Невидимые убийцы. Как вирусы переходят между животными и людьми, создавая эпидемии, и что делать, чтобы защититься

© Морозов Н. В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Многое нас объединяет с животными: эволюция, совместное проживание и… болезни. Зоонозы – инфекции, общие для людей и животных, – сопровождают нас всю историю человечества. Как истинные паразиты, проникая в организм, они живут и размножаются за наш счет, причиняя только вред. Но вспоминаем ли мы об этом, когда ласкаем пушистого бездомыша, потенциально болеющего бешенством? Задумываемся ли, пробуя непрожаренный стейк, о трихинеллезе? Осознаем ли, что стакан молока может подарить нам бруцеллез, а кормление голубей с руки – орнитоз? Каждая из этих болезней – не просто медицинский диагноз, это билет в мир, где люди и звери лишь невольные убийцы друг друга, марионетки в моноспектакле смертоносных инфекций.

Знаем ли мы истинную цену дружбы с животными? Как паразиты управляют поведением своих хозяев? Кто такие муравьи-зомби и почему человеку стоит их опасаться? Что сильнее изменило мир: порох или патогены? Все ответы в этой книге.

P. S. После прочтения вы дважды подумаете, прежде чем целовать домашнего питомца или пробовать фермерский козий сыр.

Предисловие

Паразитизм – не просто тема из учебника биологии, а целая стратегия выживания, отточенная миллионами лет эволюции. Организм-паразит (аскарида или острица, к примеру) использует хозяина как место обитания и источник ресурсов, ослабляя его, но редко убивает сразу: быстрая смерть «кормильца» крайне невыгодна этому просто организованному, но смертоносному существу.

Но паразиты – это не только глисты. Возбудители заразных болезней – вирусы, бактерии и даже некоторые грибы – самые древние и типичные нахлебники (буквально, от греческого parasitos[1]). Эти микроскопические оккупанты достигли поразительного мастерства в искусстве выживания за чужой счет: в ходе эволюции они выработали целый арсенал хитростей, позволяющих обходить иммунную защиту, перепрограммировать клетки и даже манипулировать поведением хозяев. И все ради одной цели: заставить организм хозяина – животного или человека – работать на свое распространение.

Сосуществование людей и животных – это история взаимовлияния, сотрудничества и конфликтов, которая длится десятки тысяч лет. Животные помогли человеку выжить, стали основой цивилизации и источником вдохновения, но за молоко, мясо и верных помощников пришлось заплатить страшную цену. Близость к скоту открыла двери для оспы, кори[2] и туберкулеза – болезней, перекочевавших от животных и унесших миллионы жизней. С каждой новой эпохой связь только крепла: с появлением ферм скученность скота превратила домашних животных в инкубаторы смертоносных штаммов, а средневековые города, кишащие крысами, стали рассадниками чумы и тифа – эти болезни унесли больше жизней, чем все войны того периода.

Сегодня, в эпоху авиаперелетов и глобальной торговли, опасность многократно возросла. Вирус, зародившийся в глубинах амазонских лесов или африканских саванн, теперь может за считанные недели охватить всю планету. Как и тысячелетия назад, мы остаемся заложниками этой сложной биологической взаимосвязи – нашей многовековой «сделки» с животным миром.

По состоянию на 2025 год идентифицировано 868 видов патогенных агентов – общих возбудителей заразных болезней людей и животных. В медицинской литературе их принято называть зоонозами, тогда как в ветеринарии существует разделение на зооантропонозы и антропозоонозы, учитывающее вектор направления патогена – от животного к человеку или наоборот. Да, люди не в меньшей степени опасны для братьев наших меньших в плане передачи болезней! Каждый день сотни животных – от коров на рязанских пастбищах до пустынных тушканчиков в Сахаре – становятся жертвами «благодарности» человеческой цивилизации. Мы не хотели вредить, но инфекциям безразличны наши намерения. В этой войне нет победителей и побежденных, есть только вечная гонка вооружений, где правила пишут те, кого мы даже не считаем разумными. Те, кто меньше, проще и живучее нас. Те, кто превращает наши тела во временные пристанища на пути к вечному существованию. Те, кто столетиями стравливает людей и животных между собой, оставаясь в тени. Те, кто использует нас против воли. Те, кто сделал нас убийцами.

P. S. Обращайте внимание на примечания. В них может быть много интересной информации.

Священный огонь

Если историю человечества представить как книгу, то открытие антибиотиков стало бы в ней поворотной главой, той, после которой мир разделился на «до» и «после». До 1928 года мы оставались беззащитными перед невидимыми убийцами: бактериальные инфекции уносили десятки миллионов жизней ежегодно. Родовая горячка, сифилис[3], газовая гангрена, пневмония[4], туберкулез[5] и, конечно же, сибирская язва – эти диагнозы звучали как приговор. Это был мир, где царапина могла стать билетом в могилу, а поцелуй – ядом.

Антибиотики не просто лекарства. Это ключи, отпирающие двери эпохи, где чума перестала косить города, а рожающая женщина не прощалась с жизнью из-за послеродового сепсиса. В XIX веке даже незначительная рана могла привести к смерти, а хирургические операции напоминали русскую рулетку: до 90% пациентов умирали от послеоперационных инфекций. Лекарства? Их почти не было. Врачи полагались на ртутные мази, кровопускания и молитвы.

Но все изменилось, когда Александр Флеминг заметил, что обычная плесень Penicillium notatum уничтожает колонии стафилококка в чашке Петри. Так началась эра антибиотиков – величайшая революция в медицине ХХ века, сравнимая по масштабу только с полетом Юрия Гагарина в космос.

Сентябрь 1928 года. В лаборатории больницы Святой Марии в Лондоне царил привычный хаос: столы были завалены чашками Петри и грязными пробирками, скатерти пестрели ядовито-желтыми пятнами от реактивов, спертый запах дезинфектантов и старой древесины не давал вдохнуть полной грудью. Только вернувшийся из отпуска Александр Флеминг, 47-летний британский бактериолог, принялся приводить «храм науки» в рабочее состояние. Первым делом он взялся за стопки грязной посуды – чашки с засохшими культурами стафилококка, которые он забыл убрать перед отъездом, требовали тщательной мойки и дезинфекции. И вдруг… В одной из чашек, где колонии золотистого стафилококка должны были покрывать питательную среду сплошной желтоватой пленкой, в центре зияла прозрачная зона – бактерии словно растаяли. Флеминг прищурился: «Лизис. Но почему?.. Плесень выделяет что-то, что растворяет стафилококк. Но что? И как это работает? Это вещество нетоксично для людей?.. Может, это новый антисептик?»

Флеминг не был первым, кто заметил антибактериальные свойства плесени. Еще в 1896 году итальянец Бартоломео Гозио выделил из Penicillium вещество, подавляющее рост бактерий, но оно не получило широкой огласки. Француз Эрнест Дюшен в 1897 году описал лечение тифа у морских свинок плесенью Penicillium, но умер от туберкулеза, так и не опубликовав работу.

Однако Александр, в отличие от предшественников, обладал редким сочетанием качеств: любопытством, методичностью и упрямством. Он сохранил чашку, сделал фотографии (они до сих пор хранятся в Британском музее) и начал эксперименты. Он вырастил чистую культуру плесени (Penicillium notatum) и обнаружил, что фильтрат из нее убивает не только стафилококков, но и стрептококков, пневмококков, гонококков – разные виды бактерий. При этом он не повреждает лейкоциты – главные защитные клетки организма! Это было непохоже на карболовую кислоту или меркурохром – антисептики, которыми тогда обрабатывали раны (буквально прижигали, вызывая разрушение иммунных клеток и локальные ожоги).

В 1929 году Флеминг опубликовал статью в авторитетном British Journal of Experimental Pathology, но мир не загорелся его идеей. Ученый понимал причину: выделить активное вещество из плесени невероятно сложно. Пенициллин был нестабилен, разрушался при нагревании, а концентрация в фильтрате – мизерной.

– Это как пытаться поймать воздух… Даже если я введу кролику литр экстракта, эффекта не будет. Нужны тонны плесени, но как их получить? – недоумевал ученый.

Десять лет пенициллин оставался лабораторным курьезом. Флеминг использовал его лишь для дифференциации бактерий в диагностике, но не оставлял надежды. Он бесплатно делился образцами со многими исследователями: химиками, бактериологами, ботаниками – всеми, кто хоть как-то мог помочь решить проблему.

В 1938 году оксфордские ученые Говард Флори и Эрнст Чейн, изучая антимикробные вещества, наткнулись на статью Флеминга. Они усовершенствовали методы экстракции, использовали лиофилизацию (сушку замораживанием) и к 1940 году получили достаточно пенициллина для испытаний. В итоговом опыте восемь мышей заразили смертельной дозой стрептококков. Четырем ввели пенициллин. К утру мыши, которые не получили лекарства, погибли; остальные выжили. Флори позже вспоминал: «Мы прыгали по лаборатории, как сумасшедшие. Это был момент истины».

Вторая мировая война ускорила все. В 1941 году пенициллин впервые спас человека – полицейского Альберта Александера, умиравшего от сепсиса. Дозы хватило лишь на пять дней, но улучшение было очевидным.

К сожалению, мужчина погиб, когда запас лекарства иссяк, однако случай доказал: антибиотик работает. К 1943 году благодаря сотрудничеству с американскими фармкомпаниями производство пенициллина достигло промышленных масштабов[6].

В 1945 году Флеминг, Флори и Чейн получили Нобелевскую премию. Первый в перечне, скромный по натуре Флеминг, тогда сказал: «Природа создала пенициллин. Я всего лишь его обнаружил».

Имя Александра Флеминга золотыми буквами вписано в историю медицины: его пенициллин стал щитом человечества против невидимых убийц. Но за ослепительным сиянием этого открытия теряется другая фигура, чья тень протянулась через окопы Сталинграда и «пороги» лагерных бараков ГУЛАГа. Она не получила Нобелевской премии, зато ее наградой стали письма от неизвестных солдат: «Спасибо, доктор, что вернули меня детям». Речь идет о женщине, которую из-за одинакового отчества Сталин нежно называл «сестричкой», а брат мужа – известный писатель Каверин – посвятил ее жизни целый роман. Ее история словно чашка Петри, где плесень человеческого мужества, вопреки всему, победила бактерии эпохи. Она вошла в историю как «Госпожа пенициллин», и это Зинаида Виссарионовна Ермольева.

Весной 1942 года, когда немцы рвались к Сталинграду, в подвале научно-исследовательского института женщина в застиранном халате часами всматривалась в чашки Петри. Зинаида Ермольева, микробиолог с руками пианистки, искала спасение в зеленоватой плесени. За спиной грохотали ящики с пробирками: сотрудники прятали оборудование от бомбежек. Позже, поздравляя ее с 70-летним юбилеем, волгоградцы напишут: «Нам всегда помнится, как в годы войны Вы встали в единый строй с защитниками города и возглавили борьбу с особо опасными инфекциями».

Ее «грибная охота» была секретным заданием Государственного комитета обороны: создать советский пенициллин, пока союзники не начали торговать им за золото. К 1943 году союзники уже наладили массовое производство пенициллина, но СССР оказался в изоляции. Холодная война еще не началась, но доверие между странами было шатким. Советские ученые знали о чудо-лекарстве из зарубежных публикаций, но технологий или штаммов Penicillium chrysogenum (использовавшегося на Западе) у них не было. Попытки получить образцы через дипломатов провалились: союзники делились лишь крошечными партиями.

«Надо успеть до заморозков», – шептала она, растирая замерзшие пальцы. Но мысли упрямо возвращались к июльской ночи 1937 года. Тогда в их московскую квартиру ворвались с обыском. Первый муж[7], с которым в тот момент она уже была в разводе, но оставалась в добрых соседских отношениях, Лев Зильбер – гениальный вирусолог – молча положил в чемодан зубную щетку и томик Блока. Его обвиняли в «шпионаже на Японию» по доносу коллеги. На прощание он успел прошептать: «Зина, они потребуют отречься. Не делай этого, прошу». Через неделю ее вызвали в НКВД. «Лев признался. Подпишите, что не знали о его деятельности». Она разорвала бумагу, написав на обороте: «Он не способен на предательство». Чудом не последовал арест: спасли фронтовые заслуги. В 1922 году 24-летняя Зинаида остановила холеру в Ростове, выпив стакан зараженной воды, чтобы доказать свою теорию. Медики того времени считали, что холера передается только через контакт с больными. Но Ермольева опровергла аксиому: главный путь – вода. Однако угроза заключения ее не испугала – ночами она много лет писала в Президиум Академии наук, требуя пересмотреть дело «врага народа». После освобождения в 1944 году Лев напишет: «Зиночка, я выжил только потому, что бредил твоими открытиями. Наши охранники боялись заразы».

Лично для меня Зиновьева – герой. Она могла топнуть ножкой и прекратить исследования, пока ее близкие не будут освобождены. Однако на другой чаше весов были жизни миллионов советских граждан, поэтому она, пересилив себя, сделала правильный выбор.

В 1941 году, по одной из версий, сотрудники лаборатории Ермольевой собирали образцы плесени по всей Москве. Проверяли подвалы, склады, старые здания. Согласно воспоминаниям очевидцев, один из техников заметил зеленоватый налет на стене бомбоубежища, рядом со станцией метро «Кировская», где москвичи прятались во время авианалетов. Плесень аккуратно соскребли, доставили в лабораторию и начали исследовать.

…Плесень Penicillium crustosum дала первую зону подавления стафилококка через 72 дня экспериментов. Ермольева назвала ее «Крустозин» по названию вида плесени. Перед отправкой на фронт Ермольева ввела себе антибиотик, чтобы доказать его безопасность. «Если пенициллин безопасен – со мной ничего не случится. Если нет – значит, нельзя рисковать солдатами», – думала она. По итогу никаких аллергических реакций не было выявлено, температура и лейкоциты были в норме. Уже через неделю первые 20 флаконов отправили на фронт.

В 1944 году в СССР приехал сам Александр Флеминг. Ему показали советский пенициллин. По воспоминаниям очевидцев, Ермольева предложила сравнить его с британским образцом. Опыт выявил: западный препарат сильнее. Но Флеминг, восхищенный упорством коллег, воскликнул: «Да, ваш пенициллин хуже нашего. Зато вы его делаете!» На банкете американский дипломат Гарриман поднял бокал: «Ваш пенициллин как русская зима: суровее, но надежнее».

До конца дней (она умерла в 1974 г.) Ермольева хранила в столе две реликвии: фотографию Льва с надписью «Моему личному антибиотику» и акт приемки крустозина от 1943 года. В нем значилось: «По итогам применения в полевых госпиталях Сталинградского фронта (октябрь – декабрь 1943 г.):

• Смертность от газовой гангрены снижена с 85% до 8%.

• Послеоперационные осложнения при ранениях сокращены в 7 раз.

• Средний срок заживления гнойных ран уменьшен с 28 до 9 дней».

P. S. На сегодняшний день 73% всех антибиотиков используется в сельском хозяйстве. Их бесконтрольное применение в животноводстве привело к появлению суперустойчивых бактерий (метил-резистентный Staphylococcus aureus – золотистый стафилококк, некоторые штаммы Salmonella), в результате чего ежегодно от устойчивых инфекций умирает около 1,2 миллиона человек. К 2050 году эта цифра, по оценкам исследователей, может достичь 10 миллионов.

4 апреля 1979 года в свердловскую горбольницу № 24 поступил 32-летний рабочий керамического завода Владимир Николаев с жалобами на отдышку, кашель, рвоту, боль в груди и высокую температуру. Первичный диагноз – двусторонняя пневмония – не объяснял стремительного ухудшения состояния. Несмотря на оперативное введение антибиотиков и сердечных препаратов, к 23:15 того же дня пациент скончался. Этот случай стал первым в череде 64 смертельных исходов, зарегистрированных в Свердловске за последующие несколько месяцев.

Через шесть дней после первого вскрытия городское патологоанатомическое бюро идентифицировало вспышку как эпидемию сибирской язвы. Источником заражения признали инфицированную говядину, реализуемую на одном из местных рынков. Власти незамедлительно развернули кампанию по вакцинации населения и организовали тщательную дезинфекцию городского пространства[8]. Более ста бродячих собак были отстреляны как разносчики смертоносной бактерии, несколько продавцов мясом были арестованы. 12 июня, со смертью последнего зараженного, сибирская язва была побеждена. В историю мировой эпидемиологии свердловская трагедия вошла как крупнейшая среди людей вспышка легочной формы сибирской язвы.

4 апреля 1992 года Президент РФ Б. Н. Ельцин подписал Закон № 2446–1 «О дополнительных мерах социальной защиты семей граждан, погибших от сибирской язвы в Свердловске в 1979 году». Этот документ, появившийся спустя 13 лет после трагедии, вызывает закономерные вопросы: почему компенсационные меры были приняты только в 1992 году, хотя официальное расследование завершилось в 1980-х гг.? Зачем Борису Ельцину ворошить прошлое спустя столько лет, пусть и с благими намерениями? Нашли виновных, наказали, вспышку ликвидировали – и дело с концом. Весьма странно… Попытаемся реконструировать события, отойдя от официальной версии.

В 1979 году Борис Ельцин был первым секретарем Свердловского обкома КПСС (фактически соответствует должности губернатора в современной России). Согласно существовавшим процедурам, информация о такой вспышке должна была быть доведена до будущего Президента в первоочередном порядке. Однако академик Н. П. Бургасов (замминистра здравоохранения СССР) спустя много лет после свердловской трагедии признается, что хотя и знал о «военном происхождении» эпидемии, но утаил это от Бориса Ельцина из соображений государственной безопасности. Попав в первые эшелоны власти, Борис Ельцин мог ознакомиться с секретной хроникой событий тех времен и, хоть и спустя столько лет, в такой форме «посочувствовать» землякам, а заодно укрепить имидж антисоветчика[9] внутри страны и за ее пределами.

Попытаемся восстановить возможную хронику событий сорокапятилетней давности.

В Свердловске на территории военного городка № 19 (Сверловск–19) долгое время базировалась военно-биологическая лаборатория, входящая в структуру «Биопрепарата»[10]. Фактически весь городок – большой военный комплекс по производству смертоносных патогенов, возбудителей особо опасных болезней[11]. Микробиологическая лаборатория была создана после Великой Отечественной войны по чертежам, добытым советскими войсками при освобождении Маньчжурии, заводов, подконтрольных японскому отряду 731[12].

На протяжении десятилетий сибирская язва, носившая в Советском Союзе кодовое название Л4[13], рассматривалась различными государствами как перспективное биологическое оружие[14], и есть основания полагать, что подобные исследования могут продолжаться и сегодня.

Еще бы, ведь спичечный коробок спор[15] этой смертоносной инфекции способен убить по меньшей мере 400 человек! Дошло до того, что некоторые террористические группировки получили возможность создавать биологическое оружие. Так, «Аум Синрикё»[16] – печально известная применением отравляющего газа зарина в Токийском метро японская террористическая организация – активно экспериментировала с сибирской язвой. На допросах лидеры секты раскрыли шокирующие подробности своей биотеррористической деятельности: в период с 1990 по 1995 гг. организация девять раз (!) предпринимала попытки распылить сибиреязвенный возбудитель в Токио и Иокогаме, используя различные методы доставки патогена. Сектанты пробовали распылять бактериальные культуры с крыш высотных зданий и из движущихся автофургонов, однако все попытки оказались неудачными из-за примитивности применяемых технологий. Кроме этого, основные причины провалов включали низкое качество бактериальных суспензий, отсутствие профессионального оборудования для аэрозольного распыления и неправильные условия хранения патогенного материала.

Интересно, что ни одна из этих атак не была вовремя обнаружена властями, информация о них всплыла только в ходе последующих расследований. Экспертный анализ показал, что использованные штаммы сибирской язвы обладали низкой вирулентностью, а методы распыления не позволяли создать опасную концентрацию бактерий в воздухе. Этот случай наглядно продемонстрировал, что для успешного проведения биологической атаки недостаточно лишь наличия патогена – требуются специальные знания и сложное техническое оснащение.

Спустя всего полтора месяца после газовой атаки «Аум Синрикё» в токийском метро произошло событие, заставившее США пересмотреть систему контроля хранения и продажи опасных патогенов. Ларри Харрис[17], член расистской организации из Огайо, предпринял попытку получить штаммы чумной палочки (Yersinia pestis) через Американскую коллекцию типовых культур (АТСС) – ведущий банк микроорганизмов. Используя подделанный фирменный бланк с логотипом несуществующего научного учреждения, Харрис заказал три пробирки с возбудителем чумы. На тот момент для получения патогена достаточно было просто оформить заявку на официальном бланке, никаких дополнительных проверок не требовалось.

Ситуация приняла неожиданный оборот, когда спустя две недели нетерпеливый Харрис сам позвонил в АТСС с вопросом о задержке заказа. Это вызвало подозрения у сотрудников центра: настоящие исследователи прекрасно знали, что обработка подобных запросов обычно занимает не менее месяца. При более тщательной проверке выяснилось, что указанное Харрисом учреждение не существует.

Этот инцидент, совпавший с терактом в Токио, заставил американских законодателей действовать оперативно. Уже в апреле 1996 года Конгресс США принял закон, впервые установивший строгие правила идентификации покупателей опасных биологических материалов. Они обязывали банки микроорганизмов проводить тщательную верификацию личности заказчиков и подтверждать легитимность научных учреждений. Однако оргвыводов сделано не было – иракские ученые через «серые» схемы смогли приобрести особо опасные штаммы сибирской язвы всего за 35 долларов, считай даром. Источником знаний о наиболее перспективных для биооружия штаммах стали открытые публикации в американских научных журналах, где подробно описывались патогенные свойства смертоносных возбудителей.

XXI век начался со случая индивидуального биотерроризма. В 2001 году американский микробиолог Брюс Айвинс, сотрудник исследовательского центра в Форт-Детрике, совершил серию атак с использованием сибирской язвы. Он отправил конверты со спорами смертоносного патогена в офисы ведущих медиакомпаний (NBC News, New York Post) и влиятельных сенаторов США – Тому Дэшлу и Патрику Лихи. Заразилось 22 человека, пятеро погибли[18].

Примечательно, что в военно-биологической лаборатории военного городка № 19 на вооружение взяли самый смертоносный штамм – Антракс–836. История его возникновения не менее туманна и малоизучена, чем «свердловская трагедия», а масштаб последствий неясен до сих пор. По обрывочным данным известно, что в 1953 году в кировской военно-биологической лаборатории из-за неисправности ферментатора произошла утечка спор сибирской язвы в систему канализации города. Были ли погибшие среди населения – неизвестно, однако грызуны заразиться успели. Минуя три города мутировавшую высокопатогенную (крайне заразную) бактерию обнаружили у одного из грызунов и приняли ее в работу.

Вернемся к Свердловску. Поздним вечером 30 марта 1979 года работником инженерной службы проводилось техническое обслуживание системы вентиляции, защищавшей город от выбросов патогенных агентов в окружающую среду. Был снят загрязненный фильтр, о чем было пояснено в записке: «Засорился фильтр, я его снял. Фильтр следует заменить». Однако подполковник Николай Чернышев[19], занимавший должность начальника смены, не внес соответствующую запись в журнал, на который ориентируется вспомогательный персонал. В результате отсутствие фильтра обнаружили только на следующий день, спустя несколько часов работы вентиляции.

Попутный юго-восточный ветер стремительно разнес облако спор сибирской язвы через керамический завод и территорию военного городка № 32 (мотострелковая часть). Это объясняет, почему сибирской язвой болели преимущественно взрослые мужчины: женщины и дети на тяжелых производствах не работали, не говоря уже про армию. Только одна эта мельчайшая деталь позволяет усомниться в официальной версии – по-видимому, руководство страны считало, что женщины и дети мясо не едят[20].