Он собрал вокруг себя отряд отчаянных голов — беглых рабов, разорившихся крестьян, наёмников, потерявших своих командиров, воров, убийц, всех, кого общество вышвырнуло на обочину. С этим отрядом он захватил небольшой городок на границе, потом — второй, третий. А потом объявил себя царём.

— Египтом должен править египтянин, — заявил Ирсу. — А вы, — он обвёл взглядом приближённых Таусерт, — вы не египтяне. Вы — гниль. Вы — паразиты. Вы — те, кто довёл страну до голода и разрухи.

Он был харизматичен. Он был жесток. Он был тем, кто мог дать людям надежду — даже если эта надежда была ложной.

Таусерт послала против него армию. Армия разбежалась, не вступив в бой. Солдаты не хотели умирать за женщину, которая сидела во дворце и никогда не видела войны.

— Дайте нам хлеба, — сказали они посланцам царицы. — Мы не будем воевать на голодный желудок.

Хлеба не было.

Ирсу вошёл в Мемфис с триумфом. На улицах его встречали как освободителя — женщины бросали цветы, мужчины кричали «слава!», дети бежали за его лошадью, смеясь и размахивая руками. Но триумф длился недолго.

Ирсу был воином, а не правителем. Он умел завоёвывать, но не умел управлять. Его люди грабили склады, насиловали женщин, убивали тех, кто пытался им перечить. Его армия, состоявшая из отбросов общества, не знала дисциплины. Она знала только жажду наживы.

— Он не лучше прежних, — шептались в народе. — Он хуже.

Через год Ирсу бежал из Мемфиса. Его изгнали те, кто ещё недавно кричал ему «слава!». Он умер где‑то на востоке, в пустыне, от ран, полученных в одной из стычек с кочевниками. Его тело сожрали шакалы. Его имя стёрли из хроник. Но память о нём осталась. Как напоминание о том, как низко пал Египет.

В это смутное время, когда никто не верил в завтрашний день, когда старые боги казались глухими, а новые — не родились, в северной части Дельты, среди болот и каналов, жил человек, которого судьба готовила к великой миссии.

Его звали Сетнахт.

Он не был знатного рода. Его отец был военачальником средней руки, дед — писцом при одном из храмов. Никто не ждал от него подвигов, никто не пророчил ему славы. Он был просто воином, умелым, опытным, но не более. Но когда Египет начал разваливаться на части, когда Ирсу захватил Мемфис, когда Таусерт бежала в Фивы, а жрецы Амона молились о спасении — Сетнахт сделал то, что не сделал никто.

Он поднял мятеж.

— Я не хочу быть царём, — сказал он своим воинам. — Я хочу, чтобы в Египте был порядок. И я готов умереть за этот порядок.

Его слова, простые и твёрдые, дошли до тех, кто ещё не потерял надежду. К нему начали стекаться люди — не только воины, но и крестьяне, ремесленники, даже жрецы, уставшие от хаоса. Он стал собирать армию.

Таусерт, узнав о его мятеже, приказала казнить его. Но посланные стражники перешли на сторону Сетнахта. Они видели в нём того, кто может остановить падение Египта.