Шёпот старого фолианта

Глава 1

Старая библиотека на углу Печниковой улицы, в небольшом городке, пахла пергаментом, пылью и вечностью, и Мира Белинская любила этот запах больше всех на свете.

Он был для неё не просто запахом — он был симфонией, он был поэмой, он был единственной колыбельной, которая никогда ей не надоедала. Верхняя нота — сухая, чуть сладковатая пыль, оседающая на корешках фолиантов десятилетиями, та самая пыль, которую она никогда не вытирала до конца, потому что в ней — в этой пыли — жило время.

Этот запах был её единственной постоянной величиной в мире, где всё менялось слишком быстро для тех, кто жил обычную жизнь, и слишком медленно для той, кто пережила три столетия. Мира вдыхала его каждое утро, стоя на пороге, закрыв глаза, положив ладонь на холодную дубовую дверь, — и на несколько секунд позволяла себе забыть, кто она и сколько зим пронеслось над её головой. Забыть — это была роскошь, которую она могла себе позволить только здесь, в этой библиотеке, в этом городе, в этой жизни, которую она так тщательно, так кропотливо строила последние несколько лет.

Библиотека была старой — по-настоящему старой, не по меркам города, а по меркам человеческой истории. Её построили в конце девятнадцатого века, о чём свидетельствовала выцветшая табличка у входа, и с тех пор она почти не менялась: те же дубовые панели на стенах, тот же паркет, скрипящий в определённых местах — Мира знала эти места наизусть, — те же высокие потолки с лепниной, покрытой сетью трещин, как морщинами времени.

Здание стояло на углу Печниковой и Второй Мещанской, и его фасад — серый, скучный, с двумя рядами узких окон — был настолько непримечательным, что прохожие обычно не замечали его вовсе. Мира любила это. Она любила, что библиотека была невидимой, как и она сама. Что никто не заходил сюда случайно — только те, кто искал книги, только те, кто знал дорогу. Что в этом здании, с его пыльными залами и скрипучими половицами, время текло иначе — медленнее, гуще, почти осязаемо.

Каждое утро она отпирала тяжёлые дубовые двери, включала лампы с зелёными абажурами и приветствовала книги, как старых друзей, вернувшихся из долгой поездки.

Двери поддавались неохотно, с протяжным скрипом, словно старый сторож, которому лень просыпаться, — и Мира мысленно просила у них прощения за беспокойство. Она вставляла ключ в замочную скважину — большой, старинный, кованый ключ, который она никому не доверяла, — поворачивала его медленно, чувствуя, как механизм внутри сопротивляется, потом сдаётся, щёлкает, и дверь отходит на несколько сантиметров, выпуская наружу спёртый, тёплый воздух библиотеки. Мира налегала плечом — дверь была тяжёлой, дубовой, обитой изнутри войлоком для звукоизоляции, — и входила.

Внутри было темно. Темно и тихо — так тихо, что слышно было, как где-то в глубине зала капает вода из неплотно закрытого крана в подсобке. Мира шла вдоль стены, ведя ладонью по панелям — привычка, оставшаяся с тех времён, когда она жила в домах без электричества и по утрам искала свечи, — и находила выключатель. Первая лампа — та, что у входа, — вспыхивала с тихим щелчком, и зелёный абажур бросал на пол круг мягкого, уютного света. Потом вторая — у стеллажа с классикой. Третья — у окна. Четвёртая — в читальном зале.

Мира зажигала их одну за другой, и библиотека просыпалась, как спящий зверь, медленно, неохотно, но всё же просыпалась — наполнялась светом, тенями, жизнью.

Она шла вдоль полок, ведя ладонью по корешкам — не стирая пыль, нет, а здороваясь. Пальцы узнавали каждый: вот шершавый, потрескавшийся корешок сборника поэтов Серебряного века, вот гладкий, почти скользкий переплёт энциклопедии, вот коленкоровый, с золотым тиснением, что почти стёрлось от времени. «Доброе утро, — шептала она. — Как спалось, старик? Не снились ли тебе читатели прежних лет?» Книги молчали, но Мира чувствовала их ответ — тёплое, едва заметное биение силы, которое отзывалось на её прикосновение. Это была её тайна, её проклятие и её единственное утешение.

Она знала эту библиотеку лучше, чем кто-либо из живущих. Знала, что в третьем стеллаже слева, на верхней полке, стоит книга, которую никто не открывал лет пятьдесят, — и что её страницы пахнут миндалём. Знала, что в подвальном хранилище, за железной дверью, лежат фолианты, которых нет ни в одном каталоге, — и что некоторые из них лучше не трогать. Знала, что сквозняк из окна в дальнем зале появляется только по вторникам, и что в дождливые дни паркет в читальном зале начинает пахнуть мокрым деревом, и что старые часы в холле отстают на семь минут — всегда, сколько бы их ни чинили. Мира знала всё это, потому что провела здесь сорок лет. Сорок лет — по человеческим меркам целая жизнь, а по её меркам — мгновение. Но это мгновение было её любимым.

Внешне она была самой обычной женщиной: скромное платье, скрывающее красивую грудь и фигуру, аккуратные очки в тонкой оправе, волосы убраны в низкий пучок.

Платье — серое, мышиного оттенка, с длинным рукавом и воротником-стоечкой, из тех, что носят провинциальные учительницы и библиотекарши, не желающие привлекать к себе внимания. Оно сидело свободно, почти мешковато, но Мира знала: под этой бесформенной тканью скрывалась фигура, которой позавидовала бы иная двадцатилетняя. Высокая грудь, тонкая талия, округлые бёдра — всё то, что она старательно прятала, потому что красота — это приманка, а приманка привлекает не только хороших людей.

Она усвоила это ещё в восемнадцатом веке, когда впервые поняла, что не стареет. Тогда она была молодой — по-настоящему молодой, — и красота её была яркой, дерзкой, почти вызывающей. Мужчины оборачивались ей вслед. Женщины шептались за спиной. А потом начались вопросы — те самые вопросы, от которых пришлось бежать. «Почему вы не меняетесь?» «Сколько вам лет на самом деле?» «Кто вы такая?» С тех пор она носила только серое. Только свободное. Только незаметное. И красота её стала тайной — как и всё остальное в её жизни.

Очки в тонкой серебряной оправе сидели на самом кончике носа, и Мира то и дело поправляла их средним пальцем, почти неосознанно. Она купила их двадцать лет назад в маленькой оптике на соседней улице, и с тех пор они стали частью её лица — как брови, как губы, как едва заметная родинка над левой бровью.

За стёклами прятались глаза — голубые, глубокие, как северное небо перед грозой, с длинными ресницами.

Волосы — тёмные — были убраны в низкий пучок на затылке, стянутый простой чёрной резинкой. Она не пользовалась лаком, не делала укладок, не ходила в парикмахерские. Просто собирала волосы в пучок — быстро, привычно, одним движением, — и всё. Ни серег, ни браслетов, ни кольца на безымянном пальце — ничего, что могло бы привлечь внимание. Ничего, кроме заколки.

Только заколка — серебро с лунным камнем — выбивалась из серости, и Мира всем твердила, что получила её в наследство от бабушки. Бабушки, прожившей, по словам Миры, девяносто восемь лет и «считать дальше не рекомендуется».

Заколка была единственной яркой деталью в её облике — старинное серебро, потемневшее от времени, но не потерявшее благородного блеска, с овальным лунным камнем, который менял цвет в зависимости от освещения: то молочно-белый, как туман над рекой, то голубоватый, как лёд на весеннем солнце, то почти прозрачный, как капля воды. Мира вплетала её в пучок каждый день — аккуратно, привычно, почти ритуально, — и каждый день кто-нибудь из посетителей спрашивал: «Ах, какая прелесть! Откуда?»

— Бабушкино наследство, — отвечала Мира, не моргнув глазом.

— Ого! А сколько ей сейчас?

— О, она уже давно на пенсии, — следовал невозмутимый ответ. — Считать такие годы дальше не рекомендуется.

И в голосе её было столько суховатой, почти английской иронии, что собеседник обычно смеялся, принимая это за шутку. Шутка была хороша тем, что в ней не было ни слова правды, и Мира это знала. Бабушка — выдумка, удобная легенда, прикрытие, такое же серое и незаметное, как её платье. Никакой бабушки не было. Была только Варвара — огненно-рыжая, звонкоголосая, неукротимая Варвара, лучшая подруга — которая триста двенадцать лет назад подарила ей эту заколку и сказала: «Чтобы ты помнила: где бы мы ни были, что бы ни случилось, мы всегда найдём друг друга».

Триста двенадцать лет. Она помнила тот день так ясно, словно это было вчера: тёплый летний вечер, запах цветущей липы, смех Варвары — звонкий, беззаботный, — и её руки, протягивающие маленькую коробочку. Они сидели на берегу реки — тогда ещё чистой, тогда ещё полной рыбы, — и вода отражала закатное небо, и всё казалось возможным, всё казалось вечным.

Варвара была в белом платье — она всегда носила белое, даже когда это было не принято, — и её рыжие волосы горели в лучах заходящего солнца, как пожар. «Это тебе, Мирка, — сказала она, улыбаясь. — Чтобы ты помнила: где бы мы ни были, что бы ни случилось, мы всегда найдём друг друга». Лунный камень тогда казался тёплым, почти горячим на ладони, а Варвара улыбалась — искренне, открыто, как умела только она. Мира носила заколку все эти века — и как память, и как якорь, и как напоминание о том, что когда-то у неё была подруга, сестра, родная душа. А теперь... теперь эту правду нужно было прятать. Потому что, если кто-то узнает, откуда на самом деле взялась заколка, он узнает и всё остальное. И тогда трёхсотлетний покой Миры рассыплется, как карточный домик.

Она помнила Варвару — не ту, что стала потом ведьмой, вставшей на путь тьмы, а ту, прежнюю: смешливую девчонку с ободранными коленками и вечно спутанными рыжими волосами. Они познакомились в маленьком городке на севере, куда Мира приехала, убегая от своего прошлого. Варвара была дочерью мельника — простой, весёлой, любопытной. Она первая заметила, что Мира не такая, как все, — и первая приняла это без страха. «Ты странная, — сказала она однажды, глядя на Миру своими ледяными серыми глазами. — Но мне это нравится». С тех пор они были неразлучны. Вместе учились магии у старого Алистера — тот нашёл их обеих, почувствовал силу в обеих. Вместе мечтали о будущем — о том, как будут путешествовать, как увидят мир, как никогда не расстанутся. Вместе поклялись, что никакая сила, никакая тьма, никакой мужчина не встанет между ними. Тогда, триста лет назад, эти клятвы казались нерушимыми. Тогда Мира ещё не знала, что время ломает всё — даже самые крепкие узы. Даже самые искренние клятвы.

Три века она меняла города, имена и профессии, пока не поняла, что библиотекарь — идеальная маскировка: среди мёртвых бумаг бессмертная не выделяется вообще.

Она была аптекарем в Праге, когда чума косила целые кварталы, и её руки, не знающие усталости, смешивали настойки для умирающих. Она помнила тот ужас — запах гари, которым окуривали улицы, чтобы остановить заразу; стоны больных, доносящиеся из-за закрытых дверей; повозки, на которых увозили тела, — и свою беспомощность. Она не могла спасти всех. Она не могла спасти даже многих. Но она спасала тех, кого могла, — и это было всё, что у неё оставалось. Она была швеёй в Париже, когда на улицах пели «Марсельезу», и её игла, не знающая ошибок, шила платья для жён революционеров. Она помнила, как пахло порохом и кровью, как грохотали выстрелы, как рушились стены Бастилии — и как она стояла среди толпы, безмолвная и незаметная, и думала о том, что история повторяется. Всегда. Везде. Она была учительницей в маленьком сибирском городке. Она помнила холод — тот холод, который пробирал до костей, который нельзя было согреть ни печкой, ни чаем, ни воспоминаниями.

Но нигде — нигде! — она не чувствовала себя так спокойно, как в библиотеках. Среди мёртвых бумаг, среди пыльных стеллажей, среди книг, которые не задают вопросов и не требуют объяснений, она была просто женщиной с заколкой в волосах. Никто не спрашивал, почему она не стареет. Никто не удивлялся, почему она помнит события столетней давности так, будто они были вчера. Никто не подозревал, что за скромной библиотекаршей скрывается существо, пережившее три столетия. Библиотеки были её убежищем — и она любила их за это. Любила их тишину, их запах, их медлительность. Любила их так, как можно любить только дом — настоящий дом, которого у неё не было очень давно.

Она умела извлекать силу из книг — не из конкретных гримуаров, а из самого дыхания печатного слова, из сотен тысяч чужих мыслей, спрессованных между обложками. Это была не магия в привычном смысле — не заклинания, не ритуалы, не свечи и пентаграммы. Это было нечто глубже, древнее, почти забытое: умение слышать, как шепчут книги, как переливаются в них чужие жизни, чужие страсти, чужие надежды. Мира могла стоять посреди хранилища, закрыв глаза, и чувствовать, как сила стекается к ней ручейками — от каждой страницы, от каждой строки, от каждого слова. Она могла прикоснуться к книге — любой книге, — и почувствовать её историю: кто читал её до неё, какие мысли рождались в чьей-то голове, какие чувства — любовь, страх, отчаяние, надежда — пропитали её страницы. Это была её тайна, позволяющая ей быть бессмертной. Тайна, которую она не доверила бы никому.

Он нашёл её в тот год, когда она только-только обнаружила в себе этот дар — испуганную, растерянную, не понимающую, почему слова вдруг начали светиться под её пальцами. Ей было двадцать три — по человеческим меркам, — и она была одинока, как никогда. Родители умерли, братьев и сестёр не было, друзей — тоже. Она бежала из родного города, потому что не могла больше смотреть, как стареют её сверстники, как они женятся, рожают детей, умирают — а она остаётся прежней. Она не понимала, что с ней происходит. Не понимала, почему время не властно над ней. Не понимала, почему книги в её руках начинают светиться синим. Алистер появился в её жизни внезапно — как появляется гроза в жаркий летний день. Он просто вошёл в её дом, — старый, седой, с посохом из тёмного дерева, — и сказал: «Я искал тебя, Мирослава». Она вздрогнула, услышав своё настоящее имя, — то имя, которое она оставила в прошлом. «Кто вы?» — прошептала она. «Тот, кто знает, кто ты, — ответил он. — И тот, кто объяснит тебе, почему ты такая».

Алистер был стар — так стар, что даже она, бессмертная, не могла представить его возраст. Его седые волосы падали на плечи, как снег на горные вершины, а глаза — серые, прозрачные, как вода в горном ручье, — видели больше, чем она могла себе вообразить. Он учил её. Учил не магии — магию она чувствовала сама, интуитивно, — а пониманию. Пониманию того, что сила — это не проклятие, а дар. Пониманию того, что бессмертие — это не наказание, а возможность. Пониманию того, что книги — это не просто бумага и чернила, а живая память мира. «Ты не одна такая, — сказал он ей тогда. — И твоя сила — не проклятие. Это дар. Любая книга в твоих руках станет оружием и надеждой для других».

Мира рассмеялась — звонко, беззаботно, как умеют смеяться только те, кто ещё не знает, что такое настоящая боль. «Оружие? — переспросила она. — Из книг? Магистр, вы перечитали своих гримуаров». Алистер не обиделся. Он только покачал головой и посмотрел на неё — долго, внимательно, как смотрят на ребёнка, который ещё не понимает, что спички — это не игрушка. «Ты вспомнишь мои слова, Мирослава, — сказал он тихо. — Вспомнишь, когда придёт время». Она не поверила. А зря.

Теперь только она одна знала эту тайну: синие всполохи, вырывающиеся из раскрытых страниц книг, — это древняя магия, которую мир считал исчезнувшей навсегда. Это тайна, которая ушла из этого мира вместе с древним седым магом Алистером.

Когда он уходил — а он ушёл, просто растворился в утреннем тумане, оставив после себя только запах старой бумаги и тихое эхо последних слов, — Мира стояла на пороге своей библиотеки и смотрела, как тает его силуэт. «Береги себя, — сказал он на прощание. — И береги книги. Они — больше, чем ты думаешь». Она кивнула, хотя не поняла. Поняла позже — когда осталась одна. Когда впервые за долгие годы ощутила, как холодный ветер перемен коснулся её лица. Когда осознала: Алистер был последним, кто знал, кто она такая. Теперь она — единственная хранительница древней магии. Единственная, кто помнит, как звучит сила, спрятанная в словах. И это знание было тяжёлым — тяжелее всех фолиантов в хранилище, тяжелее всех веков, что она прожила.

Она давно не хотела ни силы, ни войны, ни тайн, ей хотелось лишь чашку какао, тихие вечера, и чтобы никто — никогда — не нашёл её снова и не нарушил её покой.

Мира мечтала о простых вещах. О том, чтобы утром пить кофе — не какао, какао она оставила в прошлом веке, — глядя в окно на мокрый от дождя город. О том, чтобы вечером, закрыв библиотеку, идти домой по тихой улице, где пахнет осенними листьями и чужим счастьем. О том, чтобы в её жизни не было ничего сверхъестественного — ни магии, ни пророчеств, ни предчувствий. Она устала. Триста лет — это очень долго, даже для бессмертной. Она устала быть сильной, устала быть осторожной, устала прятаться. Ей хотелось просто жить — тихо, незаметно, как мышь в библиотеке. Чтобы никто не искал её. Чтобы никто не вспоминал её имени. Чтобы прошлое — с его войнами, потерями, с его Варварой и Алистером — осталось там, где ему место: в пыльных архивах памяти.

Она часто думала о том, что было бы, если бы она тогда, триста лет назад, выбрала другой путь. Если бы не бежала, если бы не пряталась, если бы не хоронила своё прошлое под слоями новых имён и новых жизней. Может быть, тогда всё сложилось бы иначе. Может быть, Варвара не стала бы той, кем стала. Может быть, Алистер не ушёл бы в туман. Может быть, она не была бы так одинока. Но эти мысли приходили и уходили, как волны, — и Мира гнала их прочь. Прошлое нельзя изменить. Можно только жить дальше. И она жила. Тихо. Незаметно. Одна.

«Продлись, — шептала она. — Продлись хоть ещё сто лет». Но судьба, как известно, не спрашивает разрешения.

К вечеру она запирала архив, гладила корешки фолиантов и чувствовала, как через стены библиотеки течёт ровная, мирная жизнь обычного города.

За окнами гасли огни, слышались шаги редких прохожих, где-то лаяла собака, где-то смеялись дети — обычные звуки обычного вечера. Мира любила это время суток больше всего: когда библиотека пустела, когда лампы с зелёными абажурами становились единственным источником света, когда тишина становилась почти осязаемой, плотной, как бархат. Она обходила залы, гасила лампы одну за другой, и в каждом тёмном углу ей чудилось дыхание книг — тихое, мерное, успокаивающее. «Спокойной ночи, — говорила она. — Спите. Завтра будет новый день». И книги молчали — но не равнодушно, а понимающе, как старые друзья, которые знают: иногда слова не нужны.

Она задерживалась в библиотеке допоздна — дольше, чем следовало, дольше, чем было нужно. Ей нравилось быть здесь одной. Нравилось чувствовать, как библиотека живёт своей особой жизнью — скрипит половицами, вздыхает сквозняками, шелестит страницами, которые никто не перелистывает. Нравилось сидеть в читальном зале, при свете одной-единственной лампы, и смотреть в окно — на тёмные улицы, на редкие огни, на мир, который продолжал существовать без неё, не зная, не подозревая, что рядом, совсем рядом, живёт существо из другого времени. «Продлись, — шептала она этой жизни. — Продлись хоть ещё сто лет».

Но судьба решила по-другому в тот самый вечер.

Её заколка на волосах вдруг стала холодной, как лёд, и Мира впервые за долгие десятилетия поёжилась.

Холод был резким, внезапным, почти обжигающим — как будто кто-то приложил к её затылку кусок зимнего неба. Мира замерла. Рука сама потянулась к волосам, пальцы коснулись серебра — и отдёрнулись. Заколка была ледяной. Лунный камень — обычно тёплый, почти живой — сейчас казался кусочком арктического льда, и в его глубине, там, где всегда мерцал мягкий голубоватый свет, теперь пульсировала тревога. Тёмная, тягучая, как смола.

Мира знала этот холод. Она чувствовала его лишь дважды в жизни: в тот день, когда Алистер ушёл в туман, и в ту ночь, когда Варвара впервые произнесла слова, которые не должна была произносить. Это был знак. Это было предупреждение. Это было начало.

Она стояла посреди тёмного зала, прижимая ладонь к заколке, и смотрела в окно — туда, где за стеклом лежал ночной город, тихий и безмятежный. «Продлись, — прошептала она в последний раз. — Продлись...» Но холод не уходил.

А где-то далеко, за много кварталов отсюда, в старом особняке на другом конце города, человек с золотистыми глазами уже оторвался от книги и посмотрел в сторону Печниковой улицы.

Он улыбнулся — медленно, предвкушающее, — и в его улыбке не было ничего человеческого. «Нашёл», — сказал он тихо. И тени в углу комнаты вздрогнули, подчиняясь его голосу. Три с половиной века он искал её. Три с половиной века — с того самого дня, когда впервые услышал о женщине, которая не стареет, о библиотекарше с лунным камнем в волосах, о бессмертной, что прячется среди смертных. Он искал её по всей Европе — в Праге и Париже, в Лондоне и Вене, в маленьких городах и больших столицах. Он спрашивал, подкупал, угрожал, убивал — и всё это время она была здесь, в этом тихом городе, в этой старой библиотеке, в двух шагах от него. Судьба, как известно, любит иронию. «Нашёл», — повторил он, и тени в углу снова вздрогнули. Столько лет он искал то, что как он считал принадлежало ему по праву, — и вот, наконец, нашёл. Три с половиной века поисков. Три с половиной века ожидания. И теперь — конец.

Он поднялся с кресла — высокий, безупречный, в дорогом чёрном костюме, — и подошёл к окну. За стеклом лежал город, погружённый в сон. Где-то там, на углу Печниковой улицы, стояла старая библиотека. Где-то там, среди пыльных книг, спала женщина с лунным камнем в волосах. Где-то там — совсем близко — ждала его. Он улыбнулся снова — и на этот раз в его улыбке не было ничего, кроме голода. «Скоро, — прошептал он. — Скоро мы встретимся, Мирослава. И тогда... тогда ты уже не сможешь убежать».

Тени вокруг него сгустились, подчиняясь его воле, — и в их глубине, в их чёрной, непроглядной тьме, отразилось лицо женщины с голубыми глазами и заколкой из лунного камня. Лицо, которое он искал три с половиной столетия. Лицо, которое теперь принадлежало ему.

А в библиотеке на углу Печниковой улицы Мира Белинская всё ещё стояла посреди тёмного зала, прижимая ладонь к холодной заколке, и смотрела в окно. Она знала: покой кончился. Знала: прошлое вернулось. Знала: теперь всё будет иначе. И всё же — где-то в глубине души, в самом дальнем, самом тёмном уголке, который она так старательно прятала от самой себя, — она чувствовала странное облегчение. Триста лет ожидания. Триста лет страха. Триста лет одиночества. Может быть, теперь — теперь, когда холод коснулся её волос, когда тени сгустились на другом конце города, когда судьба, наконец, решила сыграть свою партию, — может быть, теперь она сможет перестать бежать.

Мира закрыла глаза. Где-то в темноте, в глубине залов, тихо шелестели страницы — книги просыпались, чувствуя её тревогу. Где-то в подвальном хранилище, за железной дверью, вспыхнул синий свет — древняя магия отзывалась на её страх. Где-то далеко, в старом особняке, человек с золотистыми глазами отдавал приказы теням — и тени слушались.

«Продлись, — прошептала Мира в последний раз. — Продлись...» Но ответа не было. Только тишина. Только пыль. Только вечность.

И где-то — совсем рядом, ближе, чем она думала, — раздался первый шаг. Шаг того, кто искал её три с половиной века. Шаг того, кто не собирался отступать.

Судьба, как известно, не спрашивает разрешения.

Глава 2

Утром в библиотеку зашёл человек, которого Мира узнала с первого взгляда, хотя выглядел он буднично: плащ, костюм, нервные руки.

Она узнала его сразу — ещё до того, как он переступил порог, ещё до того, как скрипнула дубовая дверь и колокольчик над входом, который она сама повесила лет двадцать назад, отозвался тонким, дребезжащим звоном. Мира в этот момент стояла у стеллажа с русской классикой, держа в руках потрёпанный том Достоевского, который надо было подклеить, — и вдруг почувствовала, как воздух в библиотеке изменился. Не похолодел — нет, было бы слишком просто, если бы он просто похолодел. Он стал другим. Более плотным, что ли. Более тяжёлым. Как будто в зал, пропитанный запахом пергамента и пыли, влили каплю чего-то чужеродного — тёмного, густого, пахнущего не книжной пылью, а чем-то живым, тёплым и очень, очень старым.

Мира не обернулась. Она продолжала смотреть на книгу — на выцветшую обложку, на потрескавшийся корешок, на страницу, где кто-то когда-то, лет сто назад, оставил на полях карандашную пометку, — и ждала. Ждала, как ждёт зверь в засаде: не двигаясь, не дыша, чувствуя каждым нервом, как незнакомец идёт по залу. Она слышала его шаги — негромкие, но какие-то неправильные. Человек в плаще ступал так, как ступают те, кто привык ходить бесшумно, но сегодня забыл об осторожности. Его шаги выдавали его с головой: слишком быстро, слишком неровно, слишком нервно. Он шёл не к стеллажам — он шёл к ней. И Мира знала это ещё до того, как он остановился в трёх шагах за её спиной.