Самодержцы каменных скал

глава 1

Я помню тот день, когда мы впервые собрались все вместе. Мне было семнадцать, я только что поступил в университет, и чувствовал себя таким взрослым, таким значительным, что мог свернуть горы. В тот вечер я стоял на крыше общежития и смотрел на город, который расстилался у моих ног, как живая карта. Огни Имперского проспекта мерцали, как звёзды, упавшие на землю. Где-то вдалеке гудел порт, доносились голоса, смех, музыка. Это был Петербург — мой Петербург, который я любил всей душой, всем сердцем, каждой клеткой тела.

Я не знал тогда, что через год этот город станет для меня чужим. Что я буду прятаться в его подворотнях, боясь каждого шороха. Что я буду смотреть на его огни из тени и чувствовать, как они жгут мне душу. Но тогда я просто стоял на крыше, вдыхал свежий ветер и улыбался.

— Фильчаков, ты что, влюбился в город? — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Роман стоял в дверях, ведущих на крышу. Он был бледным, светловолосым, с вечно растрёпанными волосами и очками, которые он постоянно поправлял. В руках он держал старый кожаный дневник — тот самый, что теперь лежит у меня на груди, согревая моё разбитое сердце.

— Может быть, — ответил я. — А ты что, не любишь?

Роман улыбнулся и подошёл к краю крыши, встал рядом со мной.

— Люблю, — сказал он. — Но не так, как ты. Ты смотришь на него, как на женщину. Как будто он должен ответить тебе взаимностью.

Я засмеялся. Роман всегда так говорил — с лёгкой иронией, но с такой теплотой, что обижаться было невозможно.

— Может быть, я и жду этого, — сказал я. — Может быть, я хочу, чтобы он ответил.

— А он ответит, — раздался ещё один голос, и мы оба обернулись.

Алексей поднимался на крышу. Он был огромным — даже в семнадцать лет его рост уже перевалил за метр восемьдесят, а плечи казались шире дверного проёма. Он был крепким, подтянутым, с тёмными волосами и глазами, которые горели внутренним огнём. Он был магом огня, и это чувствовалось даже в том, как он двигался — уверенно, плавно, как будто он мог сжечь всё вокруг одним движением руки.

Он подошёл к нам и положил свои тяжелые ладони на наши плечи.

— Город любит тех, кто его любит, — сказал он. — Он просто проверяет вас. Хотите знать, как я это понял?

— Как? — спросил Роман.

Алексей усмехнулся. Он оглянулся вокруг и, убедившись, что нас никто не видит, поднял руку. На его ладони вспыхнул маленький огонёк — яркий, золотистый, живой. Он танцевал, переливаясь, будто живое существо. Я заворожённо смотрел на него, и моё сердце билось быстрее. Магия огня была запрещена для студентов без специального разрешения, но Алексей всегда нарушал правила. Он был бунтарём по натуре.

— Город дал мне это, — сказал он, глядя на огонь с нежностью. — Он дал мне силу. И я использую её, чтобы защищать его.

— Чтобы защищать? — переспросил я. — От кого?

— От тех, кто хочет его разрушить.

Алексей сжал ладонь, и огонь исчез. Мы с Романом переглянулись. В голосе Алексея звучала такая уверенность, такая решимость, что я на мгновение почувствовал себя маленьким и неуверенным. Что я мог противопоставить его магии? Мои идеи? Мои мечты?

— Я тоже хочу защищать его, — сказал я. — Но не магией. Словами. Идеями.

— Словами? — Алексей усмехнулся. — Слова не убьют врага.

— А ты уверен, что врага нужно убивать? — ответил я. — Может быть, его нужно убедить.

— Иногда убеждать поздно.

Мы спорили до самого рассвета. Спорили о политике, о магии, о том, какой должна быть наша страна. Я говорил о дуализме — о том, что Император должен править не один, а вместе с законом. Что даже самая сильная власть должна быть ограничена, чтобы не превратиться в тиранию. Алексей спорил со мной — он считал, что монарх должен быть абсолютным, что только такая власть способна защитить страну от хаоса. А Роман слушал и записывал чтото в свой дневник.

Мы не знали тогда, что нас слушает кто-то ещё. Что Степан, который пришёл позже, стоял в тени и запоминал каждое слово. Он запоминал наши слабости. Наши мечты. Наши надежды.

Чтобы потом использовать их против нас.

Степан появился в нашей жизни неожиданно. Он перевёлся к нам на факультет в середине семестра — высокий, худощавый, с очками в тонкой оправе и умными, колючими глазами. Он был старше нас на год, но это не мешало ему влиться в нашу компанию быстро и почти незаметно. Он был хорошим слушателем, умел задавать правильные вопросы, находил общий язык со всеми.

Я помню, как он впервые пришёл на нашу крышу. Это было холодным октябрьским вечером, когда ветер выл так, что казалось, город стонет. Мы сидели на парапете, завернувшись в куртки, и пили горячий чай из термоса. Роман читал нам свои стихи, которые он только что написал.

— Мы пришли в этот мир не для того, чтобы молчать, — читал он. — Мы пришли, чтобы кричать. Чтобы светить. Чтобы гореть.

Степан стоял в дверях и слушал. Когда Роман закончил, он подошёл и тихо сказал:

— У тебя талант. Настоящий.

Роман покраснел.

— Спасибо. Ты тоже пишешь?

— Нет, — ответил Степан. — Я читаю. И я знаю, что такие стихи нужны нашей стране. Мы живём в эпоху, когда правду пытаются спрятать за магическими иллюзиями. А правду можно спасти только словом.

Мы переглянулись. Мы чувствовали то же самое, но никто из нас не говорил об этом так ясно. Мы думали, что мы одни. Что никто не разделяет наши мысли. А он разделял.

— Ты думаешь, мы можем что-то изменить? — спросил я.

— Конечно, — ответил Степан. — Мы должны. Мы молоды, у нас есть идеи, мы верим в Императора. Мы должны напомнить ему, что народ ждёт справедливости. А для этого нам нужно действовать. — Как?

Степан улыбнулся. Его улыбка была тёплой, дружеской, но в его глазах я видел что-то другое — холодный расчёт. Я не обратил на это внимания тогда. Я был слишком молод.

— Мы соберём группу, — сказал он. — Кружок. Будем обсуждать, как сделать нашу страну лучше. Мы должны быть голосом тех, кто не может говорить.

Мы согласились. Мы были наивными, мы были идеалистами, мы верили, что слова могут изменить мир. Мы не знали, что Степан уже тогда строил свой план. Что он готовил нас на роль жертв.

Мы начали собираться каждую неделю. Нам казалось, что мы делаем важное дело — обсуждаем будущее страны, пишем письма Императору, распространяем листовки. Это было опасно, но нам казалось, что это круто. Мы чувствовали себя героями.

Пока Степан не привёл нас на площадь.

Тот день начался, как любой другой. Я проснулся, сделал зарядку, почистил зубы, оделся. На завтрак я съел бутерброд и запил его чаем. Мама прислала мне посылку — перчатки, которые она связала на зиму. Я надел их и почувствовал её тепло.

— Сегодня будет великий день, — сказал мне Роман, когда я встретил его в коридоре. — Император выйдет к народу. Мы увидим его вживую.

— Я знаю, — ответил я. — Я не спал всю ночь.

— Я тоже.

Мы смеялись, как дети, которые ждут Новый год. Мы не знали, что через несколько часов нас арестуют. Что нас будут бить, пытать, предавать. Мы просто шли по Имперскому проспекту, смотрели на флаги и верили, что всё будет хорошо.

На площади было много людей. Они стояли плотными рядами, махали флагами, пели гимн. Мы пробирались вперёд, к сцене, где должен был выступить Император. Алексей держал меня за плечо, чтобы я не потерялся в толпе. Степан шёл впереди, прокладывая путь.

— Нам нужно быть у самого ограждения, — сказал он. — Тогда мы сможем всё видеть.

Мы встали в первый ряд. Сердце колотилось так сильно, что я почти не слышал голоса оратора, который открывал церемонию. Потом музыка стихла, и на балкон вышел Император.

Он был высоким, седовласым, в золотом мундире, с тяжёлой цепью на шее. Эта цепь светилась — это был магический артефакт, который защищал его от любых покушений. Я смотрел на него и чувствовал, как гордость наполняет мою грудь. Это был мой правитель. Моя страна. Моя семья.

— Дорогие граждане! — начал говорить Император, и его голос, усиленный магией, разнёсся над всей площадью. — Я знаю, что мы пережили трудные времена. Но я обещаю вам — времена изменятся. Я буду бороться за справедливость. Я верну этой стране её величие!

Толпа взорвалась криками. Я кричал вместе со всеми, я махал флагом, я чувствовал, как слёзы текут по лицу. Я был счастлив.

Я не заметил, как Степан исчез из нашего поля зрения. Я не видел, как он подошёл к полицейским, как он разговаривал с ними, как он указывал в нашу сторону. Всё, что я видел — это Император, который давал нам надежду.

А потом раздался взрыв.

Я очнулся в камере. Голова раскалывалась, во рту был металлический привкус. Свет резал глаза, и я попытался прикрыть их рукой, но не смог — мои руки были скованы.

Рядом сидел Алексей. Его лицо было разбитым — глаз заплыл, на губах была кровь. Но он был жив. Он смотрел на меня с болью и надеждой.

— Фильчаков, — сказал он, — ты очнулся.

— Где мы? — спросил я.

— Тюрьма. Каменные Скалы. Тебя привезли вместе с нами. Тебя били, когда ты был без сознания.

Я не чувствовал боли. Я был словно в тумане.

— Что случилось на площади? — спросил я. — Кто взорвал?

Алексей усмехнулся. Это была горькая усмешка, без капли юмора.

— Степан, — сказал он. — Он взорвал бомбу. А потом сказал полиции, что это сделали мы. У него есть поддельные документы. Он подложил нам магические артефакты.

Я закрыл глаза. Слова падали на меня, как камни. Один за другим.

— Степан нас предал, — продолжал Алексей. — Ради карьеры. Ради власти. Он получил должность в полиции. Самый молодой начальник отдела.

Я не мог говорить. Я просто сидел и смотрел на стену.

— Мы должны выбраться, — сказал я наконец. — Мы должны доказать, что мы невиновны.

Алексей посмотрел на меня. В его глазах горела злоба.

— Мы докажем. И когда мы выберемся, мы найдём его и убьём.

Я не ответил. Я просто кивнул.

Мы сидели в камере, слушали звон кандалов и чувствовали, как мир сужается до размеров этой серой комнаты. Мы были разбиты. Мы были преданы. Мы сидели в камере и молчали. Молчание было тяжёлым, как камень, который давил на грудь. Я смотрел на серую стену, покрытую разводами сырости, и пытался собрать мысли воедино. Они разбегались, как тараканы, стоило мне коснуться их взглядом. Я пытался понять, как мы оказались здесь, как такое могло случиться с нами, как Степан — тот самый Степан, который сидел с нами на крыше, который пил дешёвое вино и спорил о политике до хрипоты, — мог предать нас.

Но ответа не было. Или он был, но я не хотел его принимать.

— Фильчаков, — сказал Алексей, прерывая мои мысли. — Ты должен собраться. Они придут за нами. Скоро.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, не поворачивая головы.

— Я слышал их разговоры за дверью. Они ждут, пока мы очнёмся. Хотят, чтобы мы были в сознании, когда начнут допрос. Чтобы мы чувствовали боль.

Я повернулся к нему. Алексей сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его лицо было разбитым — левый глаз заплыл, губа была рассечена, на щеке темнел огромный синяк. Но самое страшное было не в его лице. Самое страшное было в его глазах. В них горел такой холодный, ледяной огонь, что я почти физически чувствовал его. Это был огонь, который сжигал всё внутри. Огонь, который не мог погаснуть, потому что его питала ненависть.

— Ты боишься? — спросил я.

Алексей усмехнулся. Усмешка вышла страшной — его разбитые губы растянулись, обнажая зубы, и на мгновение он показался мне не человеком, а зверем.

— Я не боюсь, Фильчаков. Я жду. Я ждал этого момента с той секунды, как Степан предал нас. Я хочу посмотреть им в глаза. Я хочу запомнить их лица. Чтобы когда я выберусь отсюда, я знал, кто будет гореть в моём огне.

Я ничего не ответил. Я не знал, что сказать. Алексей был сильнее меня. Он всегда был сильнее — физически, магически, душевно. Он мог превратить свою ненависть в топливо. Я мог только сидеть и чувствовать, как мир рушится вокруг меня.

— Что они сделают с нами? — спросил я.

— Будут пытать, — ответил Алексей просто, будто речь шла о погоде. — Сначала они попытаются сломать нас психологически. Будут говорить, что нас никто не ждёт, что наши семьи отвернулись от нас, что мы — предатели.

Потом перейдут к физическим методам. Будут бить, жечь, отключать магию. Они делают это со всеми.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышал истории. В нашем университете был парень, который попал сюда за антигосударственную пропаганду. Он сломался через три недели. А он был сильным. Сильнее меня. Сильнее тебя.

Я посмотрел на свои руки. На правой руке была ссадина, на левой — свежий порез. Я не помнил, откуда они взялись. Может быть, я ударился, когда меня тащили в камеру. Может быть, они ударили меня, когда я был без сознания. Я не знал. Моя память была пустотой, заполненной только криками, взрывами и запахом крови.

— Что насчёт Романа? — спросил я. — Он в соседней камере?

— Да. Его привели час назад. Я слышал, как он плакал.

Я закрыл глаза. Роман плакал. Роман, который умел находить красоту в самых тёмных вещах, который мог улыбнуться, даже когда всё шло не так, — он плакал. Это было страшнее, чем любой удар. Потому что, если Роман сломался, мы все сломаемся.

— Нам нужно поговорить с ним, — сказал я. — Мы должны поддержать его.

— Мы не можем, — ответил Алексей. — Они не позволят нам контактировать друг с другом. Это часть их плана. Изолировать нас, сломать поодиночке.

— Тогда нам нужно найти способ.

Алексей посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула искра — не магическая, а человеческая, которая появляется, когда человек видит надежду.

— Есть способ, — сказал он. — Но он опасный.

— Какой?

— Мы можем попытаться связаться с ним через магию. У меня осталось немного силы. Не для того, чтобы сломать стены, но чтобы передать сигнал.

Если я смогу дотянуться до него, мы сможем общаться. Но это рискованно. Если они поймают меня, они заберут мою магию полностью. Я стану бесполезным.

Я смотрел на него и понимал, что он готов пойти на это. Ради Романа. Ради нас всех.

— Делай, — сказал я. — Мы не можем позволить ему сломаться.

Алексей кивнул. Он закрыл глаза и сосредоточился. Я видел, как его лицо напряглось, как на лбу выступил пот. Его руки начали слегка трястись. Прошло несколько секунд, и я почувствовал странное тепло, которое разлилось по камере. Оно было слабым, почти неощутимым, но оно было.

— Я дотянулся до него, — прошептал Алексей. — Он слышит меня.

— Скажи ему, что мы рядом, — сказал я. — Скажи ему, что мы не оставим его.

Алексей кивнул и закрыл глаза. Прошло ещё несколько секунд. Я сидел и смотрел на него, чувствуя, как моё сердце колотится о рёбра. Я молился — хотя не знал, кому. Императору? Богу? Просто самой судьбе, которая была единственной силой, в которую я мог верить.

— Он ответил, — сказал Алексей, открывая глаза. — Он сказал, что держится. Что он пишет стихи. Он хочет, чтобы мы знали: он не сдастся.

У меня вырвался вздох облегчения. Роман держится. Роман пишет стихи. Он не сдастся.

— Скажи ему, что мы тоже не сдадимся, — сказал я. — Скажи ему, что мы выберемся.

— Он знает, — ответил Алексей. — Он всегда знал.

Мы сидели в темноте и молчали. Но теперь молчание было другим. Оно было наполнено надеждой — слабой, почти невесомой, как свеча на ветру. Но она была.

Прошло несколько часов. Я не знал, сколько именно — в камере не было окон, а магические светильники горели неизменным холодным светом. Время здесь текло по-другому, как густой мёд, который почти не двигается. Я чувствовал, как голод начинает сводить живот, как сухость во рту становится невыносимой. Они не давали нам есть. Они не давали нам пить. Они хотели, чтобы мы ослабли, чтобы мы стали податливыми.

— Фильчаков, — раздался голос Алексея. — Дверь открывается.

Я поднял голову. Тяжёлая железная дверь с лязгом отодвинулась в сторону, и на пороге появились двое мужчин в чёрных мундирах. Они были высокими, широкоплечими, с лицами, которые не выражали ничего — ни злобы, ни жалости, ни даже простого человеческого интереса. Они были пустыми. Как манекены, которых оживила магия.

Они вошли в камеру и встали по бокам от двери. За ними появился ещё один человек — худой, лысый, с длинным шрамом на лице, который тянулся от виска до подбородка. На нём был белый халат, испачканный чем-то тёмным, что я не хотел идентифицировать. В руках он держал папку с бумагами.

— Фильчаков, — сказал он, глядя на меня. — Тебя вызывают на допрос.

Я посмотрел на Алексея. Его глаза были спокойны, но я видел, как под его кожей пульсирует жилка на виске.

— Иди, — сказал он. — Не показывай им слабости.

Я кивнул. Я медленно поднялся на ноги. Мои колени дрожали от слабости, но я заставил себя встать прямо. Я не хотел, чтобы они видели, как я боюсь.

Охранники схватили меня за руки. Их хватка была железной, безжалостной. Они вывели меня из камеры и повели по длинному коридору. Стены здесь были такими же серыми, как в моей камере, но они были покрыты странными пятнами — тёмными, бурыми, которые я пытался не рассматривать. Я знал, что это кровь. Я знал, что это кровь тех, кто был до меня.

Коридор был длинным, бесконечным. Я пытался считать шаги, но сбивался. Слишком много шагов. Слишком много дверей. Слишком много теней, которые мелькали за решётками.

Наконец мы остановились перед одной из дверей. Она была такой же, как и все остальные, но на ней висела табличка с цифрами. Охранник открыл её, и меня втолкнули внутрь.

Комната была маленькой, без окон, с одним единственным источником света — магическим светильником, который висел под потолком. В центре стоял стол, а за ним сидел человек. Он был толстым, лысым, с масляными глазами, которые смотрели на меня с любопытством. На столе лежали документы.

— Садись, — сказал он, указывая на стул напротив.

Я сел. Стул был жёстким, неудобным. Я смотрел на человека за столом и пытался понять, кто он. Его лицо было безразличным, как у чиновника, который заполняет бумаги. Но в его глазах я видел что-то другое — что-то холодное и голодное, что заставляло мою кровь стыть в жилах.

— Меня зовут майор Соколов, — сказал он. — Я веду твоё дело. У меня есть к тебе несколько вопросов.

— Каких? — спросил я.

Он улыбнулся. Улыбка была масляной, как его глаза.

— Ты знаешь, за что ты здесь? — спросил он.

— Я невиновен, — сказал я. — Меня подставили.

— Подставили? Кто?

— Степан. Мой друг. Он подложил нам магические артефакты. Он сказал полиции, что мы террористы.

Соколов наклонился вперёд. Его глаза блеснули.

— Степан? — переспросил он. — Ты говоришь о начальнике отдела по борьбе с магическим терроризмом?

— Он был моим другом.

— Был, — повторил Соколов. — Ты уверен, что он был твоим другом? Может быть, он был твоим врагом всё это время? Может быть, ты просто не замечал этого?

Я замолчал. Его слова попали в цель. Они были точными, как игла, которая пронзает кожу и находит нерв. Я не думал об этом раньше. Я не хотел думать об этом. Но теперь я не мог перестать.

— Он предал нас, — сказал я. — Я знаю это. У него есть документы, которые он подделал. У него есть доказательства, которых не существует.

Соколов усмехнулся.

— Документы? — сказал он. — Ты говоришь о тех документах, которые нашли у вас при обыске? Тех, которые прямо указывают на ваш заговор?

— Это подделка!

— Кто подделал их?

— Степан!

Соколов покачал головой. Его лицо выражало сожаление — фальшивое, но очень убедительное.

— Ты не понимаешь, Фильчаков, — сказал он. — Степан — уважаемый человек. Он помог раскрыть заговор. Он спас жизни. Его документы подписаны и заверены. У нас нет причин сомневаться в них.

— Но я говорю вам правду!

— Правда? — Соколов наклонился ко мне. — Знаешь, что такое правда? Правда — это то, во что верят люди. И если они верят, что ты террорист — ты террорист. Если они верят, что ты предатель — ты предатель. Это всё, что имеет значение.

Я смотрел на него и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Он был прав. Они не собирались слушать меня. У них были документы. У них были доказательства. У них была власть.

— Ты думаешь, это несправедливо? — продолжал Соколов. — Думаешь, я не знаю, что несправедливо? Я знаю. Я видел много таких, как ты. Они все кричат о несправедливости. Но знаешь, что я им говорил?

— Что? — спросил я.

Соколов улыбнулся. Его улыбка была тёплой, почти дружеской. Но в его глазах я видел ледяной холод.

— Я говорил им: «Справедливость — это роскошь. Ты можешь получить её, только если у тебя достаточно власти или денег. А у тебя нет ни того, ни другого. Так что сиди тихо и делай, что тебе говорят». И они садились и делали. И ты тоже сделаешь.

Я закрыл глаза. Внутри меня что-то оборвалось. Не как удар — как медленный, тягучий обрыв, как будто нить, на которой держалась моя жизнь, начала распускаться.

— Что вы сделаете со мной? — спросил я.

Соколов пожал плечами.

— Это зависит от тебя, — сказал он. — Если ты согласишься сотрудничать, ты сможешь уменьшить свой срок. Если нет — мы будем вынуждены применять более жёсткие методы.

— Я не могу сотрудничать, — сказал я. — Я ничего не сделал.

— Ты так уверен?

Я поднял глаза и посмотрел на него. В его взгляде была такая уверенность, что я на мгновение засомневался. Что, если я что-то сделал? Что, если я действительно был виновен? Что, если Степан не подставил нас, а просто раскрыл наш заговор?

Нет. Я отогнал эту мысль. Я знал правду. Я знал, что мы невиновны. Я не мог позволить им сломать меня.

— Я ничего не сделал, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Соколов. — Тогда мы закончим на этом. Ты можешь идти.

Охранники схватили меня и вывели из комнаты. Я шёл по коридору, чувствуя, как моё тело дрожит. Я не знал, что будет дальше. Я не знал, смогу ли выдержать. Но я знал, что я должен.

Когда меня вернули в камеру, Алексей сидел на том же месте, где я оставил его. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел вопрос.

— Что они хотели? — спросил он.

— Они хотели, чтобы я признался, — сказал я. — Они сказали, что у них есть документы Степана. Они верят ему.

Алексей усмехнулся. Это была горькая, злая усмешка.

— Они всегда верят тем, у кого есть власть, — сказал он. — Это неважно. Мы выберемся. Мы найдём способ.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Потому что у нас есть то, чего у них нет, — сказал Алексей. — У нас есть правда. И правда всегда побеждает, даже если для этого нужно сжечь весь мир.

Я не ответил. Я просто сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Я чувствовал, как мои силы уходят, как усталость заполняет каждую клетку моего тела. Но я знал, что я не должен сдаваться. Я не мог позволить им победить.

Мы сидели в камере и молчали

Прошло, наверное, несколько часов. Я не мог сказать точно — время в камере было текучим, как вода, которую нельзя удержать в руках. Иногда казалось, что прошла вечность, а на самом деле — всего несколько минут. Иногда казалось, что прошло мгновение, а на самом деле — часы.

Наконец дверь открылась. Алексей ввалился внутрь — его почти волокли охранники. Он был бледным, как полотно, его лицо было покрыто свежими синяками, на лбу зияла глубокая рана, из которой сочилась кровь. Он едва стоял на ногах.

— Алексей! — я вскочил и бросился к нему.

Охранники бросили его на пол и вышли, закрыв дверь. Я опустился на колени рядом с ним, пытаясь понять, насколько серьёзны его раны.

— Что они сделали с тобой? — спросил я.

Алексей с трудом открыл глаза. Его взгляд был мутным, но в нём всё ещё горел тот же огонь.

— Они пытались сломать меня, — прошептал он. — Использовали магический ток. Хотели, чтобы я признался.