Егерь. Звери и люди. Книга 11

Глава 1

Костегрыз лежал в норе под мёртвым белым деревом.

Живой чуял его за двадцать шагов.

Я остановился на краю поляны и положил руку на загривок волка. Через связь пришёл чёткий мыслеобраз — уже без прежней щенячьей путаницы. В холодной земле пряталось тёплое тело — от него тянуло старой кровью и опасностью.

Живой смотрел на нору и ждал команды.

За месяц волк изменился. Ещё не взрослый — лапы хоть и крупные, а вот тело не до конца догнало. Он всё так же нескладно двигался, как подросток, но всё равно уже не щенок. Серая шерсть потемнела и загустела, жёсткий плотный ворс лёг по хребту вместо щенячьего пуха. Кровавое пятно исчезло. Морда вытянулась. Зубы окрепли. Охотничья сосредоточенность заменила суету — Живой больше не тыкался носом во всё подряд, не путался под ногами и не скулил от каждого шороха. Шёл рядом молча, как напарник.

Десятый уровень — я был уверен в этом, потому что он сам дал мне это понять.

По-другому узнать это было невозможно.

Системы не было уже месяц.

Спектр ворочался где-то за серебряной стеной внутри — я заглядывал в ядро. Смотрел на эту стену и чувствовал далёкое тепло, но пробиться не мог. Элитный Убийца чащи рискнул, побывав в нашем мире, и теперь восстанавливался.

Он давал мне силы, но перестал общаться.

За эти полтора года я привык к интерфейсу: уровни зверей, подсказки навыков, цифры опыта. Теперь вместо всего этого- чутьё и собственный опыт. Остались лишь ощущения через связь, что зверь изменился, стал сильнее и перешёл невидимую черту.

Честно? Это раздражало. Пятьдесят лет жил без системы, и всего полтора — с ней, а отвыкать оказалось сложнее, чем привыкать! Как ходить без палки, к которой привык, хотя ноги здоровые.

Грёбаный костыль.

Я огляделся.

Лес за границей ареала заметно изменился. Белые костяные стволы покрылись бурой корой на треть, и кое-где из-под неё проклёвывались первые почки. Ржавый мох почти везде сменился грязно-зелёным, опавшие нити лежали на земле сухой трухой, похожей на старую паутину. Зона медленно отходила от заразы. Как подранок после зимы — не ожил ещё, но уже не умирал.

Твари никуда не делись. Просто отступили дальше от ареала, потому что скопление стихийной силы вокруг Древа Жизни давило на них, как и татуировки Звероловов, которых в деревне было достаточно. Но здесь, в двух часах пути от границы, зона по-прежнему принадлежала им.

Поляна перед нами выглядела как разделочный стол мясника. Вокруг мёртвого белого дерева валялись пустые оленьи и лисьи шкуры. Скелеты, обглоданные дочиста, белели среди грязно-зелёного мха. Кости были раздроблены — кто-то выедал костный мозг.

Под корнями дерева зияла нора, обложенная костями. Тварь использовала останки добычи для укрепления стен.

Я выбрал правильное место: поляна открытая, нора одна, отходов у твари два — и оба у меня на виду. Если костегрыз вцепится как надо, Старик мгновенно выйдет. Риск был просчитан. Не до конца, но достаточно.

Присел на корточки и посмотрел на волчонка. Он дрожал от нетерпения, но держался — ждал. Месяц назад сорвался бы без команды.

— Твой бой, — тихо сказал я Живому и убрал руку с загривка.

Волк рванул вперёд.

Костегрыз вылетел из норы, как пружина.

Тварь была размером с крупного волка — без шерсти, с серой морщинистой кожей, больше похожая на барсука-переростка, которого ободрали и забыли выбросить.

Удлинённая морда заканчивалась жёлтыми зубами, заточенными под кость. Злые глаза блестели в полутьме. Приземистое тело сидело на коротких мощных лапах с толстыми когтями, созданными для рытья.

Запах старой крови ударил даже с расстояния.

Костегрыз защищал территорию. Бросился на Живого без рычания. Совершил короткий злобный рывок. Живой увернулся, отскочил вбок, и два зверя закружились на поляне среди разбросанных костей.

Я стоял в пяти шагах с ножом на поясе. Карц и Старик сидели в ядре, готовые выйти по первому слову. Это был бой Живого, его добыча и его рубеж.

Волк атаковал — укусил и тут же отскочил. Быстрый. Злой, как чёрт.

Костегрыз двигался медленнее, но весил тяжелее и дрался ещё злее. Челюсти, которые дробили кости оленей, могли перекусить лапу волка за один укус.

Живой кружил, примерялся и искал момент. Мои тренировки работали — не лезь в лоб, не подставляй бок. Жди, пока враг ошибётся. Но его инстинкты и сами работали как нужно.

Костегрыз ошибся — бросился слишком широко, промахнулся мордой и раскрыл бок. Живой ударил в плечо, сбивая разворот, а уже на следующем движении ушёл ниже, под челюсть. Зубы сомкнулись там, где шкура тоньше. Волк повис всем весом, упёрся лапами в землю и начал тянуть вниз.

Тварь взревела и крутанулась. Короткая задняя лапа мелькнула, когти прошли по боку Живого — неглубоко, но яркая кровь выступила сразу.

Я стиснул зубы. Пальцы сжались на рукояти ножа. Сквозь меня прошла жгучая боль, но я подавил желание бросить всё и помочь зверю. Хоть оно и прошило меня от позвоночника до кулаков.

Я не вмешался.

Живой тоже стиснул зубы — буквально. Хватка не ослабла. Волк рычал сквозь сжатые челюсти и тянул вниз всем весом молодого тела. Костегрыз упирался, бил лапами, но тщетно. Кровь волчонка капала на белые кости вокруг норы.

Через минуту костегрыз осел на передние лапы. Задние подогнулись. Живой перехватил хватку ближе к горлу и сжал.

Тварь захрипела, дёрнулась и затихла.

Живой стоял над телом и тяжело дышал.

Я подошёл, присел рядом и достал нож. Вскрыл грудную клетку костегрыза двумя точными движениями — рёбра у твари оказались толстыми, но хрупкими. Добрался до тёмного сердца, которое всё ещё подрагивало в последних судорогах. Вырезал и положил перед Живым на траву.

Он посмотрел на сердце.

— Давай. Без возни, — я кивнул, положил руку на голову и закрыл глаза.

Живой жадно сожрал сердце в три глотка — даже не жвал. Давился горячей кровью, которая потекла по морде и закапала на мох. Проглотил, облизнулся и замер.

Я чувствовал ядро — маленький тёплый шар где-то в глубине зверя, который начал расширяться и вбирать в себя энергию. Никаких цифр — просто ощущение, что зверь переступает невидимую черту.

Провести эволюцию было очень легко. Связь на таком этапе развития позволяла даже не напрягаться, но гарантировано перевести волчонка на Fранг.

Красавчик выбрался из-за пазухи, посмотрел на Живого, фыркнул и залез обратно. Горностаю эволюции были неинтересны.

Я убрал руку. Готово.

Живой открыл глаза. Кхм, они стали янтарные. Интересно.

Волк встал, встряхнулся и поднял голову к небу, открыв пасть.

И заревел.

Звук не походил ни на вой, ни на рык. Это было что-то, совсем не похожее на волка. Нечто утробное, идущее прямо из самого нутра зверя.

Воздух вокруг нас чуть вздрогнул. Мелкие звери в подлеске бросились врассыпную. Красавчик пискнул.

Рёв длился три секунды. Потом Живой закрыл пасть и уверенно посмотрел на меня. Будто сам не понимал, что только что сделал.

— Молчит, зараза… Навык у тебя новый, приятель. Понять бы, что делает этот рёв.

Без системы я не знал механики и не мог прочитать характеристики. Более того — не мог их прокачать. Моя стая замерла в развитии характеристик. Всё, что оставалось — это эволюция. Чувствовал только одно — рёв Живого был на что-то направлен.

Но я был уверен, что Спектр вернётся.

— Ну что ж… — тихо сказал я и погладил волка по новой густой шерсти. — Надеюсь, вскоре всё станет понятнее.

Живой тряхнул головой и развернулся в сторону дома.

Мы вернулись к ареалу через два часа. У границы зелёной травы стояла суета.

Как раз вовремя. Сегодня переселялась последняя группа Жнецов.

Григор стоял на краю поляны и смотрел в сторону леса, откуда привёл людей. За его спиной десять мужчин и женщин с мешками, инструментами, двое с детьми на руках.

Я подошёл. Отшельник кивнул мне.

— Всё. Пусто.

Всего два слова. Теперь в том убежище остались лишь остывшие очаги и тишина. Григор смотрел в сторону леса ещё несколько секунд — будто прощался с тем, что осталось за деревьями. Потом повернулся к поляне и пошёл помогать с разгрузкой.

Я не стал его задерживать.

Живой тут же принялся обнюхивать новоприбывших — каждого по очереди. Дети смотрели на волка круглыми глазами, матери прижимали их к себе. Волк не обращал внимания — знакомился. «Чувство сокрытого» ничего не показало.

За месяц наша деревня стала другой.

Когда мы ставили первые срубы, поляна выглядела как временный лагерь. Теперь появились тропинки, утоптанные десятками ног за тридцать дней. Кто-то из Жнецов вкопал колышки и натянул верёвки для сушки белья. У второго сруба стояла лавка из расколотого бревна — просто бревно на двух чурбаках, но на нём сидел старик-Жнец и чинил сапог. Рядом лежала трубка, и дымок вился в тёплом воздухе — старику было плевать на стройку вокруг. Человек обживал место.

Пятый сруб рос у южной границы ареала. Дамир командовал стройкой, каменный бобр обтёсывал брёвна. Четвёртый уже стоял под крышей — внутри кто-то повесил занавеску из мешковины. Некрасивую и криво сшитую. Она делила пространство на две комнаты.

Крот докопал второй колодец на северной стороне. Воды хватало на тридцать человек с запасом. Несколько недель назад ткацкий паук сплёл рыболовную сеть. Дамир повесил её на ручье за границей ареала — утром в ней билась рыба, и Ирма перестала ворчать про мясо. Бобр, когда не грыз брёвна для стройки, построил запруду ниже по течению. Маленький пруд уже зарастал осокой.

Зелёная рожь на грядках Ирмы поднялась по колено — жирная и жадная до чернозёма под Древом. Арктическая мята вымахала в полный рост и воняла на всю поляну. Бабка не унималась — выкопала второй огород. Морковь, репа, ещё какая-то дрянь, которую я даже не опознал. Разрешения у меня она не спрашивала. Копала и сажала. Горе тому, кто наступит.

Мальчишки Жнецов — трое сопляков лет шести — гоняли палкой каменного ворчуна, который выполз из пруда погреться. Да, его я тоже эволюционировал. Камешек теперь умел ползать. Мальчишки визжали и тыкали в него палкой. Ворчун сидел и фильтровал воду. Мальчишки показывали языки. Ворчун фильтровал воду. Кто-то заорал рядом. Ворчун фильтровал воду. Бесполезно — этой твари было наплевать на всё, кроме воды.

Мирана стояла у Древа и объясняла двум Жнецам, где порода идёт легче. Месяц назад она разговаривала только со Стёпкой и со мной. Теперь к ней ходили с вопросами, и она отвечала — коротко, без улыбок, но отвечала. Грань позволяла детям трогать себя за хвост. Месяц назад рычала на любого ближе трёх шагов.

Наступили перемены.

Афина лежала в тени Древа и не шевелилась. Бок округлился так, что даже я заметил разницу с прошлой неделей. Тигрица забила на охоту окончательно — жрала, спала, снова жрала. Ирма щупала ей бока каждое утро и бубнила «со дня на день», но я подозревал, что бабка сама не знала точно когда.

На стене первого сруба висели связки вяленой рыбы и пучки трав. Запасы на зиму. О зиме никто не заговаривал вслух, но все к ней готовились. У кухни выросла крытая поленница — Стёпка сложил, бревно к бревну. Рядом верстак, который Дамир сколотил из обрезков, а на нём — рубанок, стамеска, свёрла.

Теперь нас больше тридцати человек. И кормить всех надо каждый день. Рожь ещё хрен знает когда дозреет. Рыба спасает, но зимой на одной рыбе подохнем. Нужна солонина. Нужны шкуры, а то в срубах уже сейчас по утрам зубы стучат. Сколько до холодов? Месяца два. Может, один — я не знал как обстоят дела с погодой именно в этом месте, особенно после закрытия Раскола.

В тайге было понятнее.

Ладно, мясо. Майра говорила про оленей на южной тропе, как раз скоро с дозора вернётся и расскажет.

Если Дамира отправить туда с волком, дать своих зверей в придачу, то за неделю можно набить запас. Засолить в бочках.

Скоро должен был приплыть Хорст. Барут прислал весточку, что дела у него идут хорошо, обещал порадовать.

Я выдохнул и пошёл вперёд.

Раннер даже не взглянул на меня. Сидел на валуне и строгал палку ножом. Карту он дорисовал на прошлой неделе — бумажный лист висел на стене третьего сруба, весь в пометках. Делать гладиатору было нечего, и он строгал. Инферно лежал рядом и тихо ворчал на одной ноте. Раннер строгал, а Инферно грустил. Каждый день — одно и то же. Но духом оба не падали.

Ника сидела у костра с двумя женщинами из второй группы. Учила перевязывать раны узлы и повязки по методу Ирмы. Женщины кивали. Шовчик лежал у ног, и одна из женщин протянула руку и погладила. Пёс не дёрнулся. Раньше не подпускал никого кроме Ники. Теперь — терпел. Может, привыкал.

Актриса частенько поглядывала на запад, вспоминая Режиссёра. От неё тянуло тоской и упрямством, поэтому я старался не лезть к ней. Она ходила на охоту, выполняла все свои функции. Нет, мы поговорили несколько раз, но она чётко дала понять — не лезь. Всё бесполезно — рысь ждала брата, и никакие слова тут не помогут.

Майра вернулась с утреннего дозора. Сокол спикировал с неба и сел на жердь у третьего сруба. Она подошла ко мне и улыбнулась.

— Привет, Макс! Периметр чист, крупных тварей ближе пяти километров нет, на юге обнаружены свежие оленьи следы. Чудо, что он вообще тут водится.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно для доклада про оленей.

— Спасибо, Майра, — ровно сказал я и пошёл дальше.

Стёпа тащил бревно к пятому срубу вместе с кряжистым Жнецом. Оба ругались на вьючного лося, который опять встал посреди тропы и не двигался. Сложилось впечатление, что у зверюги такой фетиш. Раз в неделю он стабильно вот так капризничал. Ни пинки, ни уговоры, ни мат не помогали — лось стоял и жевал траву с лицом существа, которому все вокруг глубоко безразличны.

Мирана подошла, положила руку ему на морду и что-то шепнула. Лось вздохнул, как будто ему объяснили на его языке что-то обидное, и сдвинулся. Стёпа взглянул на девушку и улыбнулся. На лице копейщика была написана благодарная улыбка, но я-то видел, что дело в другом.

Просто балбес Стёпка ещё сам ничего не понял. А вот Мирана отвернулась.

Вечером Лана нашла меня у костра. Пантера пришла с патруля с мотком верёвки на плече и села рядом, прижавшись бедром. Как-то мы к этому привыкли, хоть и было странновато. Мы могли сидеть рядом и молчать, и это было нормально. Впервые не неслись куда-то галопом. Хорошая привычка.

— На южной тропе новый след появился, — сказала Лана. — Четыре пальца, отпечаток глубокий, шаг может метра полтора.

— Далеко?

— Километра четыре. Боится, к нам не суётся.

— Да, плотность изменилась, — я кивнул.

Когда ареал расширится ещё на километр придётся что-то решать. Из-за изменений Древа Жизни, твари потеснились, а какие-то может и тянулись ближе. Неосознанно.

Мы просидели здесь целый месяц. Я занимался строительством, обучение жнецов и стаи. Волк быстро рос, пузо Афины тоже — судя по всему, у стихийных зверей беременность проходила быстрее. Обычные сто дней превратились в тридцать.

А генералы Сухих улетели, и мы до сих пор не получили ни одной весточки, хоть и собирали слухи со всех королевств. Насколько могли. Мы искали любые проявления чего-то сверхъестественного, но это было сложно.

Теперь, когда закрытие Раскола стало сенсацией, политики заворошились, и нам стало ещё сложнее действовать. Так что эти четверо ублюдков сидят в людях, и каждый из них сеет семена. Чёрт, да они это делали, даже когда улетали из Раскола.

Альфа Огня объяснял — споры цепляются к слабым, к тем кто боится. Они гиперболизируют страхи. Люди могут и сами ничего не знать. Ещё через месяц из семени пробуждается какая-то тварь, какая — никто не знает. Любая.

А ещё через год генерал уже сам сеет. И пошло-поехало.

Я отправил всего пятерых разведчиков собирать слухи. Пятерых, мать его, на целый континент. Они старались, но куда там. Сухие затаились.

Нужно больше людей. Сильно больше. Камнеречье, столица, Драконий Камень, куча деревень в округе. Прилива больше нет, торговых караванов всё больше. Кто знает, в какой глуши сейчас сидит генерал. Везде нужны свои глаза и уши. А у меня столько нет. Выходить на Алариха? Мы думали об этом, но идти нужно было с чем-то. Ещё лучше — поговорить с Драконоборцем. Когда сам не знаешь, что конкретно делать, тяжело быть убедительным.

Поэтому мы ждали любой весточки.

Живой лежал у моих ног. Вроде спокойный, однако нос не переставал работать. После эволюции зверь будто заново учился смотреть на мир.

Лана замолчала, но напряглась, потому что Живой вдруг резко поднял голову.

Он посмотрел в сторону дальнего края деревни, где за последним срубом стоял приземистый сарай. Лёг обратно.

Через минуту он повторил движение. Всё смотрел на сарай — его загривок медленно поднимался. Шерсть вставала дыбом.

— Что это с ним? — Лана приподняла голову.

— Чёрт знает. Сегодня парень чуть подрос. Новые ощущения. Привыкает, наверное.

Я соврал — не привыкал он. Живой чуял что-то конкретное. Там, у сарая.

Убрал руку и встал.

— Макс?

— Посиди. Сейчас вернусь.

Пошёл к сараю. Живой рванул следом, как будто весь вечер ждал, когда я наконец догадаюсь. Что за бред? Сарай же всегда был пуст, но если мой волк Жизни реагирует, нужно проверить.

Я прошёл мимо людей, которые расходились по домам. Никто не обернулся — мало ли куда вожак идёт вечером.

За дверью кто-то дышал.

Живой уже откровенно рычал. Шерсть стояла дыбом от загривка до хвоста, губы задрались, клыки выступили наружу.

Я подошёл к двери и положил руку на засов. Оглянулся — дети смеялись у колодца, Ирма гремела котлом. Никто сюда не смотрит.

Сдвинул засов и резко распахнул дверь.

Из сарая ударило застарелым потом.

В глубине блестели человеческие глаза. Кто-то сидел у дальней стены на соломе — тихо звякнули цепи.

Я стоял в дверном проёме с ножом в руке.

Челюсть сжалась. Кулаки тоже.

Я знал этого человека.

Вытащил его за шиворот прямо на поляну. Весил он как мешок с костями. Бросил на траву и отступил на шаг.

Человек щурился и моргал. Грязная борода отросла до груди. Одежда висела лохмотьями. Запястья были стёрты цепями до розовой кожи. Лицо осунулось, постарело лет на десять.

Под глазами залегла чернота.

Я смотрел на него и почти не узнавал.

Моран.

Сначала я тупо удивился. Потом до меня дошло — этот ублюдок только что попал в деревню, с последними переселенцами. И Григор утаил это от меня?!

Бывший друид поднял на меня выцветшие глаза. Как у рыбы на прилавке.

— Что ты смотришь? Посмотри на себя, ты жалок, ублюдок.

Я сплюнул на землю. Мне было глубоко плевать на него.

Швырнул его обратно, захлопнул дверь сарая, задвинул засов и пошёл искать Григора. Живой трусил рядом и всё ещё тихо рычал.

— Да уж понятно теперь, на кого ты рычал, дружище. И как только почуял, — я потрепал его по загривку.

Григор стоял у пятого сруба и разговаривал с двумя Жнецами. Но едва увидел моё лицо как тут же кивнул собеседникам. Они тоже его увидели — по выражению догадались, что всё непросто.

— Пойдём-ка, — сказал я. — Поговорим.

Мы отошли к куче брёвен. Я остановился и повернулся к Григору.

— Какого чёрта Моран в моей деревне?

Григор спокойно стоял и смотрел на меня сверху вниз. Больше двух метров ростом — как ему ещё смотреть.

— Это и моя деревня, Макс. Его привели сегодня. Я посадил на цепь, в чём проблема?

— Ты говорил не так, — сказал я. — Говорил, что он заплатит.

Отшельник тяжело вздохнул:

— Макс… Я собирался сказать тебе завтра. Я не могу…

— Не можешь?

Григор стиснул челюсть.

— Макс. Я знаю этого человека. Того, кем он был до Сайрака. Мальчишку из нашей деревни. Он заслуживает шанса.

— Ага, — я хмыкнул, но потом помолчал несколько секунд.

Чёрт… Ну вот и как объяснить, что я не доверяю Морану? И никогда не буду доверять.

Положил руку Григору на плечо.

— Послушай, я понимаю, что он уже не друид. Но вспомни, что он делал. Им ведь не управляли, он на всё шёл сам.

— Он просто потерянная душа. Ты видел его? От человека ничего не осталось. Это другой Моран!

— Ну да, тот, которого ты знал в детстве, да? Тебе сколько лет, Григор? Люди не меняются. Дай ему шанс — он использует его против тебя.

— Люди меняются и в обратную сторону!

Раньше мы всегда спорили по мелочи — кого куда расселить, сколько дозорных ставить на ночь. Ерунда была, рабочие вопросы. Рыба, мясо, патрули… А тут оба понимали — это совсем другой разговор. Он верил, что Моран может стать нормальным. А я почему-то был уверен в обратном. Переживал за детей, которые бегали по деревне. Да даже за будущих тигрят Афины.

— Пойдём, — сказал Григор тихо. — Докажу тебе.

Я вскинул брови, выдохнул и покачал головой. Вот ведь упрямый…

Мы пошли к сараю. Живой трусил следом.

Григор открыл дверь и подошёл к Морану. Тот поднял голову.

В этот момент Живой подошёл ближе и зарычал на Григора.

— Эй, тише, — жестко скомандовал я, и волчонок послушно замолчал.

В этот момент из-за спины раздались шаги - к сараю подошла Ирма. Она остановилась, цыкнули и покачала головой.

— Этот ублюдок всё ещё жив, — сказала старуха ровным голосом.

Григор промолчал.

Бабка постояла секунду, потом развернулась и ушла к лазарету.

Я зашёл в сарай и присел перед Мораном на корточки.

— Зачем ты здесь?

— Некуда мне идти. Все мертвы. Всё, чему я служил — мертво. Григор сказал, что здесь можно остаться, — голос звучал хрипло — похоже, за столько времени почти не разговаривал.

Он облизнул сухие губы.

— Я не прошу прощения. Просто стену и крышу.

Я молча встал и вышел, закрывая дверь.

И что с ним делать? Убить? Так Григор не простит, а мне нужен Григор. Вечно держать в сарае бессмысленно, он жрёт припасы. Выпустить и дать работу? Я бы скорее костегрыза выпустил в курятник.

Так, спокойно. Утро вечера мудренее, дров бы не наломать.

— Мы решим всё завтра, — холодно сказал я великану. Тот кивнул.

Вечером деревня всё ещё жила полной жизнью. Последнюю группу расселяли по срубам, делили место, тащили мешки, спорили кто где ляжет. Обычная суета — мы учились жить вместе.

Стёпа резал мясо у кухни. Мирана стояла рядом и подавала воду. Смотрела, как копейщик кромсает оленину, и морщилась.

— Криво режешь, — сказала она.

— Нормально режу.

— Криво. Волокна наискось идут. Потом жевать невозможно будет.

— Вот и проверим! — Стёпка улыбнулся.

Я прошёл мимо.

У костра сидели Раннер с Никой. Гладиатор что-то спокойно говорил ей — правильные слова в правильном порядке. Всё было как надо — и жесты на месте, и голос ровный. Те, кто ничего не знал, никогда бы не поняли, в чём дело. Почему Ника стиснула зубы и молчит.

Инферно лежал рядом и грустно ворчал. Лев нёс то, что хозяин чувствовать не мог.

Ситуация была хреновая. Раннер делал всё правильно. И именно от этого Нике было хуже всего.

Лана ждала меня в шалаше. Легла на бок, подперев голову рукой. Я завалился рядом и рассказал ей про Морана.

— Григор притащил его вместе с группой.

— Макс, он верит, что Моран изменился. Что можно вернуть его.

— Да? А ты веришь?

— При чём здесь я? Сам реши, насколько ты доверяешь Григору. Я вот доверяю. Послушай, он просто видит своего бывшего друга, и ему жалко. Друид, который стоял рядом с Сайраком — это другой человек. Один давно сдох, а второй сидит в сарае. Ты же сам знаешь, какой на самом деле добряк Григор. Чему удивляешься?

— Ладно… Завтра решим.

Она замолчала и положила руку мне на грудь. Больше ничего не сказала.

Живой лежал у входа в шалаш.

Я наблюдал за ним и размышлял в темноте. О том, как вычислить генералов Сухих среди обычных людей. И как нам найти след, который не оставляет следов? Даже если мы обнаружим странности в каком-то городе, как конкретно найти одного человека? В том же Драконьем Камне?

Потом мысли перетекли на деревню. Её нужно укреплять — выкопать рвы, тренировать дозорных. Хорошо, хоть Звероловы есть. И к зиме готовиться нужно, а каждый ушедший в лес отряд — ослабление деревни.

Мысли крутились, и в конце концов, усталость оказалась сильнее.

Я Заснул.

Проснулся от громкого рычания. Звук шёл откуда-то снаружи — рычал волк Тени Дамира. Это было серьёзное предупреждение взрослого зверя.

Живой уже стоял у входа. Шерсть на загривке уже в который раз за день встала дыбом, превращая его силуэт в колючий шар. Нос раздувался, втягивая запахи ночи.

Из-за стены сарая доносился неприятный скрежет. Мерзкий, режущий слух звук.

ХРУСТ!

Я услышал что-то, чего там быть не могло. Звук ломающейся кости.