Молчание сулугуни. Рассказы

© Николай Александрович Кравцов, 2026

ISBN 978-5-0069-2825-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пять рублей решают всё

Отец умер неожиданно, даже трогательно. Как всегда после завтрака курил у окна, любуясь октябрьской листвой во дворе. Совсем не обращал внимания на холодный ветерок из форточки, игравший с его седой чёлкой. Вдруг присел на табурет и с растерянным лицом тяжело вздохнул.

– Да, ну, ладно!… – непонятно, кому это было сказано: себе, Богу, или сыну.

Сигарета упала на пол. Глаза обессмыслились. Глухой удар рухнувшего тела и резкий стук опрокинутой табуретки. Вершинин старший лежит с открытыми глазами в картинно красивой и тоже в чём-то очень трогательной позе. Господин ректор скончался. Младший Вершинин был так поражён этим тихим и быстрым уходом, что даже не заплакал, хотя отец был лучшим другом и вообще единственным близким человеком. Вершинин закрыл усопшему глаза. На полу дымится сигарета. Зачем то непременно захотелось докурить её. «То, что отцы не допели, мы допоём! То, что отцы не достроили – мы достроим!» – совсем уж издевательски мелькнуло в голове. Надо было звонить в ректорат и огорошивать дружный коллектив.

Похорон Вершинин не любил, и то, что все хлопоты по организации взяли на себя университет и городское начальство, пришлось по душе. Как водится, по смерти большого человека, всё получилось раздражающе пафосно и растянуто. Панихида в заполненном кафедральном соборе. Бесконечные речи у свежевырытой могилы на Аллее Почёта – с неизменным соблюдением табели о рангах. До тошноты знакомая казённая лирика с поправкой на «масштаб личности». Поминки в банкетном зале Оперы – с руководством университета, и, уж конечно, не без областных и городских шишек. Вершинин томился. Неприятно видеть раскормленные физиономии, скорбно вспоминавшие об исключительных человеческих качествах покойного, в деталях, странных для людей, мало его знавших. Ещё противней, что коллеги, не очень любившие безвременно ушедшего ректора, интриговавшие все девять лет его правления и метившие на ректорское кресло, вдруг ощутили невыносимую тоску по светлой улыбке и чарующей манере вести беседу.

«Вселиться бы в вас, мерзавцы, и озвучить то, что вы думаете на самом деле!» – подумал Вершинин после очередной порции официозных соплей, – «Как в той книге…»

***

Удивительно, что вспомнил о книге… Вроде, давнее дело и пустяшное.

Лет десять тому – стажировка в Париже. Французский коллега, истовый католик, уши прожужжал книгами Аббата Жюлио. Концепция даже заинтересовала Вершинина. Правильный подбор молитв, формул обращения к Богу и рисунков на пергаменте могут гарантировать исполнение прошений лучше, чем бытовое, любительское богопросительство. Однажды, как нарочно, проходил мимо книжной лавки, где это продавалось. Задержался у витрины. Чепуха, конечно, но на всякий случай можно купить, как обереги. Зашёл внутрь. Видимо-невидимо свечей, крестов, медальонов, и конечно – книг. Все труды Аббата Жюлио в наличии. Вершинин выбрал краткий сборник молитв на все случаи, руководство по грамотному чтению псалмов на разную потребу, и зачем-то толстенную книгу экзорцизмов и молитв на пергаменте. Собрался было расплатиться и уйти, как вдруг приметил тонкую книжицу, скорее брошюрку. «Техника введения в одержимость». Имя автора ничего не говорит. Полистал. Редкостная чушь. Но именно поэтому прибавил ее к стопке покупок.

В съёмной квартире не удержался, полистал. Репринт скучной работы доморощенного мистика конца девятнадцатого века. Автор утверждает, что после серии упорных тренировок, можно научиться выходить из своего тела, и занимать на время тела других, делая их «одержимыми собой». Список упражнений занимал большую часть объёма, был педантичен, скучен и напоминал дешёвые пособия по технике гипноза, или медитации. Автор не забыл предусмотрительно заметить, что овладение техникой требует упорной многолетней и ежедневной подготовки. Перерыв на пару дней чреват обнулением достигнутых результатов. В общем, как мог, подстраховался от обвинений в бесполезности сочинения. Была и вишенка на скучном торте. «Чудесно одарённые природой и Богом» люди, которых в мире единицы, оказывается, могут овладеть искусством введения в одержимость сходу, безо всяких тренировок. Вершинин не выдержал. Швырнул брошюру в чемодан, куда складывал то, что точно не понадобится до возвращения в Россию. А по приезде, не задумываясь, забросил на дальнюю полку и позабыл.

***

После отцовских сороковин книжка попалась на глаза. Миновало отупение и хотелось что-то делать. Решил разобрать книги и выбросить принципиально ненужные. Алёна дремала в кресле-качалке, расставшись с надеждой на проявление мужского интереса. Вершинин поглядывал на неё. Яркая, русая, с очаровательными губками; не вполне в его вкусе: чуть склонна к полноте, но держит себя в форме. В хорошем настроении изумительно красиво смеётся, любит подурачиться. В плохом может быть склочной до невыносимости. Нет, всё-таки красотка. В последнее время стали часто бывать вместе. Алёнка ещё официально не развелась, но семья – уже формальность. Раньше ночевали в недорогих гостиницах – папа барышню категорически не одобрял, и видеть не желал. Теперь можно. Покойник был, конечно, прав – простовата, нагловата… Но сейчас самое оно! Браком не грезит, детей не планирует, на шесть лет младше. И великолепная любовница. Вообще, у неё моторчик в попе! Вершинин всегда поражался тому, как у Алёны получается ночи напролёт проводить в сексуальных излишествах, не без возлияний, просыпаться рано, как ни в чём не бывало и весь день заниматься бесчисленными проектами, не уставая. Хваткая. Три образования – экономист, юрист, психолог. Всё время что-нибудь придумывает. Одни проекты лопаются сразу, а другие дают заметный быстрый доход. Каким-то чудом успела к разводу накопить на квартиру. Пусть стройвариант, но в хорошем районе. И главное – никаких обязательств. Отец ненароком привил Вершинину скептицизм в отношении брака. Не смог простить жену-кукушку. Был третьим мужем. Звезда местной оперетты лишь ему позволила произвести с ней потомство, но как только мальчишке стукнул годик, исчезла. Одни уверяли, что видели её на светских раутах в Москве, другие убеждённо говорили, что встречали совершенно опустившуюся и увядшую на Брайтоне. Обоим Вершининым это было давно безразлично.

Брошюрка совершенно неожиданно обнаружилась за задним рядом книг. Вспоминая милый летний день, когда ее купил, Вершинин не без приятной ностальгии закурил. Листая, подивился, что помнит суть. Выбросить с прочим хламом! Собирался было положить в стопку на выброс, как вдруг осенила забавная идея: не убедиться ли напоследок, что он точно не относится к «людям, чудесно одарённым природой и Богом»? Смешно, конечно, но чем не передышка перед ещё парой шкафов?

Вершинин лукаво подмигнул спящей Алёне. Так. В чём механика процесса? Улыбнулся. Вытянувшись на диване сделал три глубоких вздоха. Надо сконцентрироваться.

***

Перед глазами мелькнуло белое марево. Лёгкий шум в ушах. Вершинин почувствовал, что на нём нет брюк. Как и трусов. Что-то непривычно щекочет шею. Русые длинные волосы. Он уютно полулежал в кресле-качалке в коротком прозрачном халатике. Почему-то даже не удивился. Знакомыми мягкими пальцами коснулся знакомой щеки. До оторопи необычное ощущение! Задумавшись о том, что делать дальше, пошевелил изящными пальчиками на ножках. Вскочил и пулей – к дивану.

Картина ещё та: смотреть на себя со стороны жутко, тем более, на неподвижного и странно тихого. Вершинин с нарастающей тревогой коснулся тела, вытянувшегося на диване, испытав непонятную брезгливость. Взял себя в руки. Надо проверить пульс у того, диванного Вершинина. Пульс на удивление ровный и спокойный. Как и дыхание. Стало легче.

Побрёл на кухню, где Алёна оставила сигареты. Закурил. Вкус оказался на удивление приятным. Совсем не так, как бывало, когда раньше пробовал эти слабенькие макарошки. Сообразил: организм привык, воспринимает, как свои. Повеселев, отправился в ванную комнату, приятно шлёпая босыми ногами. Возле большого зеркала настроение стало игривым. Распахнул халатик. Алёнка!… Не удержавшись, потеребил соски, испытав, скорее дискомфорт, чем удовольствие (И что она в этом находит?). Потом ход мыслей стал и вовсе хулиганским: не узнать ли больше об ощущениях женщины? Но благоразумие шепнуло, что для первого эксперимента достаточно. Редко его слушавшийся Вершинин, на сей раз проявил странную покорность. Запахнув халатик, вернулся в комнату. Диванный Вершинин по-прежнему прекрасно выглядел и ровно дышал. Пора заканчивать! Сел в качалку, устроился уютней. Три глубоких вдоха. Концентрация. Белое марево. Лёгкий шум в ушах. Он на диване. В брюках. Настроение и самочувствие – прекрасные. Приподнял голову. Алёна мирно посапывает в кресле. Ну, дела!…

Шкафами заниматься было уже невозможно. Через четверть часа растолкал подругу. Не похоже, что она почувствовала что-то необычное. Вершинин вновь испытал азарт, и когда Алёна отправилась на кухню покурить, быстро растянулся на диване.

Он в халатике на кухне с зажжённой тонкой сигаретой… Докурил. Окурок – в мусорник, для конспирации. Концентрация… Диван. Шлёпанье босых ножек по паркету. «Зай, представляешь, забыла, зачем ходила на кухню!».

Всё, похоже, проще и веселее, чем кажется!

***

Несколько дней Вершинин внимательно изучал книжку. Обнаружились интересные подробности. Чтобы перенестись в другое тело, необходимо сконцентрироваться на конкретном человеке. Непременное условие: знать, где находится. Ну, это пустяки! Вторая манипуляция сложнее. Можно представить себе не человека, а место, и перенесшись туда, немедленно выбрать одно из тел, иначе тут же вернёшься обратно. Сложнее, но освоим! Своё тело желательно покидать лёжа, но не обязательно. Что важно, всегда оставлять в безопасности и ненадолго, во избежание непредвиденных ситуаций. Ещё момент. Перебравшись в другое тело, нельзя из него попасть в третье. Это ограничивало фантазию, но чудеса и так слишком хороши, чтобы придираться.

Фантазия разгоралась не по дням, а по часам! Увлекающемуся и склонному к приключениям, весёлому, несмотря на прибавляющуюся с годами меланхолию и любящему розыгрыши и баловство Вершинину стоило громадных усилий удержаться от немедленного продолжения. Прежде всего – знать основные положения книги от корки до корки. Потом – решить чего хочется и хочется ли в принципе. Если да – тщательно спланировать и подобрать время и место. Иначе – ни в коем случае! Не с самокатом, чай балуемся.

Да и было о чём подумать, кроме свалившихся на голову чудесных возможностей. Первые недели после смерти отца коллеги поглядывали с искренним сочувствием. Потом стали смотреть спокойно. Вроде бы, нормально. Но Вершинину показалось, что слишком равнодушно и неприязненно поглядывают, не так, как год назад. Впрочем, и это было объяснимым. Вершинина любили. Но ректорский сын, или, если угодно, «сынок» – всегда повод для пересудов и зависти. Знали, что старик Вершинин сына не баловал сверх меры, не пробивал должностей и протекций. Но и без этого палки в колёса вставлять не смели. А это уже повод завидовать. Потом, и не бедствовали Вершинины. Баловались вкусностями и долгими поездками в Европу летом. Сначала Вершинин списывал ощущения на мнительность. Позже стало ясно, что они реальны. Коллеги, что раньше неизменно встречали криком: «Какие люди и без охраны!», теперь молча жали руку. Завкафедрой перешёл с ласкового «Мишенька» на вежливое «Михаил Сергеевич». Стал чаще придираться, прерывать. Так проходит мирская слава…

***

На кафедре истории философии привычно спокойно. Возле компьютерного столика сосредоточенно сопит беременная лаборантка Катя. Над широким столом державно возвышается заведующий, Алексей Алексеевич Давыдов, шикарный, рослый, заметно располневший с годами, потерявший половину курчавых волос, основательный, апоплексически румяный.

– Михаил Сергеевич… – он без энтузиазма махнул Вершинину рукой, – Добрый денёк!

– Добрый день! – отозвался разматывающий длинный шарф Вершинин.

– Вы, Михаил Сергеевич, очень кстати! Давно хотел с вами поговорить. У вас, я полагаю, методичка уже года два, как без изменений и дополнений? Нехорошо это! Вы уж, будьте любезны освежить!

«Освежить! – мысленно передразнил Вершинин, – придирается, старый носорог! Знает ведь, что у меня сплошь греки да римляне! Ни менять, ни освежать нечего!». Вслух не возразил. Давыдов этого не любит, и сам не склонен к пререканиям с вышестоящими.

– Всенепременно! – не глядя на шефа, проговорил Вершинин, – Мне понадобится пара дней.

– Вот и славно! – Давыдов удовлетворенно кивнул, – Катюша сейчас сделает вам распечатку с новыми требованиями.

Доктор философских наук, профессор Давыдов – мужик основательный. Советского разлива. Виртуозно сделал карьеру. Ещё аспирантом женился по расчёту. Жена – некрасивая умная дочка большого начальника. С самого начала понимала, что адюльтеров не миновать и мудро их благословила на классическом условии «чтобы я ничего не знала». Любивший дам и любимый ими Давыдов соблюдал правила неукоснительно и позволял себе охоты только во время командировок супруги. Причём отправлялся охотиться на чужую территорию, принципиально никого не приглашая домой. Отношения, построенные на расчёте, быстро давали плоды. Супруги, эгоисты и карьеристы до кончиков пальцев, решили жить в своё удовольствие и детишек не завели. С годами брак укрепился искренней дружбой.

Профессор и сам не в грязь лицом. В советские годы сделал имя и репутацию, посвятив вдохновение марксистско-ленинской диалектике. В каждой строчке о классиках светился почти эротический экстаз, переданный с такой простодушной искренностью, что труды невозможно было не похвалить. Правоверность чуть не стоила проблем в трудные девяностые. Но Давыдов быстро сориентировался: «ни в коей мере не отказываясь от признания выдающейся роли марксистской философии», он, тем не менее, начал обнаруживать положительные черты деконструктивизма, а Деррида стал главным источником цитат, вытеснив бедолагу-Маркса. Слава учёного, «мыслящего широко», прилипла быстро, и, собственно, привела на должность заведующего. А после того, как верная жена и товарищ, Арина Николаевна, получила отличное местечко в аппарате губернатора, можно было жить совсем спокойно и широко.

Раздосадованный разговором, Вершинин побрёл на лекцию. Прочитал вяло, без огонька, хотя имел репутацию неплохого лектора. После лекции на кафедре уже никого. Быстро одевшись, спешно засеменил вниз по парадной лестнице. На пролёте второго этажа ещё одно огорчение: доцент Петренко, собственной персоной. С превосходством улыбаясь, тот пробасил:

– Рад видеть, рад видеть! – и, не дожидаясь ответа, добавил: – Что-то, голубчик, давно не видел ваших новых работ! Мало, мало работаете! Теперь опереться не на кого. Самому надо реноме зарабатывать! Послушайте совета: пашите, как вол, и будет результат!

Очень довольный собой, продолжил подниматься.

Вот это – хуже некуда! От кого угодно Вершинин стерпел бы проявление высокомерия, но не от недоумка Петренко! Домой вернулся злой, как чёрт. Благо, идти было не долго: ректор озаботился о том, чтобы жить с сыном ближе к университету. С раздражением закурив, Вершинин автоматически взглянул на часы. Без пятнадцати два. Отчего-то подумал о том, что Петренко сейчас читает в главном амфитеатре скучнейшую лекцию по этике…

Планов не было, но уже от сознания, что можно сотворить самую восхитительную шкоду из всех возможных, стало смешно. Теперь уж удержаться не было сил! Сардонически улыбаясь, Вершинин прилёг на диван. Предельная концентрация… Аудитория. Студенты в анабиозе от чудовищной смеси Лейбница, Канта и личных банальностей Петра Никитовича Петренко…

***

Когда Вершинин решился пошалить по полной, Петренко чувствовал изумительнейший прилив своей значимости. Хотя, когда он его не чувствовал? Доцент всегда подыхал от желания войти в историю мировой науки. Старался, как раб галерный. Кандидатскую защитил через год после поступления в аспирантуру. Жестоко пришпорил научного пегаса и принялся за «плодовитое творчество». Выяснилось, что своих идей нет. Но это не смущало. Петр Никитович выработал оригинальный творческий метод.

Попадается, к примеру, абзац из Ницше: «Нет более опасного заблуждения, чем смешивать следствие с причиной: я называю его подлинной испорченностью разума. Тем не менее, это заблуждение принадлежит к числу древнейших и позднейших привычек человечества: оно даже освящено у нас, оно носит название «религии-морали».

Попыхтит Петренко, да и изложит по-свойски, серьёзно: «Общеизвестно, что неправильное истолкование причинно-следственной связи событий и явлений, является недопустимой ошибкой при осуществлении любого философского исследования. Более того, есть возможность именовать такого рода неверные истолкования рациональной порочностью. Несмотря на очевидность констатируемого нами факта, подобные ложные истолкования зачастую встречаются, как у мыслителей древности, так и в философских концепциях Нового и Новейшего времени. Порой даже, таким истолкованиям придаётся значение самоочевидной истины; не исключены также попытки освещения их авторитетом морали и религии». После чего остаётся только добавить: «В нынешних условиях глобального кризиса этического сознания, такого рода заблуждения носят исключительно опасный характер». Эта техника позволила Петренко за пару месяцев переделывать любой классический философский трактат в малопонятную, но весьма актуальную монографию. Была «Критика чистого разума» Канта – стал «Критический анализ мыслительных способностей индивида в постиндустриальном обществе». Таких шедевров, как оказалось, можно публиковать минимум пару в год. До публикации – пускать фрагменты на статьи, а сокращённые варианты статей использовать как тезисы для конференций. Творческое наследие Петренко росло. Только за последние пять лет – двенадцать монографий, сто пятьдесят статей, и около двухсот тезисов в различных сборниках. Притом что опусы никогда не оценивались коллегами с восторгом, внешне наблюдались признаки «учёного со всероссийским именем». Правда, с докторской вышла заминка. Уже готова была – толстенная, страниц на полтыщи. Да вот беда – опубликовал статью, где сравнивал мысли Плеханова и Бельтова, искренне не догадываясь, что «Бельтов» – псевдоним Плеханова. Осмеивали бурно, и после скандала нужно было подождать с защитой годик-другой, а пока продолжать активное творчество. И продолжал. Тема значения не имела. Старший Вершинин говорил о нём: «Акын какой-то… Что видит – о том пишет!».

Лекции Петр Никитович читал скучно, обстоятельно и со вкусом. Студенты прогуливали бы, да непременно делал переклички и отыгрывался на прогульщиках в сессию. Потому, услышав от тяжеловеса науки: «Впрочем, коллеги это всё хрень!», студенты замерли…

Привыкнув к нескладному телу Петренко, Вершинин поймал волну и продолжил, стараясь подражать его манере:

– Именно сейчас стоит обратиться к такой категории, как свобода в её этическом аспекте. Для наглядности, предлагаю вам сейчас смоделировать ситуацию. Я могу продолжать читать вам лекцию в академическом стиле, а вы, вопреки желанию скорее дождаться перерыва, слушать и конспектировать. Но возможна и иная модель поведения. Я, к примеру, могу, как внутренне свободный индивид совершить вместо этого этически сомнительный поступок. Вот…

«Петренко» схватил кусочек мела. На доске со скрежетом появилось слово «жопа». И три цветочка. В амфитеатре зашептались.

– Ваша реакция, несомненно, может быть охарактеризована, как удивление. Впрочем, ничему не следует удивляться. Вот, известно ли вам, что в молодости я мечтал быть оперным певцом?

Шёпот усилился. Вершинин, сжимая кулаки, чтобы не расхохотаться, принял картинную позу, и так противно и фальшиво, как только мог, басовито заблеял: «Сгустилась тьмааааааа…. И в эээтой тьмееее полуно-чи… любвиии сильне-е обаянье!…». Публика обречённо замолкла. Поймавший кураж Вершинин распоясался.

– Вернёмся к слову, которое вы видите на доске. Имейте в виду, что внутренняя свобода есть следствие категорического императива, и она абсолютно необходима начинающему философу! Попробуйте вместе со мной произнести это слово вслух! Жопа!

Зал безмолвствовал. «Петренко» стал дирижировать:

– Ну же! Смелее! Вы же молодые, свободные люди! Жо-па! Жо-па!

Робкие голоса присоединились к доценту. Потом больше. Вскоре, заразившаяся энтузиазмом аудитория гремела в едином ритме. Вершинин понимал, что творит безумие, но удовольствие оказалось неописуемым, и остановиться не было никакой возможности. Знал, что слышимость на факультете прекрасная. Но уже был на коне!

– Жопа! Жопа! Жопа! – зычный бас командовал массой.

– Жопа!!! Жопа!!! Жопа!!! – в экстазе скандировали студенты.

Через пару минут скандирование стало рассыпаться, а потом и совсем сдохло. В дверях амфитеатра ошарашенно кусала палец проректорша по учебной работе. За её спиной отчаянно суетились декан и профессор Давыдов. К чести Вершинина, он понятия не имел, что сегодня на факультете ожидалась проверка по линии ректората…

***

Вершинин как с цепи сорвался. Хотя работы прибавилось. Петренко с перепугу лёг в санаторий. Пришлось подменять. Свободное время уделял опытам. Освоил вторую технику – переход в помещение. Использовал её для вечеров в дорогих ресторанах и барах. Кутил в чужих телесах, сколько хотел, вернее, сколько позволяла наличность реципиентов. Определённую степень джентльменства соблюдал: оставлял на такси и непредвиденные расходы. Осмелел и освоил короткие «загранпоездки». Приятно часок-другой провести в Берлине или Амстердаме в теле туриста-одиночки! В местных не вселяться! – знакомые, родственники, коллеги – оно надо? Иногда позволял себе экзотику, вроде Лаоса. Что особенно приятно, своё тело в это время отдыхало. После пеших прогулок и возлияний, оказывался на диване трезвым и отдохнувшим. Естественно, утром не было ни малейших признаков похмелья, даже если за вечер было пиво в дублинском пабе, шнапс в эльзасском трактире и литр «Вдовы Клико» в роскошном ресторане в Шампани.

Малую родину также не обошёл вниманием. Полакомился хорошенькой соседкой с третьего этажа в теле её парня. Несколько разочаровался. Справляться с неродной физиологией непросто. Секс в чужой плоти нехорош. Зато позабавил совсем глупый эксперимент: вселился в соседского котёнка. Не без удовольствия погонял мячик, покувыркался. С наслаждением подрыхнул на мягкой перинке. На десерт пописать на ковёр было и вовсе здорово! Подстава, конечно, но того стоило. Хотя больше экспериментов с животными решил не проводить.

Чуть было не решился попугать туристов в оболочке мумии жреца Петесе в Эрмитаже, или, лучше – Ильича в Мавзолее. В последний момент передумал. Шуму много. Да и мёртвых надо уважать. Тем более, кто знает, что за мракожуть прицепиться может.

Зато избавился от наглого быдляка-первокурсника. Всё элементарно. Вселился, публично нагадил под дверью деканата, демонстративно сжигая зачётку и студенческий билет. Дело бы и замяли, благо родители у гадёныша со связями. Но добрые люди, как водится, на мобильники снимали, в интернет выкладывали. Так что, не выкрутились.

Обнаружился приятный бонус, не предусмотренный в старорежимной книжке. Во время прямых трансляций вселяться можно. Целое поле для экспериментов открылось. Вершинин, когда охота была, помогал нашей сборной. То в теле английского вратаря пенальти пропустит, то в роли вражеского нападающего на штрафном грохнется. Однажды в весёлом настроении влез в трансляцию «Щелкунчика» из Мариинки. Не куда-нибудь, в заглавную партию! Полминутки покружился в лезгинке вокруг оторопевшей Маши. На «Евровидении» главный соперник российской певички на решающем выступлении оказался совершенно невменяем. Тож не без вершининских штучек!

На самый яркий опыт принципиально отвёл только минуту – из соображений безопасности. В теле космонавта оценил ощущение невесомости. И, конечно – «Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе!!!». Несколько дней ходил окрылённый: мечта детства, да так легко, бесплатно и без усилий! Дал себе честное пионерское пару минут поучаствовать в ближайшей экспедиции на Марс, или, хотя бы, на Луну.

***

После Нового Года на кафедру вернулся отдохнувший Петренко. Похудел, лиричность какая то появилась. Меньше писал макулатуры. Даже признался, что принялся за книгу «от души и для себя». Новая версия доцента Вершинину понравилась. Если какое то время выходка на лекции грызла совесть, то теперь улеглось. Тем более что два месяца подмен на петренковских лекциях и семинарах казались справедливой и достаточной платой за несколько минут хулиганства.