Два лика Ра. Книга 2. «Рамзес III. Закат и проклятие»

Глава

Два лика Ра. Книга 2. «Рамзес III . Закат и проклятие».

Пролог.

Фивы. Святилище Амона в Карнаке. Много лет спустя после смерти Рамзеса II.

Тьма здесь была иной. Не тёплой и живой, как ночи в дельте, а густой, настоянной на ладане и страхе. Воздух в коридоре, ведущем к Святая Святых, был прохладным и неподвижным. Факелы, зажжённые у входа, отбрасывали на стены, покрытые рельефами с изображениями богов, пляшущие, уродливые тени.

По коридору, почти бесшумно ступая по каменным плитам, шли двое. Впереди — верховный жрец Амона, Мер-Амон. Его лицо, освещённое пламенем факела, который он нёс, казалось вырезанным из старой слоновой кости — непроницаемым и вечным. За ним, едва поспевая, шёл юноша Пентаур. Седьмой сын фараона. Шестнадцати лет. От Теи, младшей царицы. Его сердце колотилось так, что, казалось, эхо отдавалось от стен.

Его вызвали. Лично. Ночью. Никто не должен был знать об этом или стать свидетелем этой встречи.

Они вошли в небольшое, круглое помещение без окон. В центре, на алтаре из чёрного базальта, стояла лишь чаша с тлеющими углями. Дымок, горьковатый и сладкий одновременно, поднимался к потолку.

— Стань здесь, — голос жреца прозвучал как скрип двери в гробнице.

Пентаур повиновался. Жрец опустил факел в нишу, и свет стал призрачным, мерцающим. Теперь лицо Мер-Амона было похоже на лик мумии.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— Н… нет, святой отец.

— Ты здесь, потому что кровь твоя — кровь бога. Но боги… капризны. Иногда они сеют семена не только для урожая, но и для сорняков. Чтобы проверить почву.

Пентаур сглотнул. Он не понимал. Но боялся спросить.

Жрец протянул руку над чашей. Бросил в угли щепотку порошка. Вспыхнуло зелёное пламя, осветив на мгновение всю комнату, и Пентауру показалось, что на стенах движутся тени гигантских существ с головами зверей.

— Будущее — не прямая дорога, — заговорил жрец, и его голос приобрёл странную, певучую интонацию. — Оно — река с множеством рукавов. Один рукав — широкий, светлый, им плывёт твой отец, Солнце Египта. Другой… другой тёмный, узкий, полный острых камней. И по нему плывёт тень. Тень с твоим лицом, Пентаур.

Юноша похолодел.

— Что… что это значит?

— Это значит, что ты стоишь на распутье, — жрец приблизил своё лицо. Его глаза, казалось, светились изнутри тем же зелёным огнём. — Воля богов неясна. Ты можешь стать опорой трона. Или… ты можешь стать тем клинком, что будет направлен в самое сердце Солнца.

Пентаур отшатнулся, как от удара.

— Я не хочу! Я не могу! Он же мой отец!

— Отец? — в голосе жреца прозвучала ледяная усмешка. — Фараон — отец для всех. И он же — судья для всех. А суд его быстр и беспощаден. Ты видел, как он смотрит на твою мать? Как он смотрит на тебя? Ты — сын младшей жены. Седьмой. Ты — пыль у колеса его великой колесницы. Твоя судьба — забытая гробница в стороне от Долины Царей. Если повезёт.

Каждое слово падало, как капля ледяной воды на раскалённый камень души Пентаура, оставляя трещины.

— Но есть иной путь, — голос жреца стал шёпотом, соблазнительным и страшным. — Боги дают знаки. И они дают выбор. Один сын должен вознести Солнце к вечности через славу. Другой… через жертву. Даже жертву чудовищную. Чтобы очистить, чтобы обновить. Понял ли ты?

Пентаур не понял. Но он почувствовал. Почву для сорняка. Тёмный рукав реки. В его юношеское сердце, полное обиды на невнимание отца, ревности к старшим братьям, жалости к вечно печальной матери, упало зёрнышко. Не заговора, пока ещё нет. Но оправдания. Оправдания для той ненависти, которой ещё не было, но которая должна скоро прийти. Оправдания для непоправимого поступка, который однажды будет представлен не как предательство, а как… жестокая необходимость, воля самих богов.

— Запомни этот миг, Пентаур, — сказал жрец, отступая назад, растворяясь в тени. — Когда придёт время выбирать рукав реки, вспомни. Вспомни зелёное пламя. И спроси себя: кем ты хочешь быть? Пылью… или тем, кого даже боги боятся назвать по имени?

Он вышел, оставив юношу одного в дымной, тёмной комнате, где будущее, страшное и неизбежное, впервые протянуло к нему свою костлявую руку.

Пентаур стоял, дрожа. Он смотрел на тлеющие угли. И ему казалось, что в их глубине он видит лицо. Лицо отца. И своё собственное. Слитые в одной гримасе ужаса и боли.

Он ещё не был заговорщиком. Он был всего лишь мальчиком, которому только что показали пропасть, существующую между ним и его отцом-богом. И семя, брошенное в эту пропасть, уже начало прорастать корнями ненависти.

Часть 1. Наследники колосса.

Глава 1. Мернептах

Мемфис, 1213 год до нашей эры. Седьмой месяц траура по фараону

Рамзесу II, прозванному Великим.

Нил разлился выше обычного. Вода подступила к самым стенам дворца, затопила причалы, залила склады у южных ворот. Рыбаки, вытащившие лодки на берег, смотрели на прибывающую воду с тревогой. Крестьяне, чьи поля ушли под воду, стояли на плотинах и молчали. Даже жрецы, привыкшие истолковывать знаки богов, не знали, что сказать.

— Это сам фараон оплакивает себя, — говорили одни. — Даже река не хочет отпускать его душу в Западную Страну.

— Нет, — шептали другие. — Великая река плачет, предчувствуя беду.

А третий, самый старый и седой жрец из храма Птаха, сказал однажды ночью, когда думал, что никто не слышит:

Вода никогда не поднималась так высоко в год смерти фараона. Никогда. Даже когда умирали великие. Даже когда умирали боги.

Смерть Рамзеса II, прозванного Великим, потрясла Египет. Шестьдесят семь лет он правил Двумя Землями. Шестьдесят семь лет его имя было символом мощи, богатства, бессмертия. Шестьдесят семь лет люди рождались, жили и умирали, зная только одного фараона — Рамзеса, сына Сети, избранника Амона. Старики помнили его коронацию. Молодые знали только его имя. Дети учились говорить, произнося его титулы. А теперь его не стало.

Мернептах стоял у окна своего дворца и смотрел на воду. Он стоял здесь уже больше часа, с тех пор как проснулся от тяжёлого, душного сна, в котором отец звал его по имени, но голос был чужим, будто доносился из‑под воды. Стены дворца были толстыми, но даже сквозь них он слышал гул Нила —река поднималась, подбиралась к самому порогу, и в этом гуле было что‑то похожее на предупреждение. Или на плач.

Корона была тяжёлой. Гораздо тяжелее, чем он думал. Она давила на лоб,

на виски, на затылок, и Мернептаху казалось, что он несёт на голове не символ

власти, а камень, который вот‑вот раздавит его. Он машинально потянулся

поправить её, но пальцы замерли на полпути: он боялся, что если коснётся золота, оно обожжёт его холодом, как лёд в горах, о которых рассказывали купцы. И он

опустил руку, оставив корону лежать на нём, как приговор, который нельзя снять.

Где‑то в дальнем коридоре звякнула бронзовая пряжка на поясе стражника, и этот короткий, резкий звук ударил по тишине, как капля падает в глубокий колодец.

Потом снова стало тихо. Только Нил гудел за стенами, и этот гул был похож не на

голос реки, а на дыхание огромного, раненого зверя, который не может ни

вздохнуть, ни выдохнуть.

Ему было далеко за шестьдесят — возраст, который в Египте считался глубокой старостью. Его волосы, когда‑то

чёрные, как смола, которой пропитывали лодки, теперь были белыми, как соль в

соляных копях. Его лицо покрывали морщины, глубокие, как трещины в сухой

земле после засухи. Его руки дрожали, когда он опирался на подоконник, и эта

дрожь не проходила уже много лет — с тех пор, как умер его старший брат Амонхерхопшеф, первый наследник,

тот, кто должен был стать фараоном вместо него. Мернептах тогда был молодым,

сильным, и смерть брата стала для него первым предупреждением. Он не знал

тогда, что таких предупреждений будет двенадцать.

Он был тринадцатым сыном Рамзеса II. Тринадцатым наследником. Тринадцатым

по счёту, кто дожил до того момента, когда корона наконец упала на его голову.

Двенадцать братьев ушли раньше. Кто‑то в бою, кто‑то от болезни, кто‑то просто исчез из свитков, будто его и не было. Он помнил их лица — молодые, смеющиеся, полные жизни. Помнил их голоса, их споры у отцовского

трона, их амбиции. Все они ушли. А он остался. Он, самый тихий, самый

незаметный, самый неприспособленный к власти. Он, кто всю жизнь готовился к

смерти, а не к правлению.

Он не ждал этого. Он давно смирился с тем, что умрёт раньше отца. Он построил

себе гробницу в Долине Царей — скромную, без лишних росписей, без вычурных надписей. Он готовился к смерти. А смерть пришла за отцом.

И теперь трон, тяжёлый, холодный, огромный, давил на его плечи, как каменная

плита, которую двенадцать человек не могли сдвинуть с места. Он чувствовал её

тяжесть даже здесь, у окна, когда он стоял один и смотрел на воду. Он чувствовал

её в каждой минуте, в каждом вздохе, в каждом мгновении, когда он пытался

дышать.

— Ты не спишь, фараон, — раздался голос за спиной.

Мернептах обернулся. В дверях стоял верховный жрец Птаха, старик с лицом,

похожим на потрескавшуюся глину. Его звали Имхотеп, как и великого зодчего

древности, но он был не строителем — он был хранителем. Хранителем традиций, хранителем тайн, хранителем тех

знаний, которые не записывают на папирус, а передают из уст в уста, от жреца к

жрецу, уже три тысячи лет. Он служил ещё при Сети I, при Рамзесе II, при всех

двенадцати наследниках. Он видел, как умирали цари, как рождались новые, как

империя поднималась и падала. И теперь он стоял перед Мернептахом и ждал.

— Не спится, — ответил Мернептах.

— Вода поднимается, — сказал жрец, подходя к окну. — Хороший урожай в этом году. Люди будут сыты.

— Люди будут сыты, — машинально повторил фараон. — А что дальше?

— Дальше? — жрец удивлённо поднял бровь. — Дальше будет засуха. Или наводнение. Или война. Или голод. Всё как всегда.

Мернептах усмехнулся. Горько, сухо, безрадостно.

— Как всегда? Я похоронил отца два месяца назад. Моих братьев — раньше. Двенадцать братьев. Ты помнишь их?

— Я помню всех, — тихо сказал жрец. — Амонхерхопшефа, Рамзеса, Парахерунемефа, Мериамуна, Мерира… Я служил в

храме, когда они приходили молиться. Молодые, сильные, полные жизни. Все они

ушли раньше тебя.

— И теперь я здесь, — сказал Мернептах. — Фараон. Самый старый фараон в истории Египта.

— Самый мудрый, — поправил жрец.

— Мудрый? — Мернептах покачал головой. — Я устал, Имхотеп. Я не хотел этого трона. Я хотел дожить свои дни в тишине, в

окружении внуков, в саду, где цветут лотосы. А вместо этого…

Он не договорил. Он снова посмотрел на воду.

— Вместо этого ты будешь править, — закончил за него жрец. — Потому что боги избрали тебя.

— Боги? — Мернептах усмехнулся. — Боги избрали моего отца. А я… я просто остался. Потому что не умер раньше.

— Этого достаточно, — сказал жрец. — Боги не спрашивают, готов ты или нет. Они просто ставят тебя на место, которое

должно быть занято.

Мернептах молчал. Он смотрел на воду. Жрец стоял рядом. Тишина была густой,

как та вода, что подступила к стенам дворца.

— Что мне делать? — наконец спросил фараон.

— Жить, — ответил жрец. — Править. Дышать. Каждое утро вставать с постели и идти в тронный зал.

Даже если не хочется. Даже если нет сил. Даже если кажется, что всё

бессмысленно.

— А если я не могу?

— Тогда ты умрёшь, — просто сказал жрец. — И на твоё место сядет следующий. А следующий, возможно, будет сильнее. Или

слабее. Это не важно. Важно только то, что Египет будет стоять. С тобой или без

тебя.

Мернептах усмехнулся. На этот раз — не горько. Скорее, устало.

— Ты жесток, Имхотеп.

— Я правдив, — ответил жрец. — Это не одно и то же.

Они стояли молча, глядя на воду. Вода прибывала. Вода поднималась. Вода не

уходила.

Похороны Рамзеса II были пышными. Таких похорон Египет не видел со времён

Тутмоса III. Процессия растянулась на несколько километров — жрецы в белых одеждах, сановники в золотых ожерельях, военачальники в боевых доспехах, простые люди, пришедшие проститься с фараоном, который правил так долго, что многие родились и умерли при нём, так и не узнав другого правителя.

Мумию везли на ладье, украшенной золотом и лотосами. Ладью тянули волы,

их рога были увиты лентами — синими, красными, зелёными, жёлтыми. Тысячи людей шли за ней, плакали,

кричали, рвали на себе одежды. Женщины падали в обморок, мужчины били себя в грудь, дети смотрели широко открытыми глазами на это великое зрелище,

которое им предстояло запомнить на всю жизнь.

Мернептах шёл за ладьёй. Он был в белых одеждах — цвет траура в Египте. На голове — корона, которую он надел только сегодня, в день похорон, потому что до этого

не решался.

Тысячи голосов кричали: «Да здравствует фараон!» Но Мернептах не слышал их.

Он слышал только биение собственного сердца. Он видел только отца, который

уходил в вечность, оставляя его одного.

— Ты справишься, — сказала ему мать, царица Туя, перед смертью. — Ты всегда был самым терпеливым из моих сыновей. А терпение — это главное качество правителя.

— А если нет? — спросил он тогда, стоя на коленях у её постели.

— Если нет — значит, боги заберут тебя так же, как забрали твоих братьев, — ответила она. — И это будет не твоя вина. Это будет их воля.

Мернептах запомнил эти слова. И теперь, шагая за ладьёй с телом отца, он

повторял их про себя, как молитву, как заклинание, как единственное, что могло

спасти его от безумия.

— Это не моя вина. Это воля богов.

В тронном зале было холодно, как в гробнице. Его голос, тихий и усталый, терялся под высокими сводами, и Мернептах ловил себя на мысли, что статуи богов

слушают его внимательнее, чем собственные сановники. Глаза каменных львов

над дверями смотрели на него спокойно и равнодушно — они видели столько фараонов, что один лишний или один недостаточный не

менял для них ничего. И от этого спокойствия статуй ему становилось ещё

холоднее.

Первые годы правления Мернептаха были тихими. Он не воевал, не строил,

не реформировал. Он просто правил — как чиновник, которого поставили управлять огромным имением, но не дали

инструкций. Он подписывал указы, принимал послов, разбирал жалобы. Но ничего не менял.

Пока он сидел, ожидая доклада, пальцы сами собой скользнули по подлокотнику

трона. Дерево было гладким от прикосновений сотен рук, но в одном месте,

у самого края, виднелась царапина — тонкая, будто кто‑то провёл по нему ногтем в минуту гнева или страха. Мернептах коснулся её подушечкой пальца, и ему показалось, что он чувствует не дерево,

а время: все эти годы, все эти руки, все эти решения, которые кто‑то принимал до

него, и теперь он — очередной, тринадцатый, последний из оставшихся — должен добавить к этому ещё одну царапину: свою.

Он старался быть хорошим фараоном. Старался не ошибаться. Старался не быть

похожим на своего отца — и в то же время быть достойным его.

Но он боялся. Он боялся власти. Он боялся ответственности. Он боялся, что его

решения приведут к гибели Египта. И он ничего не менял. Потому что не знал,

какое действие будет правильным.

В Египте говорили, что фараон слаб. Что он боится собственной тени. Что он не

достоин своего отца.

— Он сидит на троне, как статуя, — шептались в пивных. — Ни слова, ни жеста, ни удара мечом.

— Он ждёт, когда всё само собой рассосётся, — смеялись другие.

— Он просто глуп, — добавляли третьи.

Мернептах слышал эти разговоры. Но не отвечал. Он знал, что ответ — это действие. А действия не было.

— Ты должен показать им, что ты — фараон, — советовали жрецы.

— Я покажу, — отвечал он. — Но не сейчас. Сейчас — не время.

— А когда будет время? — спрашивали они.

Мернептах молчал.

Война пришла сама. Не потому, что он её искал. Не потому, что он к ней готовился. А потому, что ливийские племена, почувствовав слабость Египта, двинулись на

Дельту. Они жгли города, угоняли скот, убивали женщин и детей. И никто не мог их остановить - потому что пограничные гарнизоны были малочисленны, а

основные войска стояли в Фивах, далеко на юге, и ждали приказа, который не

приходил.

— Фараон, — сказал военачальник, молодой и горячий, с лицом, ещё не тронутым шрамами. — Дай мне войско. Я разобью их за месяц.

Мернептах смотрел на карту. Пальцы его дрожали. На папирусе Нил вился,

как серебряная змея, и Мернептах вдруг увидел, как течение само ведёт его: оно не спрашивало, хочет ли он быть фараоном, оно просто несло его вперёд, к

неизбежному. «Выбирай, — казалось, шептала река сквозь стены дворца. — Течение уже понесло тебя. Ты можешь сопротивляться, но оно всё равно

дотащит тебя до водопада».

И он кивнул. Не потому, что был уверен. А потому, что понял: сопротивляться — значит утонуть раньше времени.

Войско выступило на запад через две недели. Битва была жестокой — ливийцы сражались как звери, потому что отступать им было некуда. Египтяне,

напротив, стояли насмерть. Они знали: за ними — их дома, их семьи, их страна. Они не могли отступить.

Битва длилась несколько часов. Сотни убитых, сотни раненых, сотни пленных. Но к вечеру ливийцы побежали. Египтяне победили.

Ливийцев отбросили на запад, их вождей казнили на месте, их женщин и детей

обратили в рабство. Тысячи пленных — мужчины, женщины, дети — были приведены в Мемфис и проданы на рынках. Цены на рабов упали так низко, что даже бедный ремесленник мог позволить себе купить слугу.

Египет вздохнул с облегчением. Фараон наконец‑то показал себя. Люди говорили — Мернептах не так слаб, как казался. Он просто ждал своего часа.

Но Мернептах не радовался. Он видел списки погибших. Тысячи имён. Тысячи

жизней, которые оборвались по его приказу. Он перечитывал их ночью, при свете масляной лампы, и плакал. Потому что многие из этих имён он знал.

— Это война, — сказал ему советник. — На войне всегда гибнут.

— Я знаю, — ответил фараон. — Но это не делает боль легче.

После победы над ливийцами он построил склад. Огромный склад для зерна,

чтобы в случае голода люди не умирали.

— Это глупо, — сказали советники. — Фараоны строят храмы. Или гробницы. Склады строят писцы.

— Я построю склад, — ответил Мернептах. — И назову его своим именем.

Склад построили за год. Он был большим, крепким, вместительным. Чиновники

наполнили его зерном — столько, что хватило бы на три года голода. И Мернептах почувствовал что‑то

похожее на удовлетворение.

— Может быть, я не так плох, как думал, — сказал он жене.

— Ты хорош, — ответила она. — Ты просто не такой, как твой отец.

— А какой?

— Ты — человек. А он был богом.

Он умер в своей постели. Это случилось в месяц ахету, когда Нил начинал

разливаться. Он лежал на деревянном ложе, покрытом льняными простынями,

и смотрел в потолок, где искусные художники давно нарисовали звёздное небо — чтобы фараон, даже лёжа, видел дорогу в Западную Страну.

Рядом стояла его жена Иситнофрет. Она держала его за руку, и её пальцы, когда‑то молодые и нежные, теперь были такими же морщинистыми и сухими, как у него.

Она не плакала. Она смотрела на него и молчала.

— Ты была хорошей женой, — сказал Мернептах. Голос его был тихим, как шёпот.

— А ты был хорошим фараоном, — ответила она. — Не великим. Но хорошим.

— Этого достаточно?

— Для меня — да, — сказала она. — Для Египта — не знаю.

Мернептах закрыл глаза. Он подумал об отце. О Рамзесе Великом, который

шестьдесят семь лет правил Двумя Землями и умер богом. О братьях, которые

ушли раньше. О тех, кто остался — и кто не справился.

— Я сделал всё, что мог, — прошептал он.

— Ты сделал, — ответила жена.

Он умер через час. Без криков, без предсмертных проклятий, без великих

откровений. Просто закрыл глаза и не открыл их снова.

Его тело было забальзамировано, его мумия была помещена в гробницу, которую он построил для себя при жизни. Но через несколько столетий грабители нашли её. Они сорвали золото, сломали саркофаг, разбросали пелены. Жрецы, чтобы спасти мумию, спрятали её в тайнике — в гробнице Аменхотепа

Глава 2. Сети II

Мемфис, 1203 год до нашей эры. Первый месяц после смерти Мернептаха.

Сети II вступил на престол с именем, которое обещало величие, и с душой, которая не могла его вынести. Он был сыном Мернептаха и Великой царской супруги Иситнофрет, но это родство не давало ему ни власти, ни уважения. Он был чиновником по природе — аккуратным, педантичным, любящим порядок. Но порядок в Египте держался не на папирусах и указах. Он держался на страхе. Страхе перед фараоном, который мог одним словом отправить человека в рудники или возвысить до небес. Сети II не умел внушать страх.

Коронация прошла в Мемфисе, в храме Птаха. Жрецы читали заклинания, сановники кланялись, народ кричал: «Да здравствует фараон!» Но всё это было похоже на театр, где зрители уже знают, что пьеса плохая. Сети II стоял на возвышении, и корона, которую он надел, казалась ему не символом власти, а свидетельством его неспособности. Он смотрел на толпу, и ему казалось, что они видят его насквозь — видят его страх, его сомнения, его неготовность.

Когда жрецы выкрикнули его тронное имя, эхо ударилось о колонны и рассыпалось, не долетев до дальних рядов. Толпа кричала: «Да здравствует фараон!», но эти крики звучали не как клятва верности, а как заученный ритуал, который повторяют, потому что так положено. И в короткой паузе между двумя волнами криков Сети II услышал собственную тишину — такую густую, что от неё звенело в ушах.

— Он слишком мягок, — говорили придворные за его спиной в тот же день.

— Он слишком слаб, — шептали жрецы по углам.

— Он слишком человечен, — вздыхали женщины в гареме.

Сети II слышал эти разговоры. Но не знал, что с ними делать. Он пытался быть твёрдым — подписывал смертные приговоры, ссылал неугодных в дальние гарнизоны, конфисковывал имущество у тех, кто посмел усомниться в его праве на трон. Но каждое такое решение давалось ему с трудом. Он не спал ночами, перечитывая имена казнённых, и плакал, когда никто не видел.

Однажды он вынес приговор на суде. Мужчина обвинялся в краже зерна из царских амбаров. Сети II приказал отрубить ему руку. Когда стражники схватили осуждённого и тот закричал, умоляя о пощаде, Сети II почувствовал, как его собственные руки дрожат. Он сжал пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но эта боль не могла заглушить другую — ту, что разливалась по груди, тяжёлая и горькая, как смола. Он вышел из зала суда, не дождавшись конца казни.

Ночью он не спал. Он лежал на своём ложе и думал о том, что у этого человека, возможно, была семья, дети, которые теперь останутся без кормильца. Он плакал. Но утром он снова пошёл в тронный зал, потому что должен был.