Смутные времена

Он закрыл глаза. В палатке было тихо, только слышно было, как она переступает с ноги на ногу, как звенит инструмент. И в этой тишине он позволил себе провалиться в сон — лёгкий, спокойный, как дыхание воды. Но даже во сне он чувствовал прикосновение её холодных пальцев. Они были с ним. И он знал, что теперь они всегда будут с ним.

Алексей не знал, сколько он проспал. Ему казалось, что прошло несколько минут, но, когда он открыл глаза, свет в палатке стал другим — лампу переставили ближе к нему, и в этом свете было видно, как тени танцуют на брезентовых стенах. Всё тело было тяжёлым, как будто его набили влажной ватой, и он с трудом пошевелил пальцами на правой руке — они слушались, хоть и плохо. Повязка была тугой, плотной, и под ней уже не чувствовалось пульсирующей боли, а только глухая, ноющая тяжесть.

Она сидела рядом. Он заметил это не сразу — сначала он просто смотрел в потолок, собираясь с мыслями, а потом повернул голову и увидел её. Она сидела на табуретке у его изголовья, чуть сгорбившись, и в руках у неё был блокнот — маленький, потрёпанный, с загнутыми углами. Она что-то писала, быстро водя ручкой по бумаге, и её брови были чуть нахмурены. В этом свете её лицо казалось ещё бледнее, а глаза — темнее.

Алексей смотрел на неё и снова отмечал, какой она была маленькой. Ростом она едва достигала ста пятидесяти сантиметров, а когда сидела, она казалась совсем крошечной, как ребёнок. Но в этой хрупкой, почти детской фигуре было что-то, что делало её невероятно сильной. Она держалась прямо, несмотря на усталость, и её плечи под халатом были расправлены, хотя сам халат был ей слишком велик и болтался на ней, как на вешалке.

— Ты не спишь? — спросила она, не поднимая головы.

— Нет, — ответил Алексей. Голос был хриплым, как будто он не пил несколько дней. — Я уже… не знаю, сколько.

— Три часа, — сказала она, поднимая глаза. — Ты проспал три часа. Хорошо поспал, между прочим. Я боялась, что ты не проснёшься.

Она говорила спокойно, как врач, который привык говорить с пациентами, но в её голосе была лёгкая, едва заметная теплота, которая снимала напряжение. Алексей смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была не просто маленькой — она была хрупкой, почти прозрачной в этом тусклом свете. Её кожа была бледной, как фарфор, без единого румянца, и под глазами залегли тени, которые выдавали бесконечную усталость. Её руки, которые он запомнил такими прохладными, лежали на коленях — тонкие, с длинными пальцами, немного бледные, но ухоженные, несмотря на всю эту грязь и кровь, которые она видела каждый день.

— Как твоя рука? — спросила она, откладывая блокнот в сторону. — Болит?

— Немного, — честно ответил Алексей. — Но уже не так сильно.

— Это обезболивающее работает. — Она кивнула, как бы подтверждая свои слова. — Но оно выветрится через пару часов. Тогда придётся потерпеть или я дам ещё. Ты как, терпеть можешь?

— Могу, — сказал Алексей. — Я уже привык.

Она улыбнулась, и он заметил, что её улыбка была мягкой, почти застенчивой, хотя она старалась держаться профессионально. Она поправила повязку на его плече, касаясь края, проверяя, не разошёлся ли шов, и Алексей снова почувствовал её пальцы — прохладные, как в первый раз, но теперь уже не такие ледяные. Он заметил, что её пальцы были тонкими, почти аристократичными, и на них не было колец.

— Ты не знаешь, — сказал он, — сколько ребят… ну, сколько не доехали?

Она помолчала. В её глазах мелькнула тень — Алексей не понял, сожаления или усталости, но она быстро убрала её и ответила:

— Трое. Ещё четверо в тяжёлом состоянии. Мы делаем всё, что можем.

Она сказала это просто, без надрыва, и Алексей понял, что она видела много такого. Может быть, слишком много для её возраста. Он хотел сказать ей что-то ободряющее, но слова не шли. Тогда он просто спросил:

— А ты как здесь оказалась?

Она подняла брови, как будто удивилась вопросу, но ответила:

— Я из местных. Из города, который был рядом. Когда началось, я пошла в госпиталь добровольцем. Меня взяли, потому что я училась на медсестру до этого. Вот и всё.

Она отвернулась, взяла стакан с водой и протянула ему. Он с трудом приподнялся на локте здоровой руки, сделал глоток — вода была комнатной температуры, но показалась ему самой вкусной, что он пил в жизни. Он отпил ещё, потом ещё, и когда она забрала стакан, он почувствовал, как силы начинают возвращаться.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила она. — Это моя работа.

— Нет, я не про воду. — Он смотрел на неё, и его голос стал серьёзнее. — Ты… ты спасла мне руку. Или жизнь. Я не знаю, как это называется. Но я хочу тебя поблагодарить.

Она отвела взгляд, и Алексей заметил, как на её щеках выступил лёгкий румянец — может, от смущения, может, от того, что она не привыкла к словам благодарности. Она быстро сказала:

— Ты бы выжил и без меня. Осколок был не глубоко. Главное, что ты не потерял слишком много крови.

— Я всё равно тебе благодарен.

Она подняла на него глаза, и Алексей встретил её взгляд. В нём не было ни страха, ни напряжения, только та самая тишина, которую он почувствовал раньше. Она смотрела на него так, будто видела не просто пациента, а человека, который лежит перед ней, и от этого взгляда ему стало тепло, даже несмотря на холод в палатке.

Алексей думал о том, как странно устроена жизнь. Всего несколько часов назад он лежал в грязи, смотрел в серое небо и думал о том, что умирает. А теперь он сидит здесь, рядом с этой девушкой, и чувствует, как внутри него просыпается что-то, что он давно считал мёртвым. Что-то тёплое, человеческое, что не имело отношения к войне, к приказам, к окопам. Он смотрел на неё и не мог понять, как такое возможно — чтобы в этом аду, среди крови, грязи и смерти, появился кто-то, кто заставил его почувствовать себя живым.

— Как тебя зовут? — спросил он. — Ты не сказала.

Она помедлила, как будто её имя не стоило того, чтобы его произносить, но потом сказала:

— Анечка. Меня зовут Анечка.

— Анечка, — повторил он, пробуя имя на вкус. Оно показалось ему правильным — мягким, тёплым, как она сама. — А меня Лёха. Лёха Коршунов.

— Я знаю, — сказала она. — Мне сказали, когда тебя привезли.

— А ты… ты откуда? Ну, до того, как сюда попала?

— Из Орла, — ответила она. — Маленький городок. Там тихо, там всегда было тихо. А потом началось.

Она замолчала, и Алексей понял, что не хочет спрашивать дальше. Он просто смотрел на неё, как она сидит рядом, как её пальцы сжимают край халата, как она смотрит в пол, и думал о том, что этот разговор — самый настоящий за последние недели. Не приказ, не боевое донесение, не страх — просто два человека, которые встретились случайно и теперь говорят о простых вещах.

— Анечка, — сказал он тихо, и она подняла глаза. — Ты устала?

Она улыбнулась, и в этой улыбке была усталость — та самая, которую он увидел в её глазах в первый раз.

— Я? Нет. Я привыкла.

— Не верю, — сказал он, и она улыбнулась шире.

— Как хочешь.

Она встала, поправила повязку на его плече и сказала:

— Тебе нужно отдыхать. Я ещё приду через час, проверю, как там твоя рука. А пока — спи.

— Слушаюсь, — сказал Алексей, и она улыбнулась в ответ.

Она отошла, и он смотрел, как она идёт между койками, как её маленькая фигура в большом халате теряется среди теней. И в этот момент он понял, что хочет, чтобы она пришла снова. Не потому, что ему нужна помощь — потому что ему нужно было слышать её голос, видеть её глаза, чувствовать её пальцы на своей коже.

Алексей закрыл глаза, и её имя — Анечка — осталось в нём, как свет, который не гаснет даже в самой тёмной ночи. Он не знал, что будет завтра. Не знал, вернётся ли он на фронт, выживет ли в следующем бою, увидит ли её снова. Но в этот момент ему было всё равно. Потому что он встретил её. И это было важнее всего.

Анечка ушла, но Алексей не закрыл глаза. Он лежал, глядя в брезентовый потолок, и слушал, как в палатке переговариваются медсёстры, как где-то в углу кто-то стонет во сне, как за стенами ветер шуршит по ткани. Всё это было знакомым — госпиталь, запах лекарств, чужое дыхание рядом, — но что-то изменилось. Что-то внутри него сдвинулось, как будто земля под ним чуть качнулась, и он понял, что это изменение связано с ней.

Он не знал, сколько прошло времени — может, полчаса, может, меньше. Он просто лежал и смотрел в одну точку, думая о том, как она сидела рядом, как её пальцы касались его кожи, как она произнесла своё имя: «Анечка". Простое, тёплое имя, которое теперь звучало в его голове, как мелодия, которую невозможно забыть.

Он вспоминал каждую деталь: как она стояла над ним, как её маленькая фигура в большом халате казалась почти детской, но при этом такой уверенной. Её рост — он заметил это сразу — был совсем небольшим, наверное, метр пятьдесят, не больше. А весила она, наверное, килограммов сорок пять, не больше. Такая хрупкая, что казалось, её может сломать один порыв ветра. Но при этом в ней было что-то стальное, что-то, что не давало ей сломаться, даже когда вокруг всё рушилось.

Он вспоминал её лицо — бледное, почти прозрачное в тусклом свете лампы. Тонкие черты, высокие скулы, небольшой аккуратный нос. И глаза — большие, тёмные, внимательные, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на бледные щёки. Её волосы были светлыми, почти пепельными, и они выбивались из-под шапки, которую она носила во время операций. Они были мягкими, лёгкими, как пух одуванчика, и ему захотелось однажды провести по ним рукой.

Он вспоминал её руки — тонкие, с длинными пальцами, которые двигались с такой точностью, что он не мог отвести взгляд. На них не было колец, не было украшений — только несколько мелких мозолей, которые появляются у тех, кто много работает руками. Эти руки были холодными, но в этом холоде было столько тепла, что он чувствовал его до сих пор. И ещё он заметил, что она была очень худой — под халатом угадывалась тонкая талия, почти плоский живот, как у подростка. Она была такой маленькой и хрупкой, что ему хотелось защитить её от всего мира, даже если она сама была сильнее его.

Алексей улыбнулся своим мыслям и закрыл глаза. Он думал о том, что в этом мире, полном боли и хаоса, есть место для таких вещей. Для простого человеческого тепла. Для верности, которая не требует слов. Для любви, которая зарождается не в тишине, а в грохоте, не в спокойствии, а в аду.

Он услышал её шаги раньше, чем увидел. Шаги были лёгкими, почти неслышными, но он почему-то знал, что это идёт она. Он повернул голову, и она появилась из полумрака — всё такая же маленькая, с халатом, который был ей велик, с подвернутыми рукавами, с уставшими, но внимательными глазами. Она несла в руках поднос с каким-то лекарством и марлей, и когда она подошла к его койке, она поставила поднос на тумбочку и посмотрела на него.

— Ты не спишь? — спросила она, и в её голосе была лёгкая укоризна, как у матери, которая застала ребёнка за игрой, когда уже пора спать.

— Не могу, — честно ответил Лёша. — Всё думаю.

— О чём? — Она взяла стакан с водой и протянула ему. — Попей.

Он взял стакан левой рукой, сделал глоток, потом ещё. Вода уже не казалась такой вкусной, как в первый раз, но она была нужна — она прочищала горло, убирала ту сухость, которая мешала говорить. Он вернул стакан, она поставила его на место и села на табуретку рядом с его койкой.

— Так о чём ты думаешь? — спросила она снова.

— О тебе, — сказал Лёша, и она подняла брови, но не улыбнулась, а просто смотрела на него, ожидая продолжения.

— Ты странная, — сказал он. — Ты не похожа на других.

— Это плохо? — спросила она.

— Нет. Это хорошо. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Ты не смотришь на меня как на раненого. Ты смотришь как на человека. Я это чувствую.

Она отвела взгляд, и её пальцы начали перебирать край халата — жест, который он уже заметил, когда она нервничала или смущалась. Она сказала тихо:

— Я смотрю на всех как на людей. Я не умею по-другому.

— Вот именно, — сказал Лёша. — Ты не умеешь по-другому. А я думал, что таких уже не осталось.

Она подняла глаза, и в них было что-то, что он не мог разгадать — может быть, удивление, может быть, печаль, но она ничего не сказала. Она просто смотрела на него, и в этом взгляде была та самая тишина, которую он запомнил с первого раза. Тишина, которая была громче любых слов.

— Ты должен спать, — сказала она наконец. — Тебе нужен отдых.

— Знаю, — ответил он, но не закрыл глаз. — Анечка, можно тебя попросить?

Она наклонила голову, ожидая.

— Посиди со мной. Просто посиди. Я не буду говорить. Мне просто… — он замолчал, подбирая слова. — Мне просто нужно, чтобы ты была рядом.

Она смотрела на него долго, так долго, что Лёша уже подумал, что она скажет «нет" и встанет, чтобы уйти. Но она сказала:

— Хорошо.

Она взяла его левую руку — ту, что не была ранена, — и положила её на свою ладонь. Её пальцы были прохладными, как и в первый раз, и Лёша почувствовал, как от этого прикосновения по его телу разливается тепло, не связанное с температурой. Это было другое тепло — то, которое исходит от человека, когда он рядом, когда он не предаёт, когда он есть.

— Ты не спишь, — сказала она, и он услышал в её голосе лёгкую улыбку. — Закрывай глаза.

— Закрываю, — сказал Лёша и послушно закрыл глаза. Но он не уснул. Он лежал, чувствуя её пальцы на своей руке, и думал о том, что в этом мире, полном боли и хаоса, есть место для таких вещей. Для простого человеческого тепла. Для верности, которая не требует слов. Для любви, которая зарождается не в тишине, а в грохоте, не в спокойствии, а в аду.

Она сидела рядом, и Лёша слышал её дыхание — ровное, спокойное. Он чувствовал, как её пальцы сжимают его руку, как они дают ему опору, которой у него не было так давно. Он вспомнил, когда в последний раз кто-то держал его за руку. Мать, когда ему было десять, и он боялся идти в школу после того, как его побили старшие ребята. Тогда она сказала: «Не бойся. Я с тобой". И он пошёл. А теперь она не рядом, она далеко, и она даже не знает, что он ранен.

Но Анечка — она здесь. Она сидит рядом с ним, в этом госпитале, среди крови и боли, и держит его за руку. И он не знал, почему она это делает. Может быть, потому что она такая. А может быть, потому что он нужен ей так же, как она нужна ему.

— Ты спишь? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил Лёша.

— Тогда спи.

— Хорошо, — сказал он и сжал её пальцы в ответ.

И в этот момент Алексей, который жил где-то глубоко внутри, понял, что это — самое важное, что случилось с ним за последние годы. Он встретил человека, который не уйдёт. Он встретил человека, который останется. И пусть он не знал, что будет завтра, пусть война продолжалась, пусть боль ещё не ушла полностью — он знал, что в этом мире есть место для света. И этот свет — её прохладные пальцы, её тихий голос, её имя, которое он теперь будет носить с собой.

Алексей закрыл глаза и, наконец, почувствовал, как сон накрывает его, как тёплая волна, как одеяло, которое укрывает его от холода. Он проваливался в него, но не отпускал её руку. Она была рядом. И он знал, что она останется.

Анечка сидела, глядя на его лицо, на то, как оно расслабляется, как уходит напряжение. Она не убирала руку. Она держала её, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь, и в этот момент ей было всё равно на войну, на усталость, на то, что завтра снова придётся работать, зашивая раны и собирая людей по кускам. Она просто сидела рядом с этим парнем, который был ей почти незнаком, но которому она уже доверяла.

Она смотрела на его лицо — оно было бледным, как и у неё, но даже в этом полумраке она видела, что он красив. Тёмные волосы, чёткая линия скул, ресницы, которые дрожали, когда он засыпал. Он был высоким — она заметила это ещё когда он лежал на носилках, — и в нём чувствовалась сила, которую даже рана не могла спрятать. Она подумала о том, что он, наверное, был тем, кто не сдаётся. Тем, кто идёт до конца. И почему-то ей захотелось, чтобы он выжил не просто как пациент, а как человек. Как Лёша.

— Спи, Лёша, — сказала она шепотом. — Я здесь.

И он спал, держа её руку, и ему снилась не война. Ему снилась тишина. И в этой тишине была она. Её маленькая фигура, её бледное лицо, её холодные пальцы, которые теперь согревали его. И он знал, что эту ночь он запомнит навсегда.

Алексей проснулся от того, что кто-то тряс его за здоровое плечо. Сначала он не понял, где находится, — сознание ещё плавало где-то между сном и явью, и он видел только смутные тени, которые двигались над ним. Потом он услышал голос — хриплый, знакомый, с тем самым надрывом, который он узнавал из тысячи других голосов.

— Лёха! Лёха, ты очухался?

Валерий. Алексей открыл глаза и увидел его лицо — усталое, с покрасневшими глазами, с небритой щетиной, которая уже начала превращаться в бороду. Валерий склонился над ним, и в его взгляде было облегчение.

— Живой, — сказал он и выдохнул, как будто до этого не дышал. — А я думал, ты откинешься. Сутки почти прошло.

— Сутки? — Алексей попытался сесть, но плечо отозвалось тупой болью, и он зашипел сквозь зубы.

— Лежи, лежи, — Валерий прижал его к койке. — Тебе нельзя двигаться. Доктор сказал — минимум неделя. А то и больше.

— Неделя? — Алексей поморщился. — Неделя в этом госпитале? Я с ума сойду.

— Сойдёшь, но живой, — усмехнулся Валерий. — Это лучше, чем гнить в земле.

Он сел на табуретку рядом, и Алексей заметил, что Валерий тоже выглядит неважно — под глазами залегли тени, на скулах проступила желтоватая бледность, а руки дрожали, когда он доставал сигареты.

— Здесь не курят, — сказал Алексей.

— А я и не курю, — Валерий повертел пачку в руках и убрал её обратно в карман. — Я просто так. Чтобы занять руки.

Они замолчали. В палатке было тихо — только слышно было, как где-то в углу стонет раненый, как медсёстры переговариваются вполголоса, как ветер хлопает брезентом.

— Ты, главное, поправляйся, — сказал Валерий. — Мы без тебя тут заскучали. Илья всё время про тебя спрашивает.

— Илья? — Алексей повернул голову. — Полковник?

— Он самый, — Валерий кивнул. — Он тобой заинтересовался. Твои слова про Россию запомнил. Говорит, таких, как ты, мало. Думающих.

Алексей не ответил. Он смотрел в брезентовый потолок и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тяжёлое — не боль, нет, что-то другое. Мысли о России. О том, что он видел за эти месяцы. О том, что война — это не только грязь и смерть. Это ещё и проверка. Проверка на то, кто ты, что ты можешь, во что ты веришь.

Он думал о том, как жил до войны. О том, что всё казалось ему простым — школа, потом институт, потом работа. А потом отец ушёл, и мир перевернулся. Он остался один на один с этой пустотой, которая заполнила всё вокруг. Он искал смысл в книгах, в музыке, в разговорах с друзьями. Но ничего не помогало. А потом началась война, и он решил, что, может быть, здесь он найдёт ответ. Или не найдёт. Но, по крайней мере, он не будет сидеть сложа руки, пока другие гибнут.

— Валера, — сказал он тихо, — а ты веришь, что Россия выживет?

Валерий удивлённо поднял брови:

— С чего ты взял? Конечно, выживет. Она всегда выживала.

— Я не об этом, — Алексей поморщился, пытаясь сформулировать мысль. — Я о том, что после войны. Когда всё кончится. Мы сможем построить что-то новое? Или мы просто повторим всё то же самое?

Валерий задумался. Он смотрел в одну точку, и в его глазах была та же усталость, что и у всех здесь.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я не думаю об этом. Я просто живу. День за днём. Каждый день, который есть. А что будет после — я не знаю.

— А я знаю, — сказал Алексей. — Я знаю, что будет. Будет или великая Россия, или её не будет совсем. Третьего не дано.

Валерий усмехнулся:

— Громко говоришь. Аж дух захватывает.

— Я серьёзно, — Алексей повернул голову и посмотрел на друга. — Мы все здесь сражаемся. Но за что? За то, чтобы вернуться в ту же грязь? Чтобы снова жить по лжи? Чтобы наши дети росли в этом же аду?

Он замолчал, чувствуя, как в нём закипает что-то, что он не мог сдержать. Слова, которые он носил в себе годами, наконец вырывались наружу.

— Я хочу, чтобы у наших детей было что-то другое. Чтобы они не смотрели на нас как на тех, кто ничего не сделал. Чтобы они знали, что мы сражались не просто за землю, а за будущее. За то, во что они смогут верить.

Валерий молчал. Он смотрел на Алексея с каким-то новым выражением — в его глазах было что-то похожее на уважение, но там была и тревога.

— Ты слишком много думаешь, брат, — сказал он наконец. — Это тебя погубит.

— Лучше погибнуть с мыслью, чем жить без неё, — ответил Алексей.

Валерий покачал головой, но ничего не сказал. Он просто сидел рядом, и в этой тишине Алексей чувствовал, что его слова остались в воздухе, как эхо.

Он вспомнил Анечку. Её лицо, её руки, её голос. И подумал о том, что она тоже часть этого будущего. Что, может быть, именно такие люди, как она, смогут спасти страну. Те, кто не сдаётся. Те, кто верит. Те, кто остаётся человеком, даже когда всё вокруг рушится.

Ему захотелось увидеть её снова. Не для того, чтобы она его лечила. А для того, чтобы просто смотреть на неё и чувствовать, что в этом мире ещё есть что-то, ради чего стоит жить.

Он закрыл глаза и попытался представить её лицо: бледную кожу, большие тёмные глаза, которые смотрели на него с такой тихой силой, что он не мог забыть её. И в этой мысли он нашёл утешение.

— Спи, — сказал Валерий, заметив, что он закрыл глаза. — Завтра будет новый день.

Алексей кивнул и позволил себе провалиться в сон. Но даже во сне он видел её.

Алексей сидел на койке, прислонившись спиной к холодной брезентовой стене, и держал в руках потрёпанный блокнот. Кто-то из санитаров оставил его на тумбочке — наверное, для записей, для тех, кому нужно было фиксировать состояние раненых. Но Алексей смотрел на пустые страницы и чувствовал, что они требуют слов. Не сухих медицинских записей, а чего-то другого.

Он провёл пальцами по обложке. Блокнот был старым — бумага пожелтела по краям, некоторые листы выпадали. Он взял ручку, которая лежала рядом, и замер. Слова не шли. Он хотел написать о том, что видел на войне. О грязи, о крови, о смерти, которая стала его постоянным спутником. Но всё это казалось слишком обыденным. Слишком привычным. Слишком тем, что уже сказано тысячу раз до него.

Тогда он подумал о России.

Он думал о ней часами, лежа на койке, глядя в брезентовый потолок. О том, что она была когда-то великой. О том, что она стала слабой. О том, что война — это не просто битва за землю, а битва за душу. За то, чтобы люди снова поверили в неё.

Алексей смотрел на страницу и видел лица людей, которых он встретил здесь. Валерия, который был готов умереть за него. Илью, который носил в себе стальную уверенность. И её — Анечку. Она была частью этой России, которую он хотел спасти. Частью этого будущего, которое он пытался представить.

Он начал писать:

«Россия — это не просто земля. Это идея. Это вера в то, что мы можем быть лучше. Можем строить, а не разрушать. Можем жить по правде, а не по лжи. Но для этого нам нужны те, кто не боится говорить правду. Те, кто готов идти до конца, даже если никто не поддерживает. Мы должны стать такими. Мы должны стать теми, на кого можно положиться, когда всё рушится. Потому что только тогда мы сможем передать нашим детям что-то настоящее".

Он остановился. Слова казались правильными, но он чувствовал, что они недостаточны. Что не передают всего того, что творится у него внутри. Он отложил блокнот и закрыл глаза.

В палатке было тихо. Где-то за стеной ветер завывал, как голодная собака, но здесь, внутри, царила странная тишина — та, которая бывает только в больницах, где люди ждут. Ждут, пока боль утихнет. Ждут, пока врач скажет, что всё будет хорошо. Ждут, пока наступит завтра.

Алексей открыл глаза и снова взялся за блокнот. На этот раз он писал не о России. Он писал о ней.

«Анечка. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю одно: сегодня ты — самое настоящее, что было в моей жизни. Я хочу запомнить тебя. Запомнить каждую черту. Каждый жест. Каждое слово. Потому что, если я забуду тебя, я забуду, за что стоит бороться".