Линия отказа. Книга 1. Обсидиановый Ворон

Глава 1. Склеп Забытых Кодов

На четвёртую ночь Склеп не сделал ничего.

Именно поэтому Кайлен понял, что пора.

Три ночи подряд он пролежал на плоской крыше заброшенной насосной станции, вжавшись животом в холодный бетон, и смотрел, как древний исполин под дождём разговаривает сам с собой. Руны загорались на его чёрных стенах без порядка и без смысла — так бормочет во сне тот, кому снится собственная смерть. Никогда две ночи одинаково. Иногда по внешнему периметру пробегала багровая волна, похожая на дрожь раздражённой кожи. Иногда над провалившейся башней вспыхивал единственный белый знак и висел в мокром воздухе долгие минуты, будто силился припомнить, зачем его когда-то зажгли, — и, не вспомнив, гас.

Дважды Кайлен почти решался войти.

Один раз ему помешал патруль Морвена. Во второй — ничего. И это «ничего» он почувствовал раньше, чем сумел бы объяснить: Склеп на мгновение повернулся к нему слепой стороной, отвёл взгляд, как хищник, потерявший к добыче интерес. От такого равнодушия по спине шёл озноб хуже любой тревоги.Сегодня руны не погасли. Патрули не сменили маршрут. Камеры всё так же лениво скользили жёлтыми зрачками по разбитой промзоне, ощупывая ржавое железо. Но давление, четыре ночи просидевшее у Кайлена под рёбрами тугим узлом, вдруг ослабло. Не исчезло — просто разошлось на полтона: где-то в глубине чёрной громады что-то долго держало дыхание и наконец выдохнуло.

Кайлен не знал, что именно изменилось. Он не умел видеть Эфир. Не понимал языка рун и — в отличие от многих — никогда не притворялся, будто понимает. Те, кто и вправду работал с ними, платили за это годами: лицензиями, имплантами, бессонными молитвами о том, чтобы Инквизиция однажды не постучала в дверь и не пожелала проверить чистоту их помыслов на своих особых весах. Кайлен звал своё чутьё просто интуицией и не пытался придать ему благородства.

Раньше она была лучше.

До залога.

Он потёр большим пальцем основание правой ладони — старый машинальный жест, оставшийся от привычки, у которой давно не осталось смысла. Под перчаткой чужой металл отозвался едва заметной вибрацией — узнал прикосновение. Рука Морвена не чувствовала холода так, как чувствовала когда-то живая. Зато она превосходно помнила долги. Долги она помнила лучше, чем сам Кайлен помнил своё лицо.

Кислотный дождь усилился.

Редкие капли слились в сплошную шуршащую пелену. Она стекала по прозрачному штормовому капюшону, раскрытому из высокого воротника куртки, и мембрана тихо потрескивала, нейтрализуя кислоту прежде, чем та доберётся до кожи, — но на левом плече уже расплывалось мутное пятно, там, где ткань сдалась. Покров был стар. Дважды латан и один раз краден. Возможно, в обратном порядке — Кайлен уже не помнил, а спрашивать было не у кого.

Над промышленной равниной поднимался сизый пар. Дождь шипел на ржавых остовах цехов, на обломках рельсов, уходивших в никуда, на чёрной стекловидной породе, которой Морвен когда-то, в приступе то ли гнева, то ли надежды, засыпал половину района. А за всем этим, за колышущейся стеной осадков, в тусклых зарницах вставали башни Склепа.

Не замок.

Не храм.

Не крепость.

Склеп Забытых Кодов занимал всё, что уцелело после первой катастрофы, и то, что выросло уже на пепле. Древние лаборатории, архивные шахты, мёртвые конвейерные линии, бронированные хранилища и кварталы, отстроенные после взрыва людьми, которые слишком поздно поняли, чью землю заняли, — всё это срослось за столетия в единое чёрное пятно размером с город. Слепое, безмолвное, самодостаточное. Морвен снова и снова пытался заселить эту землю. Цербер снова и снова, без злобы и без пощады, объяснял ему, кому она принадлежит.

Кайлен поднялся с крыши.

Колено отозвалось старой болью, знакомой, как имя. Правая рука — новым, незнакомым предупреждением: короткий укол вдоль искусственного предплечья. Металл под кожей о чём-то догадывался раньше хозяина.

— Заткнитесь оба, — тихо сказал он в дождь.

Колено послушалось первым. Рука сделала вид, что не расслышала.

Он спрятал монокуляр, проверил застёжку контейнера на спине и без разбега шагнул с края.

Высота была небольшой — два этажа. Живая нога приняла удар, металлическая рука коснулась земли, помогая удержать равновесие, и по предплечью пробежали тусклые руны. Не вспыхнули — только на миг обозначились под матовым покрытием, как проступают на старой коже давно затянувшиеся шрамы, если провести по ним пальцем.

Кайлен замер и вслушался всем телом.

Ничего.

Ни воя сирены, ни удара прожектора, ни короткого сухого звука выстрела, которого он в глубине всегда ждал.

Он выпрямился и пошёл к Склепу.

-----

Путь до внешней стены занимал девять минут, если идти не спеша, и три — если очень уж хочется умереть.

Кайлен потратил одиннадцать.

Дважды он вжимался в тень под остовами конвейерных галерей, пережидая, пока минует пустота. Один раз — переждал патрульного дрона, прилипнув к опоре, внутри которой кислотная вода давно выела гулкую полость. Дрон плыл над землёй на четырёх рунных кольцах, беззвучный и слепой к дождю, и в мокром тумане казался не машиной, а бесформенным сгустком темноты, отбившимся от общей ночи.

Кайлен не двигался. Он даже дышать старался в такт шороху дождя, чтобы собственное тело не выдало его невидимым чутьём чужих приборов.

Кольца прошли над ним с низким, тяжёлым звоном, от которого заныли зубы.

И что-то в груди едва заметно сжалось.

Не страх. Кайлен знал страх в лицо — с ним было проще. Это было предупреждение, которое приходило ровно тогда, когда уже не могло ничем помочь.

Кости почуяли опасность в ту самую секунду, когда она уже проскользнула мимо.

Когдато он улавливал беду задолго до того, как она настигала. Не мог объяснить, откуда бралось это чувство, не понимал, как оно работало, — но успевал за миг до выстрела остановиться, выскользнуть из комнаты прежде, чем туда ворвутся люди Ордена, свернуть в глухой закоулок без всякой видимой причины. А спустя час узнавал, что мост, по которому он должен был идти, рухнул и ушёл под воду вместе с полусотней зевак.

Он не кичился этим чутьём — просто жил дольше тех, кто был быстрее и злее. После залога дар не исчез совсем: Морвен забрал не всё. Но теперь оно приходило почти одновременно с пулей — словно эхо, что звучит уже после того, как выстрел прогремел. Порой Кайлену казалось, что он слышит не будущее, а собственную смерть, которая вечно опаздывает на шаг, тянется следом, будто задержавшееся дыхание.

Дрон растаял в мареве. Кайлен подождал, пока последний отзвук колец растворится в шуме дождя, и двинулся дальше.

Внешняя стена была сложена из чёрных плит, каждая — высотой с дом. Издали она казалась гладкой и цельной, словно отлитой из единого куска ночи. Но в свете далёкой зарницы на ней вдруг проступали швы — уродливые, оплавленные рубцы. Они оставались всякий раз, когда Морвен пытался чтото здесь перестроить — и всякий раз натыкался на отказ. Стена носила эти шрамы, как старый солдат — они были доказательством, что прежние противники оказались глупее.

Кайлен остановился у основания третьего контрфорса. Именно тут прятался технический сток, когдато обслуживавший периферийный архивный ярус. За четыре ночи наблюдений он дважды видел, как из ржавой решётки лениво выплёскивался отработанный конденсат, — это был единственный признак, что за глухими плитами ещё теплится какаято механическая жизнь.

Сегодня сток молчал.

Кайлен опустился на колено, ощущая, как холод бетона пробирается сквозь ткань, и снял с пояса тонкий инструментальный футляр. Заказчики из Аэтерис снабдили его отличными схемами — подробными, точными, недешёвыми. Вот только ни одна из них не объясняла, почему семь предыдущих исполнителей ушли за эту стену и не вернулись. Возможно, в Аэтерис сочли эту деталь недостойной упоминания. В деловой переписке такие вещи обычно прячут в «допустимые издержки» и пишут самым мелким шрифтом.Не страх. Кайлен знал страх в лицо — с ним было проще. Это было предупреждение, которое приходило ровно тогда, когда уже не могло ничем помочь.

Кости почуяли опасность в ту самую секунду, когда она уже проскользнула мимо.

Когда то он улавливал беду задолго до того, как она настигала. Не мог объяснить, откуда бралось это чувство, не понимал, как оно работало, — но успевал за миг до выстрела остановиться, выскользнуть из комнаты прежде, чем туда ворвутся люди Ордена, свернуть в глухой закоулок без всякой видимой причины. А спустя час узнавал, что мост, по которому он должен был идти, рухнул и ушёл под воду вместе с полусотней зевак.

Он не кичился этим чутьём — просто жил дольше тех, кто был быстрее и злее. После залога дар не исчез совсем: Морвен забрал не всё. Но теперь оно приходило почти одновременно с пулей — словно эхо, что звучит уже после того, как выстрел прогремел. Порой Кайлену казалось, что он слышит не будущее, а собственную смерть, которая вечно опаздывает на шаг, тянется следом, будто задержавшееся дыхание.

Дрон растаял в мареве. Кайлен подождал, пока последний отзвук колец растворится в шуме дождя, и двинулся дальше.

Внешняя стена была сложена из чёрных плит, каждая — высотой с дом. Издали она казалась гладкой и цельной, словно отлитой из единого куска ночи. Но в свете далёкой зарницы на ней вдруг проступали швы — уродливые, оплавленные рубцы. Они оставались всякий раз, когда Морвен пытался чтото здесь перестроить — и всякий раз натыкался на отказ. Стена носила эти шрамы, как старый солдат — они были доказательством, что прежние противники оказались глупее.

Кайлен остановился у основания третьего контрфорса. Именно тут прятался технический сток, когда то обслуживавший периферийный архивный ярус. За четыре ночи наблюдений он дважды видел, как из ржавой решётки лениво выплёскивался отработанный конденсат, — это был единственный признак, что за глухими плитами ещё теплится какая то механическая жизнь.

Сегодня сток молчал.

Кайлен опустился на колено, ощущая, как холод бетона пробирается сквозь ткань, и снял с пояса тонкий инструментальный футляр. Заказчики из Аэтерис снабдили его отличными схемами — подробными, точными, недешёвыми. Вот только ни одна из них не объясняла, почему семь предыдущих исполнителей ушли за эту стену и не вернулись. Возможно, в Аэтерис сочли эту деталь недостойной упоминания. В деловой переписке такие вещи обычно прячут в «допустимые издержки» и пишут самым мелким шрифтом.

Он завёл гибкий щуп между прутьями. Механический замок оказался ровно там, где обещали, — старый, тяжёлый, честный кусок стали с тремя независимыми фиксаторами. Такие Кайлен любил. Сталь не притворялась и не лгала.

А вот вокруг замка лежал рунный контур.

Кайлен его не видел. Но знал, что он есть, так же ясно, как знаешь в темноте, что рядом кто-то стоит: воздух у решётки густел и давил, а по кончикам искусственных пальцев бежало неприятное, зудящее покалывание, будто металл пробовал контур на вкус и морщился.

Рун он не трогал.

Люди, которые суют руки в незнакомые руны, делятся на две категории: мёртвые и те, кому об этом ещё не сообщили. Кайлен видел и первых, и вторых. Первые выглядели спокойнее.

Он нащупал холодное сердце механического замка, повернул щуп на четверть оборота и стал ждать. Первая пружина сдалась с тихим внутренним щелчком. Контур не шевельнулся. Вторая. Третья.

Решётка отошла от стены с протяжным скрипом, показавшимся в этой тишине оглушительным.

Кайлен замер, вслушиваясь так, что заломило в висках.

Склеп молчал.

Он убрал щуп, просунул металлическую руку в щель и принял на протез весь вес решётки. Механизм был рассчитан на подъёмную машину — многотонный, неподатливый. Протез отозвался низким гулом где-то в глубине плеча, что-то в нём заскрежетало на пределе, но выдержал. Кайлен поднял решётку ровно настолько, чтобы протиснуться, — ни на палец больше, чем нужно.

Прежде чем нырнуть в темноту стока, он оглянулся.

Тёмные улицы за спиной были пусты и мокры. Дождь стирал мир до сплошной серой ряби.

И всё же на крыше старой насосной станции — там, где он сам провёл четыре ночи, — что-то коротко блеснуло. Один раз. Как отражение в чужом глазу.

Кайлен подождал, не дыша.

Ничего.

Он втянулся в проход и медленно, беззвучно опустил решётку за спиной, отрезая себя от дождя, от неба и от последней возможности передумать.

-----

Внутри Склепа не было тихо.

Тишина — это отсутствие звука. Здесь звук был запрещён.

Разница мелкая, но её чувствуешь кожей. Капли, срывавшиеся с промокшей куртки, падали на чёрный металл пола и гибли без единого отзвука — гасли, словно кто-то ловил их у самой поверхности и придушивал прежде, чем они успевали заговорить. Шорох ткани умирал в нескольких сантиметрах от тела. Даже собственное дыхание казалось Кайлену чужим и слишком близким: не он дышал — кто-то, стоящий за самым плечом.

Он сложил штормовой капюшон обратно в воротник. Мембрана втянулась с влажным шелестом, очистительные каналы сбросили остатки кислоты в боковой резервуар, и куртка сделалась почти сухой. Воздух здесь пах старым машинным маслом, вековой пылью и озоном — запахом молнии, которая давно ударила и до сих пор не разрядилась.

Коридор неторопливо уходил вниз, слегка забирая в уклон. В стенах, строго на равном расстоянии друг от друга, тлели багровые руны. Большинство давно угасли и теперь походили на тёмные, остывшие глазницы — безжизненные, будто навсегда сомкнутые. Но время от времени одна из них вспыхивала — резко, с сухим треском, от которого по спине пробегал колючий холодок, а в груди тут же вздрагивал древний инстинкт: «Беги!»

Кайлен не бежал. Он ступал размеренно, нарочно придавая каждому шагу вес, словно проверял, выдержит ли пол эту тяжесть.

Под ногами лежала густая тёмная пыль, но следов почти не оставалось. Где то в толще пола едва слышно вибрировало нечто невидимое — будто чья то рука разглаживала отпечатки сразу за его спиной, стирая всякий знак того, что здесь кто то прошёл.

«Удобно», — пронеслось в голове у Кайлена.

И тут же он отогнал эту мысль, не желая думать о том, чьи следы пол стёр прежде и сколько лет ему пришлось это делать.

Схема от Аэтерис вела к архивному узлу С17. По тем самым разведданным, что Морвен держал в секрете, Кристалл Левиафана лежал там уже тридцать два цикла. Учёные так и не решились перенести его в главный комплекс: боялись нарушить хрупкий баланс, при котором кристалл будто удерживал бесконечный заряд — не остывал, не иссякал. Бесконечный источник Эфира. Ради такой мечты любой из великих домов, не моргнув глазом, пожертвовал бы целым городом.

Аэтерис не верила Морвену. Но ещё меньше она верила в совпадения. И если существовала хотя бы одна вероятность из тысячи, что конкурент и правда нашёл неисчерпаемый ключ к Эфиру, Корация предпочитала заплатить Кайлену, чем проверять эту тысячную долю на собственном будущем. Дешевле. Чужими руками. И, что куда важнее, без своего имени в отчёте.

Сам Кайлен к вечным источникам относился без трепета. По его опыту, они обычно заканчивались ровно в тот миг, когда иссякал аванс.

Он миновал первый перекрёсток. Справа зияла вентиляционная шахта — колодец такой глубины, что луч фонаря растворялся в нём без следа, не находя ни дна, ни даже стен. Оттуда тянуло пронизывающим холодом и чем то ещё — Кайлен не стал подбирать этому названия и тем более искать смысл. Слева тянулся ряд запечатанных дверей. На каждой красовалось тавро Морвена, а под ним, глубже, виднелись старые символы: их срезали вместе с верхним слоем металла, но так и не стёрли до конца. Кто то пытался вычеркнуть прежнего хозяина — и в последний момент передумал, будто испугался, что тот заметит.

Прямо впереди внезапно вспыхнула багровая руна.

Кайлен замер.

Треск. В нос ударил запах свежего озона — острый, металлический, словно на языке остался привкус меди. Руна мигнула и погасла.

Он молча отсчитал про себя.

Сорок семь секунд.

За последние три участка интервал не сбился ни разу. Это Кайлен понимал — это было честно, механически, предсказуемо. Он умел договариваться с механизмами. С ними всегда можно договориться, если найти ритм.

Он двинулся дальше.

Его интуиция молчала.

И это беспокоило сильнее любой тревоги. Тревога хотя бы значила, что впереди опасность, которую он способен различить. Молчание значило, что впереди опасность, для которой у него больше нет чувства.

-----

Архивный узел С-17 оказался круглым залом, врезанным в живую скальную породу.

Кайлен ожидал лабораторию — стеллажи, кабели, стерильный свет. Он нашёл храм.

Не тот храм, куда ходят молиться небу. Этот выстроили люди, которые верили только в собственную промышленность и её беспощадную точность, — и оттого он вышел страшнее любого собора. По стенам, изгибаясь, поднимались массивные медные жилы, позеленевшие от времени, толстые, как канаты. Под куполом они сплетались в один сложный механический узел, в котором мерещилось сразу и подобие короны, и раскрытая пасть капкана, — не разберёшь, что здесь венчали, а что ловили. Вдоль пола шли концентрические рунные кольца, вложенные одно в другое, как годовые слои спиленного дерева. А между ними, приземистые и тяжёлые, стояли приборы Морвена — угловатые, закованные в клёпаную броню, облепленные десятками аналоговых шкал, чьи стрелки едва заметно подрагивали, отмеряя дыхание чего-то, что не должно было дышать.

В самом центре, в чёрной колыбели на трёх металлических опорах, лежал Кристалл Левиафана.

Он был чуть больше человеческого сердца — и чем-то на сердце похож. Поверхность казалась почти бесцветной, дымчатой, а внутри медленно ворочалось золотисто-зелёное свечение. Оно не пульсировало и не текло. Оно просто менялось — беспрерывно, лениво, как облако, запертое в прозрачном камне и позабывшее, что снаружи есть небо.

На первый взгляд — ничего особенного.

На второй — не хотелось отводить глаз. Совсем. Кайлен поймал себя на том, что уже несколько ударов сердца стоит неподвижно и смотрит, как в тёплую воду, и что где-то в глубине черепа тихо, вкрадчиво нашёптывает мысль: подойди ближе. Возьми в руки. Просто посмотри поближе.

Он задержал дыхание, сжал живой кулак так, что ногти впились в ладонь, и заставил себя отвернуться.

Аэтерис прислала контейнер, способный выдержать транспортировку Кристалла, — небольшой матовый цилиндр, висевший у Кайлена за спиной. По цене эта штука, вероятно, стоила дороже половины окружающего района вместе с его мёртвыми цехами и живыми крысами. Кайлен старался о ней не думать. Дорогие вещи имеют дурную привычку ломаться в самый неподходящий момент — просто чтобы напомнить, во сколько тебе обошлась их поломка.

Он подошёл к колыбели.

Механическая часть крепления была простой.

Слишком простой.

Три зажима. Два страховочных фиксатора. Подъёмная рамка. Кайлен снял бы её с закрытыми глазами и одной рукой — той, что из мяса.

А вот рунная система была совсем другим разговором.

Кайлен видел лишь линии, выгравированные в металле, — тонкие, глубокие, безупречно ровные. Одни налиты багрянцем, другие — почти чёрные, потухшие, как запёкшаяся кровь. Часть уходила под колыбель, в темноту, часть тянулась через весь зал к приборам по краям, связывая колыбель с чем-то большим, чего он не мог ни увидеть, ни понять.

Он осторожно провёл искусственным пальцем над первой линией — не касаясь, в волоске над металлом.

В протезе что-то тихо отозвалось. Не боль. Скорее — узнавание. Родство. Будто руны на его руке и руны на колыбели были дальней роднёй и вдруг почуяли друг друга через комнату.

Кайлену это не понравилось совершенно.

Он убрал руку.

— Не нравится? — спросил он вполголоса, глядя на металлические пальцы.

Рука промолчала.

— Мне тоже.

Он обошёл колыбель по дуге, держась внешнего кольца. С противоположной стороны нашёлся рычаг ручного снятия — грубый, надёжный, с истёртой рукоятью. Судя по схеме, Морвен пускал его в ход лишь после того, как полностью обесточивал контур. Только тогда. Никогда — при живом Эфире.

Эфирный поток сегодня ослаб. Это Кайлен знал наверняка — за тем и пришёл именно в эту ночь.

Но «ослаб» и «исчез» — разные слова. Особенно когда речь заходит о разнообразных способах умереть, а Склеп предлагал их щедро.

Кайлен достал из футляра два изолирующих клина, тонких и гладких, как рыбьи кости. Первый завёл под левый фиксатор — плавно, без нажима. Второй поднёс к правому.

И остановился.

Что-то изменилось.

Не звук. Не движение воздуха. Скорее — давление за спиной стало на волос плотнее: пустота у него за плечами обрела вес.

И тут его старое чувство ожило.

Слабое. Изуродованное залогом, надтреснутое. Но достаточно ясное, чтобы тело среагировало само, без приказа: вес переполз на переднюю ногу, плечи опустились, живая рука замерла в миллиметре от рукояти ножа.

Кайлен не обернулся.

— Не дёргайся и не шуми, — прошелестел женский голос у самого его уха. Так близко, что он ощутил тёплое движение воздуха на коже.

Страх пришёл первым. Короткий, чистый, животный. С этим Кайлен справился за долю секунды — старый навык.

Досада пришла следом. Он не услышал её. Он, Кайлен Вейн, четыре ночи читавший эту крепость по рунам и патрулям, — не услышал, как живой человек подошёл к нему на расстояние выдоха.

А третьим было почти детское разочарование в себе. Тихое, стыдное, из тех, что жгут дольше боли.

Когда-то она не подошла бы так близко. Никто не подходил. Когда-то он почувствовал бы её ещё в коридоре, за сорок метров, кожей затылка, и был бы уже готов. А теперь чужой эфирный рисунок незнакомки давно искривлял пространство у него за спиной — а он понял это лишь тогда, когда сумел различить тепло её дыхания.

Кайлен позволил всем трём чувствам прожить ровно одну секунду. Он умел отмерять себе слабость по грамму — ровно столько, чтобы не сломаться, и ни граммом больше.

Потом лицо снова стало неподвижным.

— Поздний совет, — произнёс он ровно, будто зачитывал строку из накладной.

— Но ты всё-таки послушался. — В голосе скользнула улыбка.

Голос был низким для женщины — грудным, тёплым, с едва заметной хрипотцой, как у человека, привыкшего говорить тихо, чтобы к нему наклонялись. Не угрожающим. Скорее успокаивающим.

Именно поэтому Кайлену он и не понравился. Угрозу он понимал. А вот когда тебя успокаивают за секунду до того, как решат твою судьбу, — это стоило бояться.

— Я воспитанный, — сказал он.

— Нет. — Она произнесла это мягко, почти ласково, как поправляют ребёнка, соврать которому даже забавно.

Кайлен медленно повернул голову.

За спиной никого не было.

Пусто. Только чёрная дуга стены и тлеющая руна.

Он перевёл взгляд влево — и там, беззвучно обходя колыбель по внешнему кольцу, уже двигалась она.

Двигалась плавно и слишком легко для человека — так скользит тень по неровной стене, не спотыкаясь о выступы. Высокая, тонкая, в тёмно-синем одеянии, которое почти сливалось с полумраком зала, оставляя на виду лишь бледное лицо и кисти рук. Длинный плащ был скроен просто, без единой лишней складки, — и всё же лежал на ней так, будто ткань заранее знала каждое движение тела и загодя уступала ему дорогу.

Мюрид.

Кайлен отметил всё разом, привычно, как считывают опасность: чуть вытянутые черты лица, слегка заострённые кверху уши, тёмные узоры татуировок, что стекали от висков вниз и уходили под высокий воротник. В покое они казались обычным орнаментом — из тех «языческих рисунков», о которых с амвона брезгливо цедят церковные проповедники, обещая их носителям особое, отдельное пламя.

Её глаза были устремлены не на него.

На Кристалл.

И только потом, нехотя оторвавшись от свечения, она перевела взгляд на его лицо — и улыбнулась.

Не широко. Не вызывающе.

Обезоруживающе.

Так улыбаются тому, кого уже принялись изучать и пока не решили, кто он: любопытная находка или досадная помеха. Кем окажется он сам — зависело не от него.

— Ты слишком шумный, — сказала она.

Кайлен чуть поднял правый угол рта — единственная роскошь, которую он себе позволял.

— Ты слишком близко подошла.

— И всё ещё жива.

— Ночь только началась.

Она склонила голову набок, разглядывая его, как разглядывают редкое насекомое, гадая, кусается оно или нет.

— Значит, впереди у меня много возможностей тебя разочаровать.

Багровая руна на стене начала наливаться светом.

Кайлен не думал. Тело сделало всё само: он рванулся вперёд, зажал женщине рот живой рукой и вдавил её спиной в край колыбели. Её глаза распахнулись — и в них не было страха.