Смутные времена

Лёха никогда не думал, что война будет такой холодной. Не по градуснику — по ощущениям. Холод заползал под одежду, под кожу, под рёбра, и казалось, что внутри него застывает всё, что было живым. Пальцы на правой руке уже не слушались — он попробовал сжать их в кулак, но они не сжались, просто остались висеть, как чужие. И это было странно, потому что утром они ещё работали. Утром он держал в них кружку с чаем, правда, чай остыл за пять минут, потому что на улице было минус семь, а ветер дул так, что пламя горелки гнулось к земле. Утром он поправлял ремень, затягивал берцы, проверял магазин — и всё это делала правая рука. А теперь она лежала вдоль тела и не слушалась, и он не знал, от холода это или от чего-то другого.

Он лежал на дне окопа, щекой в грязь. Грязь была жидкой и липкой, она пахла сыростью, железом и ещё чем-то сладковатым, как от старого мясного склада, который он видел в детстве на окраине города. Лёха знал этот запах — это была смерть. Он уже нюхал её раньше, месяц назад, когда они зашли в село, которое только что обстреляли, и там в подвале лежали люди, и все они пахли так же. Тогда он не мог есть два дня. Теперь привык. Теперь он просто лежал и дышал, и запах этот уже не вызывал ничего, кроме тупого принятия.

До боя они стояли у разбитой деревни. Как она называлась, Лёха не помнил — названия здесь менялись как погода. На карте она была точкой, а в реальности — грудой бетона и кирпича. Дома походили на скелеты: трубы торчали вверх, как рёбра, стены с выбитыми окнами глядели пустыми глазницами. Ветер гулял по улицам и поднимал в воздух мусор — куски плёнки, рваные пакеты, обрывки газет с прошлогодними новостями. Лёха стоял у стены, смотрел в сторону леса и думал о том, что он делает здесь, в этой грязи, за тысячу километров от дома, где мать, наверное, уже не спит ночами, потому что он не отвечает на звонки.

Он приехал сюда добровольцем. Не по убеждениям, не из патриотизма — просто потому, что дома больше не было смысла сидеть. Отец ушёл, когда Лёхе было двенадцать. Сказал, что едет в Москву, на какую-то конференцию, и не вернулся. Через год мать нашла его в новостях — он выступал по телевизору, говорил правильные слова, но для них уже не существовал. Лёха тогда перестал смотреть новости. Потом мать работала на двух работах, он почти не видел её, а когда видел — она выглядела старше, чем была на самом деле. Он решил, что не хочет так жить. Что хочет сделать хоть что-то. И подписал контракт. А теперь лежит на земле и чувствует, как она тянет его вниз.

Грохот начался внезапно. Сначала один взрыв — далеко, за лесом. Потом второй — ближе. Потом земля просто взлетела в воздух в десяти метрах от него, и он упал, не успев подумать. Кто-то заорал: «Ложись!", но он уже лежал, вжавшись в грязь так глубоко, что она, казалось, готова была расступиться и принять его полностью. Снаряды падали один за другим, как будто их считал кто-то наверху, не торопясь, методично. Гул стоял такой, что зубы вибрировали в челюсти, и Лёха боялся, что они выпадут.

Он слышал, как воздух свистит над головой. Слышал, как где-то рядом хрустят кости — не его, а других, — и голоса, которые сначала кричали, а потом замолкали. Один парень, из нового пополнения, стоял в трёх метрах от Лёхи, и когда снаряд упал рядом, его просто размазало по стене. Лёха не видел этого, но слышал звук — мокрый, глухой, как удар куском мяса о бетон. Он понял, что это был конец. И почувствовал, как внутри что-то обрывается, как будто он тоже был частью этого звука.

Потом стало тихо. Тишина пришла не сразу — сначала гул стихал медленно, как вода после шторма, а потом просто наступила. Она была громче взрывов. Лёха лежал и слушал, как кровь шумит в ушах, как сердце колотится о рёбра. Он поднял голову, огляделся. Дым висел низко, застилая всё вокруг. Рядом лежали люди — кто-то шевелился, кто-то нет. Одному парню оторвало голову, она лежала в метре от тела, и глаза были открыты, смотрели в небо. Лёха отвернулся. Он встал, шатаясь, как пьяный. Правая нога подкосилась — он почувствовал, что её тоже зацепило, но не сильно, просто царапина. Он сделал шаг, второй, третий. Пошёл вперёд, сам не зная куда.

Ноги несли его к лесу, который ещё утром казался родным — сосны, ели, тишина. Теперь он был переломанным, как расчёска. Деревья лежали крест-накрест, некоторые стояли, но без веток, голые, обгоревшие. Земля была изрыта воронками — их надо было обходить, потому что в некоторых ещё дымилось, и Лёха знал, что в них могут быть осколки, которые убьют, если наступить. Он шёл медленно, тяжело переставляя ноги. В ушах звенело так, что он почти не слышал собственных шагов. Только этот звон — высокий, непрерывный, как будто кто-то держал рядом с его головой камертон.

Думать не получалось. В голове была только одна мысль: «Иди, иди, не останавливайся". Но мысли пробивались и другие — о матери, о том, как она плакала, когда он уезжал. О том, что он так и не сказал ей, что любит её, хотя она и так знала. О том, что если он умрёт здесь, то даже не оставит письма. Он хотел написать ей ещё неделю назад, но рука не поднималась — потому что что писать? Что он воюет? Что ему страшно? Что он скучает? Она и так знала.

Алексей думал об этом, когда шёл по лесу. Не Лёха-солдат, а Алексей-человек. Он чувствовал, как внутри него нарастает какая-то тяжесть, как будто он нёс на плечах не только свой рюкзак, но и всю свою прошлую жизнь, все ошибки, все несказанные слова, все пропущенные встречи. Ему хотелось остановиться, сесть на землю и просто заплакать, как в детстве, когда он упал с велосипеда и разбил коленку, а мать подбежала и обняла его. Но он не мог остановиться. Он должен был идти.

Он вышел на поляну, обошёл очередную воронку и тут, справа, ударило. Он даже не услышал звука — только почувствовал, как его подкинуло в воздух, как мир перевернулся, и он упал на спину, ударившись затылком о что-то твёрдое. В глазах потемнело. Он не потерял сознание, но на секунду перестал понимать, где находится. Он видел только небо — серое, низкое, как потолок в подвале. На этом небе не было облаков, только дым, который полз откуда-то сбоку.

Он попытался пошевелиться. Левая рука слушалась — он поднял её перед собой, пошевелил пальцами. Правая — нет. Она висела вдоль тела, и он не чувствовал её. Он повернул голову, и увидел, что бушлат разорван, а из плеча торчит осколок — серый, металлический, с рваными краями. Кровь текла не быстро — она просто сочилась, тёмная и густая, как растопленный шоколад. И в этот момент он почувствовал боль. Она пришла не сразу — сначала жжение, потом резкая, острая, как удар током. Он зажмурился, сжал зубы, но не закричал. Только выдохнул:

— Ну и дела.

Он попробовал сесть. Удалось. Он прислонился спиной к пню — тот был влажным, покрытым мхом и грязью. Он смотрел на свою рану и не верил, что это его плечо. Оно казалось чужим, как будто принадлежало кому-то другому. Он поднял левую руку и дотронулся до осколка — тот был горячим. Или ему просто казалось.

— Лёха! — донеслось откуда-то. — Ты где?!

Валерий. Лёха узнал его голос — хриплый, с каким-то весёлым надрывом, даже когда он кричит. Он попытался ответить, но горло перехватило, и вырвался только сиплый хрип. Тогда он стукнул левой рукой по фляге — раз, другой. Звук был сухой и резкий, как удар по консервной банке.

Валерий вынырнул из дыма — он бежал пригнувшись, перепрыгивая через обломки. Он был водителем, но сейчас он нёсся так, как будто от этого зависела его собственная жизнь. Упал на колени, схватил Лёху за плечо, но сразу отдёрнул руку, когда увидел осколок.

— Брат, — выдохнул он, глядя на рану. Его лицо побелело, но он взял себя в руки. — Плохо. Очень плохо.

— Да ладно, — Лёха попытался улыбнуться, но получилось криво. — Заживёт.

— Ты идиот, — буркнул Валерий. Он начал стягивать с себя ремень, чтобы сделать жгут, но Лёха остановил его левой рукой.

— Не надо. Ты не врач. Позови кого-нибудь.

— Я сейчас, — сказал Валерий. Он встал, оглянулся, прикидывая, откуда идти. — Я мигом. Санитаров приведу. Ты не вырубайся, понял? Слышишь? Ты должен держаться.

— Постараюсь, — кивнул Лёха.

Валерий сорвался и побежал, петляя между воронками, перепрыгивая через сломанные ветки. Лёха смотрел ему вслед и думал, что такие друзья — редкость. Он не часто встречал людей, которые бегут, когда надо. Больше таких, которые говорят, что придут, а потом не приходят.

Он откинул голову на пень и закрыл глаза. Тишина была неполной — где-то далеко всё ещё ухало, но звук доходил через вату. Алексей слышал, как кровь стучит в ушах, как бьётся сердце. С каждым ударом из плеча вытекало ещё немного тепла, и ему казалось, что он чувствует, как жизнь уходит. Медленно, капля за каплей.

Он подумал о том, что, может быть, это и есть конец. Что осколок застрял глубоко, что кровь не останавливается, и что помощи можно не дождаться. Но эта мысль не вызвала страха — только тоску. Он вспомнил мать, её руки, когда она гладила его по голове, вспомнил, как в детстве она держала его, когда ему было страшно. Ему хотелось, чтобы сейчас она была рядом. Не чтобы она его спасла — просто чтобы он мог сказать ей всё, что не сказал.

Время потеряло смысл. Он не знал, сколько прошло — пять минут, двадцать. Просто лежал, смотрел в серое небо, иногда закрывал глаза. В один из этих моментов он услышал шаги. Быстрые, лёгкие, не такие, как у солдат в тяжёлых берцах. И голос:

— Сюда! Он здесь!

Лёха открыл глаза, и увидел силуэты. Два человека с носилками. Санитары. Значит, Валерий добрался.

Он позволил себе выдохнуть. И в тот же момент боль вернулась — резкая, полная, заполнившая всё его сознание. Но вместе с болью пришло странное облегчение. Потому что его нашли. И теперь — теперь он мог просто лежать и ни о чём не думать.

Алексей не помнил, как его подняли. Он только почувствовал, как чьи-то руки взяли его за плечи и за ноги, и мир качнулся, как лодка на волне. Он открыл глаза, но ничего не увидел — только серое небо, которое плыло над ним, и чьи-то лица, склонённые сверху. Один из санитаров что-то говорил, но слов Алексей не разобрал — в ушах всё ещё стоял звон, и голоса доносились как сквозь толстую вату. Он только понял, что его несут, что носилки раскачиваются в такт шагам, и что каждый толчок отдаётся в плече острой, режущей болью.

— Держи его! — крикнул кто-то. — Не тряси!

— Да я стараюсь! — ответил другой голос, хриплый и усталый. — Тут камни, иди ты…

Алексей хотел сказать, что ему больно, что он хочет пить, что если они не остановятся, он, наверное, сейчас отключится. Но он не мог говорить — только смотрел вверх, как над ним проплывают обломанные ветки деревьев, потом снова небо, потом чья-то спина, перепачканная грязью. Один из санитаров споткнулся, носилки качнулись, и Алексей вздрогнул от резкой вспышки боли. Кто-то выругался матом, но не злобно, а скорее устало, как человек, который уже привык к тому, что всё идёт не по плану.

Они прошли через лес. Алексей слышал, как хрустят сухие ветки под сапогами, как где-то вдалеке снова начинают бить пушки — уже далеко, за горизонтом, как гром в конце лета. Он чувствовал, как воздух становится холоднее, как его дыхание вырывается белыми клубами, и понимал, что он всё ещё жив, что сердце бьётся, что кровь всё ещё течёт по жилам, и от этого становилось легче, даже несмотря на боль.

Потом носилки опустили на землю. Алексей услышал, как кто-то рядом говорит:

— Транспорт готов. Грузим.

Его подняли снова, но теперь уже на что-то твёрдое — он понял, что его кладут в машину. Кузов был холодным, металлическим, и пахло бензином и горелой резиной. Рядом с ним лежал кто-то ещё — Алексей слышал тяжёлое, прерывистое дыхание. Кто-то стянул с него бушлат, но не полностью, только расстегнул и откинул в сторону, чтобы добраться до раны.

— Как он? — спросил голос снаружи.

— Пульс есть, но слабый. Давление упало. Надо к врачу, быстро.

Машина завелась, и Алексей почувствовал, как она трогается с места, как под колёсами хрустит гравий, потом становится ровнее — выехали на дорогу. Его подбрасывало на ухабах, и каждый раз, когда носилки подскакивали, он сжимал зубы, чтобы не закричать. Он слышал, как водитель переключает передачи, как мотор ревёт на подъёмах, и думал о том, сколько ещё ехать.

— Скоро будем, — сказал кто-то рядом. — Держись, парень.

Алексей не знал, сколько времени прошло — может, десять минут, может, полчаса. Он проваливался в забытьё, потом снова выныривал, и каждый раз, когда он открывал глаза, он видел одно и то же — серый брезентовый верх кузова, чьи-то руки в грязных перчатках, капельницу, которая висела над ним, и капли, падающие одну за другой, медленно и неумолимо.

Он лежал и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё утром он стоял в том окопе, смотрел на лес, и ему казалось, что он знает, что будет дальше. Он думал, что война — это просто последовательность событий: обстрел, перестрелка, отход, снова обстрел. Он привык к этому ритму. Но сейчас, лёжа в кузове грузовика, он понял, что война не предсказуема. Она может закончиться в любой момент — не для всех, а для одного человека. И этим человеком мог стать он. Он не боялся смерти — он боялся того, что не успеет что-то сделать. Написать книгу. Сказать матери, что любит её. Найти ту, ради которой стоит просыпаться по утрам.

Мысли его текли медленно, как кровь из раны. Он вспоминал детство: как мать водила его в школу, как он сидел за партой и смотрел в окно, мечтая о чём-то большом, о чём-то, что сделает его жизнь значимой. Он вспоминал, как отец ушёл, и в доме стало пусто, как будто вынесли мебель. Он вспоминал, как учился в институте, как писал свои первые стихи, которые никто не читал. И теперь он лежит здесь, в этом гремящем кузове, и чувствует, как жизнь уходит из него, капля за каплей.

Но где-то внутри, в самой глубине, он знал, что это не конец. Что есть что-то, за что стоит держаться. Что есть люди, которые ждут его. Что есть мир, который он ещё не познал, и слова, которые он ещё не написал. И это знание держало его, не давая провалиться в чёрную бездну.

Машина остановилась. Алексей услышал голоса, звук открывающихся дверей, шаги на бетоне. Потом носилки снова подняли, и его понесли — по коридору, сквозь свет, который сначала был ярким, а потом стал тусклым. Он понял, что его внесли в здание — в госпиталь. Пахло здесь по-другому — йодом, хлоркой, лекарствами, и ещё этим особенным запахом, который бывает только в больницах, где лечат раненых. Он слышал, как санитары переговариваются, как их шаги гулко отдаются от бетонных стен, и в какой-то момент он почувствовал, что его ставят на койку.

— Осколочное, правое плечо, — сказал кто-то. — Потеря крови. В сознание не приходит полностью.

— Я посмотрю, — ответил женский голос. Спокойный, уверенный, немного усталый.

Алексей попытался открыть глаза, но веки были слишком тяжёлыми. Он только слышал, как рядом звенят инструменты, как шуршит марля, как кто-то переговаривается вполголоса. И в какой-то момент он почувствовал, как его плеча коснулись чьи-то пальцы — прохладные, мягкие. Боль отступила на мгновение, как будто это прикосновение убрало её, отодвинуло в сторону.

— Как его зовут? — спросил тот же голос.

— Коршунов, — ответил кто-то из санитаров.

— Запишите.

Алексей хотел сказать, что он слышит, что он не умер, что он здесь, но не смог. Только выдохнул что-то нечленораздельное. И услышал, как голос снова заговорил — теперь тише:

— Тихо, солдат. Всё хорошо. Мы тебя не бросим.

Ему сделали укол. Он почувствовал, как по телу разливается тепло, как боль начинает уходить, как веки становятся тяжелее, а сознание медленно уплывает в темноту. И в этой темноте он оставил всё — войну, боль, страх. Осталась только пустота, и в этой пустоте он мог просто быть. Не думать. Не чувствовать. Просто плыть, как плывут облака в небе.

Но где-то далеко, на границе этой темноты, он всё ещё слышал её голос. Он не запомнил слов, запомнил только интонацию — спокойную, уверенную, как у человека, который знает, что делает. И этот голос держал его, не давая провалиться совсем.

Он уснул. И во сне он не видел войны. Он видел лицо девушки, которую ещё не знал, но чувствовал, что она уже рядом. Она была маленькой, с прохладными руками, и она улыбалась ему. Её глаза были тёмными и глубокими, как ночное небо, а голос звучал в нём, как тихая музыка, которую он слышал впервые, но узнавал, будто знал её всю жизнь.

Алексей провалился в сон, но её образ остался с ним. Он не знал, как её зовут, откуда она, сколько ей лет. Он только знал, что она была рядом в тот момент, когда он был на грани, и что её прикосновение вернуло его к жизни. И где-то внутри он уже знал — это не случайность. Это начало чего-то важного. Чего-то, что изменит его навсегда.

Сознание возвращалось медленно — как вода, которая затекает в пустой сосуд, постепенно заполняя его до краёв. Алексей не сразу понял, что он проснулся. Сначала пришёл звук — далёкий, похожий на гул переполненной комнаты, где разговаривают, стучат посудой, переставляют металлические предметы. Потом пришёл свет — тусклый, жёлтый, он просачивался сквозь веки и рисовал тёплые пятна на тёмной внутренней стороне. Потом пришёл запах — йод, хлорка, кровь, которая уже начала сворачиваться, и ещё что-то чистое, мыльное, похожее на стиральный порошок, которым пахнет от выстиранной простыни.

Он открыл глаза.

Потолок был низким, брезентовым — он понял, что лежит в палатке. Рядом, слева, стояла лампа на аккумуляторе, она горела ровным, не мигающим светом, и в этом свете он видел, как пляшут пылинки. Было тихо, только где-то в углу кто-то дышал тяжело и прерывисто, и Алексей понял, что в палатке есть другие раненые. Но он не поворачивал головы, потому что прямо над ним склонилось чьё-то лицо.

Она была маленькой. Он заметил это сразу, даже сквозь полумрак и туман в голове. Она стояла рядом с койкой, но даже стоя, была почти на одном уровне с ним, когда он лежал. Ей, наверное, было трудно дотягиваться до него, но она не показывала этого. Просто стояла, чуть наклонившись вперёд, и смотрела на его плечо — сосредоточенно, без лишних эмоций, как смотрят на механизм, который нужно починить.

Но она была не механиком. Она была медсестрой. Он понял это по белому халату, который был слишком велик для неё — она, наверное, брала его со склада, где были только мужские размеры, и рукава были подвернуты в несколько раз, чтобы не болтались. Халат был перепачкан кровью — не её кровью, чужой. Тёмные, бурые пятна на груди и на рукавах, и он видел, что пятна эти были старые, но были и свежие, чуть более яркие. Она не успела переодеться. Или не хотела терять время.

Она была бледной. В этом тусклом свете её лицо казалось почти прозрачным, как тонкий фарфор, и на этом лице выделялись глаза — большие, тёмные, внимательные. Она смотрела не на него, а на его рану, но он чувствовал её присутствие, как чувствуют тепло от печи, даже когда не смотришь на неё. Её волосы были светлыми, почти белыми в этом освещении, и они выбивались из-под шапки, которую она наспех натянула перед операционной.

Она не замечала, что он смотрит на неё. Она уже взяла в руки пинцет и марлю, и теперь наклонялась к его плечу, чтобы обработать рану. Но сначала она опустила пальцы на его кожу — туда, где не было раны, а было здоровое место, рядом с плечом. Она делала это инстинктивно, как делают все врачи, чтобы проверить, не началось ли заражение, не горячая ли кожа. И когда её пальцы коснулись его, Алексей вздрогнул.

Они были холодными. Не ледяными, но заметно прохладными, как у человека, который только что помыл руки в холодной воде. Он почувствовал это прикосновение кожей, и оно было странным — не неприятным, а, наоборот, облегчающим. Боль в плече была острой, пульсирующей, но от этих пальцев она как будто отступала, сжималась, оставляя на её месте сначала пустоту, а потом лёгкое, почти забытое чувство тепла.

Она заметила его взгляд. Он не знал, сколько времени прошло — может, секунду, может, минуту, — но она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Она не улыбнулась и не сказала ничего. Просто посмотрела на него, как на всех остальных, с тем же сосредоточенным, деловым выражением. Но в этом взгляде было что-то, что он не мог описать — какая-то тишина, которая была громче слов. Как будто она хотела сказать: «Я здесь. Я помогу тебе. Не бойся".

Она опустила глаза и снова занялась его раной. Сначала она промыла её — он почувствовал, как что-то холодное и мокрое касается кожи, как она очищает края раны от грязи. Она делала это быстро, но без суеты, и руки её двигались точно и уверенно, как у человека, который делал это сотни раз. Марля шуршала, вода капала в тазик, и звук этот был странно успокаивающим. Алексей смотрел на её руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами, которые ловко держали инструменты, и ему казалось, что эти руки могут справиться с чем угодно. Даже с войной.

Потом она взяла пинцет. Он почувствовал, как металл коснулся края его раны, и замер, сжав зубы. Она не дала ему закричать — она сказала тихо, почти шёпотом:

— Потерпи.

Это слово было сказано просто, без пафоса, без излишней нежности, но в нём было столько силы, что Алексей невольно задержал дыхание. Он смотрел на неё, как она склонилась над ним, как её лоб нахмурился от напряжения, как кончик языка показался между губ — она сосредоточилась на чём-то, что он не мог видеть. И вдруг она остановилась, как будто что-то почувствовала.

— Осколок застрял, — сказала она не ему, а кому-то за спиной, — нужно вытаскивать. Скальпель.

Кто-то подал ей скальпель. Алексей не видел этого, но слышал, как металл звякнул о металл. Она снова наклонилась к нему, и он увидел, как она делает надрез. Боль была острой, но короткой — он даже не вскрикнул, только сжал зубы и выдохнул. Она работала быстро и точно — надрез, пинцет, металлический звук, и вот уже осколок лежит на марле, тёмный, с острыми краями, испачканный кровью.

— Готово, — сказала она. — Сейчас зашью.

Она взяла иглу с ниткой. Алексей смотрел на её пальцы, как они двигались, как нитка проходила сквозь кожу, и чувствовал только лёгкое покалывание. Боль уже почти ушла, осталась только тяжесть в плече и странное, тягучее успокоение, как будто вместе с осколком из него вынули что-то, что мешало дышать. Он закрыл глаза на секунду, но потом снова открыл — не мог перестать смотреть на неё.

Алексей в эти минуты не думал о том, что он ранен. Он не думал о том, что вокруг него война, что где-то там, за стенами палатки, продолжают гибнуть люди. Он смотрел на эту девушку и чувствовал, как внутри него просыпается что-то давно забытое — что-то тёплое, светлое, что он считал потерянным навсегда. С тех пор как ушёл отец, он не верил, что в мире есть место для таких вещей. Он привык к тому, что люди либо предают, либо уходят, либо делают вид, что тебя не существует. Но она была другой. Он не знал, кто она, откуда, какая у неё жизнь, но он чувствовал, что она не такая, как все. В ней было что-то, что нельзя объяснить словами, что можно только почувствовать.

— Ты… — начал он, но голос был слабым, почти беззвучным.

Она подняла глаза, на мгновение оторвавшись от шва, и посмотрела на него. И тогда она улыбнулась — просто, по-человечески, уголками губ. Эта улыбка была тёплой, несмотря на холод в палатке. Она показалась ему лучом, пробившимся сквозь тучи.

— Не говори, — сказала она. — Отдыхай.

Она снова склонилась над его раной, и он слышал, как её пальцы касались его кожи, как они накладывали повязку, как они закрепляли её концы. И когда она закончила, она положила ладонь ему на плечо — туда, где не было раны, и задержала её на мгновение. Её ладонь была всё ещё холодной, но в ней было столько спокойствия, что ему показалось, будто он слышит, как она говорит: «Ты будешь жить".

Она убрала руку, взяла тазик с грязной водой и отошла. Алексей смотрел ей вслед, как она идёт к соседней койке, как снова склоняется над кем-то, как её руки снова начинают работать. Он знал, что она не вернётся к нему сейчас — у неё были другие раненые, другие осколки, другая кровь. Но он знал и другое: он запомнит её. Запомнит эти холодные пальцы, эту бледную кожу, эту улыбку, которая согрела его в самый холодный день его жизни.

Алексей лежал, глядя в потолок, и в голове его крутились мысли, которые не имели отношения к войне. Он думал о том, что такое счастье. Раньше он считал, что счастье — это когда нет войны, когда можно жить спокойно, не боясь за свою жизнь. Но теперь он понял, что счастье — это нечто другое. Счастье — это когда рядом есть человек, который смотрит на тебя не как на солдата, не как на раненого, а как на человека. Человека, которому можно доверять. Человека, который не уйдёт.