- -
- 100%
- +
Корректор Юрий Кудряшов
Иллюстратор Ксенон
Дизайнер обложки Клавдия Шильденко
© Николай Горожанкин, 2026
© Ксенон, иллюстрации, 2026
© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0069-8520-9 (т. 2)
ISBN 978-5-0069-8521-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Кум
Поезд шел далеко на север. Ехали долго, больше десяти дней. Потом на каком-то полустанке их перегрузили в закрытый фургон тюремного типа и повезли по лесным дорогам. С обеих сторон была только тайга. Ехали часов семь. Может, больше. Давно уже потемнело, и, скорее всего, была уже ночь. Наконец-то приехали.
— Слышь, Лёха, неужели мы сейчас доберемся до шконки?
— Да не похоже. Скорее всего, еще будет политинформация.
Дверь автозака открылась. Скомандовали выходить по одному, руки за голову. Владимир с Лёхой выпрыгнули из машины. Встречал сам начальник тюрьмы, по-местному называвшийся кум. Кум по виду был человек серьезный и суровый. По-видимому, повидавший горя на своем веку. На вид лет сорока пяти, со стальным взглядом. Его глаза, казалось, могли пробуравить в человеке дыру насквозь. «Да, — подумал Владимир, — суровый нынче у нас начальник попался. Этот шутить совсем не умеет. Наверное, жизнь в ближайшие семь лет будет веселая». Кум посмотрел на двоих вновь прибывших с ног до головы и сказал:
— Интересно, че это так много предписаний по поводу вас двоих мне написали? С виду вроде обычные парни.
Дальше кум провел политинформацию: что можно, а чего нельзя, из чего следовало, что, кроме как дышать, больше ничего нельзя и дышать можно только по разрешению начальства. Стало совсем как-то грустно. Оптимизма не добавляло и само здание тюрьмы, построенное в виде правильного куба как в ширину, так и в высоту. Здание было бетонным, по цвету серым и мрачным. Наконец-то их отвели в камеру, и, к приятному удивлению, камера оказалась двухместной. Это была самая приятная новость за последние две недели.
13 января, когда привезли Владимира с Лёхой, в ночь на 14-е, начальник тюрьмы не спал всю ночь. Бессонница с некоторых пор стала его ночной феей и помогала начальнику тюрьмы коротать время по ночам, чтобы ему было не скучно. Это была не единственная подруга Евгения Васильевича — так звали кума. Вторая подруга, которая спала всю жизнь, недавно проснулась и напрочь прогнала крепкий здоровый сон — эту подругу звали совесть. Совесть Евгения Васильевича была не такой безобидной, как могло показаться изначально. Она беспощадно грызла кума — так, что прямо съедала его со всеми потрохами. После этого то, что оставалось от начальника, она начинала мучить, жечь изнутри, давить на сердце и голову. Причем так, что иногда болело сердце, а потом — голова, а иногда — вместе.
Евгений Васильевич страшно не любил ночь, потому что поневоле, как заключенному, приходилось каждую ночь идти на пытки до самого утра. Начальник тюрьмы пребывал в тюрьме двадцать пять лет, а в камере ночных пыток совести он находился семь лет. С недавних пор Евгений Васильевич решил обмануть ночную мучительницу и выпивал на ночь граненый стакан водки: совесть отступала на некоторое время, но часа через четыре, как голодная тюремная овчарка, с удвоенной силой нападала и беспощадно грызла заключенного в двойной тюрьме совести.
В ту ночь, по обыкновению, Евгений Васильевич принял снотворное и уснул, а в три часа ночи опять приснился тот же сон, который снился на протяжении семи лет: он — в пыточной камере, которую сам приказал сделать для особого гостя, Травникова Валерия Серафимовича, отбывавшего срок по статье 117 УК РФ, за совращение и изнасилование несовершеннолетней Дроздовой Вероники Игоревны сроком пятнадцать лет. Во сне начальник избивал Валерия с изощренной жестокостью и знанием дела. Ему хотелось признания осужденного, но Валерий только истошно орал, что не насиловал никого. От этих криков и вскакивал Евгений Васильевич в холодном поту каждую божью ночь.
Так как уснуть уже не представлялось возможным, начальник решил ознакомиться с делами вновь прибывших. Особенно его заинтересовало дело Аксёнова Алексея. Там было написано, что осужденный незаконным способом трижды уходил от службы в армии, воздействуя на сознание призывной комиссии. «Хм, интересно, это как так — „воздействовал“? Гипнотизер, что ли? Нужно прямо с утра поговорить с этим специалистом. Что там еще написано в предписании по поводу этого Аксёнова?»
Написано было много, но начальник особо обратил внимание на то, что рекомендовалось как можно меньше общаться и допускать общения с другими заключенными и охраной заключенного Аксёнова. «Это что же за Аксёнов-то такой на мою голову свалился?» Евгений Васильевич даже не подозревал, насколько он прав. Он посмотрел на часы: стрелка доходила до без четверти шести. Евгений Васильевич нажал кнопку под столом — в комнату вошел дежурный.
— Да, Евгений Васильевич, я вас слушаю.
— Давайте-ка мне завтрак. И через час ко мне Аксёнова на собеседование.
Утром Владимир проснулся от яркого северного солнца, которое светило в небольшое окошко камеры. Настроение было хорошим, насколько оно могло быть хорошим в таком месте.
Лёха уже не спал. Он сидел в позе лотоса и медитировал с закрытыми глазами. Владимир не стал его трогать. Он лежал, заложив руки за голову, и мечтал о будущем. Снаружи заскрежетал замок, и в камеру вошел охранник.
— Аксёнов, на выход!
Лёха молча встал, заложил руки за спину и вышел из камеры. Длинные до бесконечности коридоры привели заключенного к двери, на которой было написано: «Дроздов Евгений Васильевич, начальник тюрьмы». Лёха вошел в кабинет и доложил по форме:
— Заключенный Аксёнов, статья 328, часть первая, статья 316, осужденный на срок семь лет.
Лёха замолчал. Начальник смотрел на него молча, с любопытством. Через пару минут сказал:
— Да знаю я, по каким ты статьям чалишся. Ты мне лучше скажи, Фокусник, как это ты смог три раза комиссию уговорить не брать тебя в армию?
— Евгений Васильевич, давайте начнем сначала. По сути дела, меня призывали в Афганистан, и я решил лучше отсидеть срок, чем отлежать в могиле. Совсем не хочется переходить в мир иной.
— А ты, я смотрю, умеешь зубы заговаривать. Ты так на вопрос и не ответил. Так что́ можешь добавить по существу дела? — передернул начальник.
— У меня бабушка была целительница.
— Это че, значит, ведьма? — Начальник рассмеялся, потому как ни в Бога, ни в черта не верил. Он верил в людей и самого себя. Только за последние двадцать пять лет все больше разочаровывался в людях и уже стал сомневаться, есть ли вообще нормальные люди или они перевелись, вымерли, как динозавры.
— Напрасно вы смеетесь, Евгений Васильевич. Вот, скажем, могу точно сказать, что вас что-то очень сильно гложет. Да так сильно, что вы почти не спите по ночам и, смею предположить, даже принимаете снотворное.
— Откуда это такие выводы у тебя, Аксёнов?
— Цвет лица у вас изменился, лицо изможденное, глаза красные, морщины — как будто вас истязали.
— Ну, раз ты такой умный, посоветуй, что нужно делать. Может, травку какую попить? Тут их в тайге много летом.
— Посоветовать мне вам нечего, а вот от беды этой вас могу избавить. Только мне нужно знать, что за беда с вами приключилась.
— И как это, интересно, ты сможешь это сделать?
— Ну это как клубок с нитками размотать — и нет больше ничего, а нитки ветер снесет далеко-далеко за синее море и высокие горы, в болота не хоженые, в места не броженые…
Евгений Васильевич начал клевать носом, но встрепенулся и заорал:
— Так, хватит мне тут голову морочить!
— Евгений Васильевич, рано или поздно бессонница сыграет с вами злую шутку. Я, как внук своей бабки, это знаю. А ведь можно все исправить уже сейчас.
— Конвойный! — заорал начальник.
Вошел конвойный.
— Этого в камеру!
Лёха выходил из кабинета, когда услышал:
— Аксёнов, а ты так и не ответил на вопрос!
— Да отвечу я вам на ваш вопрос, Евгений Васильевич, обязательно отвечу.
Дверь за ним закрылась, и Лёху повели по бесконечным коридорам в его камеру.
Владимир с нетерпением смотрел на Лёху.
— Ну что там? Рассказывай.
— Да похоже, начальника что-то сильно гложет. Где-то он вступил, похоже. А что нас гложет? — спросил Лёха, смотря на Владимира.
— Что нас гложет? — переспросил Владимир, уставившись на Лёху.
— Совесть нас гложет, Влад. Только совесть может так довести человека до бессонницы.
Глава 2. Верочка
Вера была счастлива. Все, о чем она мечтала, сбывалось, потому что отец в ней души не чаял и исполнял все ее желания. В 1976 году 13 декабря ей исполнялось шестнадцать, и отец ей обещал привезти из Болгарии фирменный джинсовый костюм Wrangler. И это был верх мечтаний. Верочка представляла, как она придет на дискотеку и как на нее будет смотреть Славик, который ей нравился с первого класса. Ей казалось, что она его сильно любит. И это чувство росло в геометрической прогрессии еще оттого, что Славик никак не хотел обращать на нее внимания, сколько она ни делала попыток.
Славику, как назло, нравились другие девочки и мотоциклы, а Верочку он считал заносчивой и горделивой и не хотел прокатить на своем «Чезете». Подружки рассказывали, как их катал Славик, а потом в лесополосе, где нет посторонних глаз, они целовались. Это было так романтично, аж дух захватывало. Казалось, весь мир лежит у твоих ног. Верочка злилась и даже поссорилась с одной из подружек, которую Славик катал больше других. Она решила: во что бы то ни стало Славик должен быть ее. И вот теперь, когда у нее будет Wrangler, она своего добьется.
День рождения был шикарным. Праздновали в кафе «Синяя птица». Славик тоже был приглашен, и в качестве подарка Верочка предложила покатать ее на мотоцикле. В тот вечер Верочка перепила шампанского, которое, не медля ни секунды, ударило ей в голову. И, когда, покатавшись, стали целоваться в лесу, все вышло из-под контроля — и Верочка пришла в себя голая на даче у Славика. Славик был уже одетый, он за столом пил чай. Увидев, что Верочка пришла в себя, он хладнокровным спокойным голосом сказал:
— Ну что, одевайся, нужно ехать домой, а то родители будут волноваться.
Не успела Верочка переварить сказанное, он добавил:
— Да, и не вздумай ничего говорить. Ты знаешь, кто мой отец. Мне все равно ничего не будет, а ты позора не оберешься. Оно тебе нужно?
Верочка ничего не поняла. Ее разрывало от обиды, что вместо ласковых слов про любовь ею подтерлись, как туалетной бумагой, да еще и эти угрозы!
Целую неделю Верочка ходила злая, как мегера. А потом, слушая треп подруг по дороге из школы про женские дни, поймала ступор: оказывается, у нее нет месячных, которые должны были начаться еще позавчера!
Прошла еще неделя — месячных не было. Еще через неделю ее начало тошнить. В больницу можно было не идти — и так все было ясно. Маме тоже говорить ничего нельзя: она сразу же все расскажет отцу, а перед отцом она не могла так низко пасть, потому что отец ее с рождения посадил на божничку и сдувал с нее пылинки. Что же делать?! Что делать?!
И тут кто-то из подруг сказал, что ходили к знатной гадалке и что она очень хорошо гадает и берет немного — всего три рубля за сеанс. Верочка взяла адрес, деньги и на следующий день отправилась погадать. Пришла по адресу, позвонила в дверь. Открыла немолодая женщина, похожая то ли на гречанку, то ли на цыганку.
— Добрый день, — поздоровалась Верочка. — Мне бы погадать.
— Заходи, проходи в комнату.
В комнате стоял круглый стол. На столе стоял стеклянный шар. Верочка присела на стул. Пришла хозяйка, села напротив.
— На что будем гадать? — спросила она у Верочки.
— На судьбу, — тихо прошептала гостья.
Гадалка сделала большой расклад. Ее лицо все время менялось не в приятную сторону. Она долго смотрела то на карты, то на пришедшую и в результате спросила:
— Ты что, беременная?
— А откуда вы узнали?
— Я у тебя спрашиваю: ты беременная? — более грубым тоном, не терпящим возражений, спросила гадалка.
— Да, и что мне делать?
— Рассказать все отцу.
— Нет, я не могу, вы не понимаете…
Верочка не успела договорить, гадалка ее перебила:
— Я не понимаю?! Это ты не понимаешь, что делаешь. Если ты не расскажешь все отцу, ты даже не представляешь, какую беду ты навлечешь на себя, на ребенка и на свое окружение! Все, уходи. Где дверь, ты знаешь.
— А скажите, что будет?
— Пошла вон отсюда! — Гадалка показала пальцем на дверь.
— Вот, возьмите деньги, три рубля. — Верочка протянула три рубля по рублю гадалке.
— Твоих денег я не возьму. А твоя жизнь, если меня не послушаешь, станет похожа на эти бумажки.
Верочка посмотрела на купюры. Они и вправду были очень помятые, старые и какие-то засаленные, как будто о них вытирали жирные руки. «Откуда, интересно, они у меня такие взялись?» — подумала Верочка и с этими словами вышла за дверь.
Всю дорогу домой Верочка злилась и ругала гадалку: «Тварь, вот же тварь! Наврала кучу ерунды и еще как со мной разговаривала — как с проституткой подзаборной какой-то! Я просто убить ее за это готова. Ну хорошо, хоть деньги не взяла. — От этого у Верочки настроение немного улучшилось. — Ладно, ерунда, я что-нибудь обязательно придумаю».
И тут, как на удачу, через шесть дней намечался день рождения у Оли, и там должен был быть Валера со своей женой. Только как сделать так, чтобы его жена куда-то делась? Валера был двоюродным братом Оли, и его пригласили как старшего, чтобы он проследил — ну, чтобы ничего непристойного на дне рождения не было. Ко дню рождения Верочка готовилась по полной программе: заранее избила себя так, что и спина, и ниже спины — все было в синяках. Не забыла достать и снотворное.
Когда все собрались, Верочка вышла к телефонной будке, набрала номер квартиры Оли и попросила пригласить Таню, жену Валеры. Представилась, что звонит с работы и что Татьяне нужно срочно приехать на работу в больницу, это распоряжение главврача. Пока Таня ездила на работу, Верочка не теряла времени: добавила снотворного Валере и потащила его в комнату. При этом комнату закрыла изнутри, Валеру раздела, сама тоже разделась, а блузку порвала и легла дожидаться Таню.
Так как в доме было веселье и танцы, их отсутствие игнорировали до приезда Тани, которая стала искать мужа и нашла его спящим, а Верочку — якобы без сознания. В доме поднялся скандал, вызвали милицию. Верочка плакала и утверждала, что Валера ее изнасиловал. День рождения закончился трагически: гости расходились в шоке, Валера ничего не помнил, Таня рыдала навзрыд. Зато Верочка тихо радовалась, что добилась своего: ей было выгодно быть жертвой, к тому же и папа носился теперь с ней как с писаной торбой.
Суд состоялся быстро. Валеру упекли за изнасилование, развращение несовершеннолетней и жестокое избиение жертвы. То, что Валера был женат, пошло как отягчающее обстоятельство. Психиатр признал его вменяемым. В сумме светило от пятнадцати лет до вышки. На суде Верочка вошла в роль и устроила трагикомедию с психическим расстройством и обмороком — и Валере впаяли вышак. Папа Верочки написал длинное письмо своему родному брату, Дроздову Евгению Васильевичу, где подробно изложил все мучения, которые перенесла его бедная дочка, и попросил, если вдруг этот изверг появится в его заведении, чтобы тот знал, кто испортил жизнь их семье.
Волей судьбы Валеру отправили именно в то заведение, где служил начальником Евгений Васильевич. Там должны были привести приговор в исполнение через полгода. Когда Евгений Васильевич узнал, что к нему направляется обидчик племянницы, кровь в жилах закипела, и он приказал сделать пыточную камеру, чтобы развязать язык Валере, так как на суде тот не признал своей вины. Валера прожил недолго — немногим больше трех недель. Чем больше его пытали, тем сильнее он отрицал свою вину. Это выводило из себя начальника — и Валеру пытали еще больше. Через три с половиной недели Валера перешел в мир иной, а начальник не почувствовал облегчения, потому что Валера так и не признался. Более того, у начальника стали закрадываться сомнения по поводу вины Валеры — ведь не мог человек от таких истязаний просто упираться. Может, что-то не так в этом деле? Может, что-то перепутали?
В это время Верочка дома активно избавлялась от нежелательного плода любви. Она то пила разные таблетки по совету умных подруг, чтобы был выкидыш, то парилась в горячей ванне, а одна из подруг посоветовала — мол, где-то слышала, что нужно прыгать с лестницы, желательно с последней ступеньки, тогда зародыш оторвется. От всех Верочкиных стараний ничего видимого не происходило, зато ребенок перевернулся и запутался в пуповине. Родила Верочка, если это так можно назвать, на седьмом месяце с помощью кесарева сечения. Причем ребенок был даун, инвалид детства. Отец и мать пребывали в ужасе от такой жизни: ребенок орал ночами напролет так, что в доме никто не мог спать.
А еще через полгода случилось следующее. Славик с папой ехали поздно вечером с дачи. Папа Славика был за рулем. Они спешили, потому что завтра папе нужно было идти на работу, и влетели в тоже спешивший КАМАЗ, только в обратном направлении. Папа Славика даже не успел испугаться — умер сразу, а Славику ампутировали ноги до самой спины, но жив он остался и после реабилитации, когда пришел в себя, все рассказал Верочкиному папе. Верочкин папа все рассказал жене и написал длинное письмо своему брату, начальнику тюрьмы, что бедный-несчастный Валера ни в чем не виноват, оказывается. Внизу дописал постскриптум, что он больше жить так не может и просит в его смерти никого не винить.
На следующий день Верочкин папа повесился на собственной люстре. Мама тоже долго не протянула и аккурат после похорон напилась каких-то таблеток и перешла в мир иной. Верочка, недолго думая, нашла выгоду для себя из всего этого — и заставила Славика жениться на ней. Так сбылась очередная мечта Верочки, как и все те, которые она загадывала ранее.
Глава 3. Обстоятельства
5:30 утра. Северная часть Архангельской области. Тюрьма особого назначения. Начальник тюрьмы стоял возле зеркала в своей комнате и внимательно рассматривал свое изможденное лицо. Прошел какой-то месяц, а он устал и осунулся, как будто какой-то старик. Да тут еще вчера позвонили из Москвы и сказали, что на следующей неделе приедет комиссия в связи с новым назначением генерального секретаря.
— Да, — сказал он вслух, — новая метла метет по-новому. А может и вовсе вымести из дома на мороз. Как ни крути, а придется принимать предложение Аксёнова.
Пить водку по ночам не было никаких сил.
Не так он представлял себе свою жизнь, когда он, молодой красивый отличник Высшей школы милиции, мечтал, как он будет расследовать особо важные дела и станет важняком, как принято говорить в определенных кругах. Он вспомнил тот день, когда отец пришел с работы без настроения и не хотел рассказывать, что ему угрожал осужденный им за якобы совершённое убийство человек. Все факты были против этого парня. Тогда этот парень в последнем слове сказал:
— Я отсижу эти пятнадцать лет и приду сюда. А так как я никого не убивал и отсидел авансом, за это я убью тебя, уважаемый товарищ судья.
Эти слова очень сильно запали в душу отцу. Он долго не мог их забыть. Но время стирает память — и в результате отец тоже забыл о том осужденном. Прошло пятнадцать лет — и в один из зимних дней прямо в здании суда этот сиделец вонзил заточку прямо в сердце отцу. При этом там же и остался, публично признавшись в убийстве.
Евгений тогда уже служил в звании майора. Следователь по особо важным. Ему позвонил коллега отца и сообщил эту новость. Что было дальше, Евгений помнил, но не отдавал себе отчета в дальнейших действиях. Под руку попалась отвертка, которой жэковский электрик поправлял розетку в его кабинете. Здание суда находилось в двух кварталах. Евгений взял отвертку прямо из рук электрика. Тот удивленно посмотрел на Евгения, на что Евгений ему спокойно ответил:
— Не переживайте, мне для дела нужно.
Эти два квартала он шел как во сне. Весь его мир рухнул в один момент. Евгений воспитывался в атеистической семье и не верил ни в черта, ни в Бога. Для него отец был богом, которого он боготворил до некоего поклонения и безмолвного угождения. И вот его бога убили. Евгений не помнил, сколько времени он шел и как дошел. На входе показал удостоверение и навел справки, где находится убийца отца. Его провели в комнату, где убийца ждал тюремного конвоя. Евгений попросил всех выйти — якобы для предварительного допроса. Двое охранников молча покинули помещение.
Евгений молча достал отвертку и молча стал наносить удар за ударом в область сердца. Всего восемнадцать ударов. На девятнадцатом его положили на пол лицом вниз. Потом тюремная камера — и не было никаких сожалений о содеянном. В тот период было много высокопоставленных гостей из суда — его высокое начальство, даже генеральный прокурор. Все что-то обещали, соболезновали, старались поддержать. Евгению было все равно, что с ним будет дальше. Через месяц следователь по его делу ему сказал:
— Ты знаешь, Евгений, я до сегодняшнего дня не верил в Бога, но сегодня поверил. Убийца твоего отца выжил и готов дать показания в суде.
Евгений громко рассмеялся:
— Как выжил? Он не мог выжить! Я же его приговорил! Вы что, меня решили разыграть, Фёдор Семёнович? Нет! Этого не может быть! Для чего вы мне рассказываете этот бред?
— Евгений, я тоже не поверил, но сегодня был у него в больнице. Вот протокол допроса.
Следователь положил перед ним бумагу. Евгений, не отрываясь, смотрел на протокол. В его душе бушевал огромный вихрь из чувств. Чувства были разные: злость, что он не смог отомстить за отца, переплеталась с отчаянием, что все напрасно. Но больше всего было страха, что есть сила, которая решает, кому жить, а кому умереть, и эта сила намного больше и сильнее него. Эта сила и есть настоящий Бог. От этого стало еще страшнее.
— Фёдор Семёнович, мне все равно, что со мной будет дальше.
Тогда вся эта история закончилась еще более странно и нелогично: в преддверии очередного съезда пленума ЦК КПСС нужно было выйти на минимальный уровень преступности. Дело решили замять любым способом. Убийцу отца уговорили не давать показаний в суде против Евгения, а за это его поместили в психиатрию и признали невменяемым. Евгения сосватали в кумовья окончательно и бесповоротно. Отказаться он не мог. И сейчас, стоя у зеркала, он понимал, что долго не протянет, если ему не поможет специалист, который сможет привести в порядок его сон. Ощущения были — как будто он старый корабль с небольшой пробоиной, через которую медленно, но верно протекает вода. И в конце концов этот корабль утонет, если не заделать эту пробоину. Евгений сказал вслух, смотря себе в глаза в зеркале:
— Обстоятельства тонущего, который хватается за соломинку. И эта соломинка — пока что осужденный Аксёнов.
Делать было нечего, он нажал кнопку звонка. Вошел дежурный.
— Приведите ко мне заключенного Аксёнова.
Через полчаса привели Лёху. Лёха молча сидел на стуле, уставившись в окно, где был только бескрайний лес, и меланхолично о чем-то размышлял. Начальник, напротив, ходил нервно по комнате из угла в угол, пытаясь обратить внимание на себя. Лёха не реагировал, как будто ему было наплевать на все эти выходки начальника. Наконец начальник не выдержал:
— Ты знаешь, зачем ты здесь?
— Конечно знаю. Я здесь срок отбываю. — Лёха умиленно улыбнулся.
Начальник занервничал.
— Да не нервничайте вы так. Это совсем не больно. Просто смотрите на меня и повторяйте, что я скажу. — Лёха начал: — Мои ноги наливаются тяжестью. Я чувствую тепло, которое поднимается по моим ногам. Мне легко и приятно. Мои веки наливаются свинцом. Мои глаза закрываются. Я засыпаю…