Последний лопатинец

© Александр Фёдорович Никонов, 2021

ISBN 978-5-4474-8548-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Много ещё на Руси деревень и сёл. А названия какие: Вертихвостка, Кулямка, Утка, Любавка, Селезень, Урень, Чапыжка, Чернобровка, Большие Брусяны. Сердце поёт от этих названий, особенно у краеведов – им так и хочется узнать, откуда такие названия появились. Есть селения и с самыми простыми названиями: Ивановка, Фёдоровка, Валентиновка, Прохоровка, Александровка, Петровка, Борисовка, Афанасьевка, Маланьино, Феоктистовка, Клавкино… В общем, можно привести весь список всех имён и фамилий, которые существуют и бытовали на русской земле. Знать, ходили бродяги с такими именами и фамилиями по необъятным просторам шестого континента под названием Россия и обживали её, ставя у речек, у озёр, у морей сельцы, деревушки, заставы, крепостцы, чтобы лелеять и обихаживать нетронутую веками и тысячелетиями ещё не родившую зерна землю.

Много, пока много ещё сёл, деревень и поселений на русской земле. А вот село под названием Лопата знаю только одно. Кажется, и название будто простое, да вот откуда оно взялось-то. Может тут когда-то жили лопари или лопати, как называли в наших местах басурман и еретиков, бежавших от никонианской церкви. Бывали тут такие. Лопарями волжские ушкуйники – речные разбойники называли толстые короткие верёвки с блоками, или шкентелями, которые на широких плоскодонных расшивах накладывали на топ-мачты. Может и такое быть, потому что село расположено недалеко от Волги-матушки. Лопастами называли разного рода водяных и русалок, которые жили в камышовых зарослях, а также некрещёных младенцев и проклятых людей, по-разному и тайком проказивших и предвещавших светопреставление.

А может в этом месте первые поселенцы занимались тем, что делали деревянные лопаты: огородные, с железной оковкой, чтобы дольше служили при копке; хлебные, совковые, пекарные, заступные, ссыпные – для мельниц или лопати для парусов. Может и такое быть, потому что во все стороны от деревни, насколько хватало взора, расстилался лес, в котором много росло липы. Из липы-то и делали те лопаты. И не только. Драли корьё, вымачивали и получали лыко и мочало, плели лапти, короба, туеса и разное другое надобьё.

Похоже, похоже. И всё же… Лопатинами или лопатами на Волге называли устье оврага, или водороины, которые выходили к реке, и большие песчаные наносы, веками намываемые паводковыми водами, стекавшими с высокогорья и образовывавшими широкую плоскую косу. Вот это больше похоже на правду. Потому что деревня Лопаты притулилась на просторном высоком языке между двумя оврагами. Когда-то, лет двадцать назад, Лопаты были одним из отделений большого совхоза, а потом огромное хозяйство раздербанили по клочкам, переименовав их в СПК или сельскохозяйственные производственные кооперативы. На руку это оказалось только бывшим руководителям, которые присвоили себе ранее называвшееся народным добро. Одни оказались рачительными и добрыми хозяевами, и хозяйства их процветали и во времена перестройки, и во времена дикого капитализма, и сейчас процветают. А другие, распродав активы, всё движимое и недвижимое, куда-то испарились, как утренний туман при первых лучах солнца.

В лучшие времена в Лопатах было сто двадцать дворов, тысяча триста гектаров пашни, своя школа, – правда, начальная – клуб, электричество, которое подвели лишь в конце шестидесятых годов, водокачка. А живности сколько держали! На такую маленькую деревню стадо было почти в двести голов, пойма около речки и берега у озера белели от сотен и тысяч гусей и уток-пекинок.

А потом словно Мамай по деревне прошёл. Когда хозяина земли не стало, не стало работы, чтобы как-то выжить, сначала в города потянулась молодёжь, следом за ними родители. И остались в Лопатах одни старики, которые год от года вымирали, не дождавшись своих сыновей, дочерей и внуков, оставляя за собой заколоченные опустевшие дома, заросшие сорняком огороды, полусгнившие баньки на задах, хлева и курятники. Правда, после них оставались кошки и собаки, одичавшие без хозяев, но и те потом куда-то исчезли: то ли поиздыхали, то ли убежали в леса на вольные хлеба, то ли нашли новых хозяев.

И остались в Лопатах только трое: старики Ехлаковы, Тихон и Наталья, которым было далеко за восемьдесят, и одинокий молодой пенсионер Курмышов Анатолий, которого с детства звали не иначе как Натолькой.

У Ехлаковых было трое детей: дочка и двое сыновей. Дочка ещё в детстве умерла от скарлатины, старший сын погиб в Афганистане, а младший, Павел, после службы на флоте остался на Дальнем Востоке – сманили его флотские друзья остаться на путину, чтобы подзаработать денег. Так он там и прижился. Старики и видели-то его после этого один раз, когда он приехал навестить родителей с молодой своей женой. Невестка Ехлаковым не понравилась – крашеная, в юбке колоколом, чисто городская, не приспособленная к деревенской жизни, которая, выходя на занавоженный двор, боялась испачкать свои белые лодочки на каблуках. Тогда они и пробыли-то всего три дня, а потом и вовсе не были. Старики тоже к ним не ездили – билеты на самолёт стоили дорого, сто с лишним рублей на одного, а поездом добираться долго – на одну поездку нужно было две недели. А куда скотину денешь, её в карман не засунешь, за ней каждодневный уход нужен.

Анатолий был единственным сыном Аграфены Курмышовой, соломенной вдовы, у которой муж сразу со свадьбы ушёл на фронт и погиб в самом конце войны. Ох, и выла же тогда молодая Груня, словно оплакивала и своих родителей, безвременно ушедших, и всех односельчан, что не вернулись с войны, и саму себя, ещё живую, красивую и здоровую. А тут в отделение прислали нового механика. У механика была жена и двое детишек. И хоть и грех был разбивать молодую семью, Груня не устояла. Не устояла природой, потому что где взять холостых да молодых, когда почти всех мужчин войной повыбило. Разразился страшный скандал, и механик с семьёй уехал, оставив Груне в благодарность за тайные ласки наследника. В положенный срок родился у неё Натолька, страшненький, худой, долговязый. Аграфена померла, а Анатолий так и остался на всю жизнь холостым, не найдя свою половинку. Да кому нужен матерщинник, беспутный, долговязый и вечно пьющий мужик.

2

Сегодня большой праздник – Пасха Христова. Наталья встала раным-рано, поплескалась у рукомойника, прибрала волосы, надела передник и стала растапливать печку. Сосновые лучинки, которые ещё с вечера нащепал Тихон, с первой спички вспыхнули и затрещали. Она подложила их под берёзовые дрова. Сначала занялась береста, а потом и сами поленья. Первый войлок дыма пыхнул прямо в избу, а потом шлейфом нырнул в трубу, запахло дегтярным духом, смолью и скипидаром.

Наталья сняла крышку с эмалированного бачка, который служил квашнёй, отщипнула кусочек теста и попробовала его на язык. Удовлетворённо улыбнулась – тесто поспело в самый раз. Взяла нож, несколько раз вонзила его в тесто – оно медленно опустилось, пуская пузыри.

Навечерие они ждали Анатолия, но он что-то не пришёл – напился, наверно. Но Наталья знала, что уж сегодня единственный их сосед и односельчанин придёт обязательно. Анатолий приходил к ним каждый праздник. А праздниками он считал все недели по пятидесятнице, Великого поста, по Пасхе, преходящие и непреходящие церковные праздники, всех святых, мучеников и праведников, новый год, 23 февраля, 1 и 9 мая, день пограничника, потому что служил в пограничных войсках, день рождения пионерской организации, день молодёжи, день знаний, день рождения комсомола, октябрьской революции и все новые праздники. И получалось, что праздниками у него были все дни года.

Наталья раскатала тесто, уложила пласты на противни, из чашек вывалила на них заранее приготовленную начинку, накрыла другими пластами и аккуратно защипала края. Потом положила сверху змейку, розочку и уточку, чтобы пироги потом можно было отличить. Из оставшегося теста скрутила плюшки, посыпала их сахарной пудрой, сдобрила всё сверху маслом, чтобы выпечка получилась румяно-золотистой, и взглянула в нутро печи. Ага, протопилась, угольки на поду светятся жарками и перемигиваются, словно звёзды в ночном небе.

Наталья поставила пироги и плюшки в печь и прикрыла зёв заслонкой. Теперь можно и отдохнуть. Прилегла на диван отдохнуть, подумала: «Не заснуть бы, а то сгорят». Зевнула, взглянула на настенные часы, прикрыла глаза. Думалось о былом – будущего-то уже немного осталось, самый ощипочек. И не заметила, как заснула. Разбудил её странный шум, словно буря жестяной крышей играет, вспопыхнулась, вскочила:

– Ой, матушки, пироги-то!

А у печи Тихон стоит и заслонку ставит. Взглянул на жену:

– Спала бы ещё, небось, утомилась.

– Да я про пироги-то!

– А чего пироги, в самый раз поспели. Я уж вон и вынул, и полотенцами накрыл, пускай отпыхиваются.

– Ну и ладно, – успокоилась Наталья. – Ты молочко-то из сеней занеси, пусть погреется.

– Да занёс, занёс давно, на припечке стоит.

– Что-то Натольки нет.

– Да куда он денется, Натолька-то. Должно, печь топит. – Выглянул в окошко, долго всматривался в сумрак. – Так и есть, дым столбом идёт.

– Это хорошо, значит, погода хорошая будет, безветренная, ясная.

– Дай-то Бог, а то зима поднадоела. Ну, что, с праздником тебя, матушка моя.

– И тебя, Тиша, – ответила Наталья и перекрестилась на икону Спаса.

Тихон подошёл к жене, ласково посмотрел на неё:

– Давай поцелуемся, что ли. Ты прости меня, Наташа.

– Да за что же, будто и не за что.

– Да мало ли.

– Тогда и ты прости меня, Тиша.

– Ну, это пустое. Бог простит.

Они по русскому обычаю, троекратно, расцеловались. Наталья ушла и вернулась с куличом и миской крашеных яиц, поставила на стол. Спросила:

– Ты крючок-то в сенях откинул, а то Натолька придёт, а у нас закрыто. Заругает.

– Откинул, откинул.

Старики сели за стол и притихли. Вот заскрипели половицы крыльца, сеней. Отворилась дверь. Чтобы не стукнуться головой о притолоку, Натолька сложился чуть ли не вдвое, вошёл внутрь, поставил ружьё в угол, снял с головы фуражку и, раскинув длинные руки от стены до стены, закричал:

– С праздничком вас, дядя Тиша, тётя Наталья. А вот и я. Заждались, небось, а?

Вместе со свежим воздухом в избе запахло сивухой – значит, сосед уже принял на грудь. Он по очереди подошёл к старикам, расцеловал их и попросил прощения. Тут же сел за стол, потёр ладони.

– Ну, тётка Наталья, угощай, христосоваться к вам пришёл.

– Я гляжу, Натолька, ты уже успел где-то похристосоваться, – сказал Тихон, намекая на то, что гость уже был под хмельком.

– Да с кем мне христосоваться-то, с воронами, что ли. Это я так, принял немного для лечения души и головы.

– Ладно, ладно тебе, Тиша, корить-то. Всё же праздник сегодня. Ты скажи, Натолька, никто в деревне ночью не баловал?

– Не, тётка Наталья, всё тихо. Все дворы обошёл – никого. Да и кто к нам заявится, сейчас через овраг не пролезть, болотина там. Вот уж подсохнет, тогда жди гостей: и туристов, и ягодников, и грибников, и шатунов разных. Сейчас спокойно. – Анатолий улыбнулся. – А вы знаете, журавлей и гусей вчера видел. Три клина. Летят, милые.

– Это хорошо, – отозвался Тихон. – Весну, тепло к нам тащат. И чего они на север каждый год летают, у нас же холодно.

– Видать, север для них родина, – ответил Анатолий. – Вот и летят. Только на наше озеро давно уже никто не садится. Помните, бывало, у нас по три пары лебедей прилетало, а теперь что-то и не видно.

– Ну, что, мужички мои, пора и пригубить ради праздничка, – сказала Наталья, разливая по рюмкам самогон. Она погрозила пальцем. – Только смотри, Натолька, не богохульствуй и не матерись, а то я тебя знаю. – Она подняла рюмку. – Ну, Христос воскресе.

Натолька оборотил своё лицо к иконе в углу, размашисто стал креститься, да не перстами, а кулаком стуча по лбу, по животу, по правому, а потом по левому плечу:

– Господи, Боже наш, спаси, сохрани и помилуй. – Затем рубанул перед собой ладонью. – Да всех, всех, всех сохрани, едриттвою, матушка гусыня!

Натолька стукнул кулаком по столу, одним махом опрокинул рюмку и запихнул кусок пирога в рот. Тихон хохотнул и с брезгливой миной и отвращением стал цедить из рюмки, словно в ней был не самогон, а отрава. Наталья укоризненно покачала головой, чуть пригубила и поставила рюмку на стол. Облупила яйцо, посолила и съела. Потом сказала:

– Вот, не можешь ты, Натолька, без озорства да без ругани. Вот за что ты Бога-то так хулишь! Не веришь, так не верь. А ругаться к чему?

– Я не знаю, тётка Наталья, есть он, Бог-то, или нет его – не видал, а вера должна быть. Вот старые люди верили, что земля держится на трех китах. Вот и я в веру верую, потому как на ней вся цивилизация держится.

– Если веришь, зачем, поминая Бога, ругаешься, а?

– Как зачем, тётка Наталья. Ты вот скажи, Бог-то у нас чей?

– Как это, чей, православный.

– Вот, стало быть, русский Бог-то! А если русский, как же он поймёт нашу молитву без крепкого словечка. С матерком-то он лучше её принимает. Правильно я говорю, дядя Тихон? Правильно. Значит, он поймёт, что это не грек какой или армянин просит, а русский. Да ты не кори меня, тётка Наталья, ты лучше плесни-ка мне ещё стопочку, глядишь, душа-то моя и отмякнет. А матерное слово… Что оно, слово-то, оно для крепости, так сказать, для связки слов в предложении. Иначе мы и не поймём друг дружку. Да и веселее так-то. Правильно я говорю, дядя Тихон?

Тихон лишь покачал головой и снова хохотнул. Наталья глубоко вздохнула и разлила в рюмки.

– Ладно, что с тобой поделаешь, на, цеди свою отраву. Своя-то, небось, закончилась?

– Да как же она закончится, тётка Наталья, она ж не с магазина, я сам её, миленькую, творю. А чего надо-то: десять килограммов сахара да килограмм дрожжей на флягу. А выгонка дело плёвое. Пока я в баньке парюсь, она, самогоночка, и готова. Цельных пять литров первачка да три-четыре литра сивухи, оно и хватает мне до пенсии.

– Пенсия у тебя маловата.

– Маловата, конечно, шесть с полтиной тыщ, да мне хватает. Куда мне их, деньги-то, солить, что ли. Да и на тот свет их с собой не прихватишь, они там не нужны. Там, в раю-то, благодать, всё есть и всё бесплатно. Бери – не хочу.

– Да отчего ж ты думаешь, что в рай попадёшь, беспутный ты эдакий! Материшься вон, и попадёшь прямо в ад.

Анатолий почиркал перед своим носом пальцем:

– Нет, тётка Наталья, не попаду. Я ж не для себя прошу-то, я ж для всех прошу спасения и милости. Думаю, Боженька это учтёт. Да и чего я согрешил-то за жизнь? А ничего, никакого греха на мне нет. Послюнявь палец, дядя Тихон, проведи по моей коже: ни пылинки на мне греха нет. Чем я согрешил-то: всю жизнь работал, пахал, как лошадь, не грабил, не убивал, даже жену не колотил, потому что её у меня так и не было – не дал Бог. А я на него за это не в обиде, чего зря обижаться.

Наступила долгая тишина. Анатолий обхватил голову и покачивался, сидя на табуретке. Молчали старики, потому что знали историю Анатолия. В юности женихался он с Тоней Гороховой, голосистой певуньей, красивой и весёлой девушкой из соседнего села. Обещала ждать его из армии, где Анатолий оттрубил три года. И дождалась. Свадьбу назначили, гостей созвали, вина и водки закупили, закусок разных наготовили – как для Лукуллова пира. На три дня гулянки для обеих деревень хватило бы. А к сельсовету, когда новобрачные уже готовы были узаконить брак, вдруг откуда ни возьмись, подкатила чёрная «Волга» с оленем на капоте, из неё выскочили двое парней, подхватили невесту, запихали в машину и унеслись. Гости, да и сам Анатолий, подумали, что это шутка, обряд такой, что невеста покатается и вернётся, а потом потребуют за неё выкуп, как и положено. Но прошёл час, второй, третий, а похитители с невестой так и не появились. Уж и гости стали расходиться – кто со смехом, кто с плачем, а Анатолий просидел на крыльце сельсовета до самой ночи, дожидаясь свою ненаглядную.

Ничего не удалось узнать и у будущих сватов – они словно в рот воды набрали, молчали, как партизаны на допросе. Через три года Анатолий получил письмо от Антонины, в котором она сообщала, что ещё в техникуме, где она училась на бухгалтера, её домогался один красивый и наглый студент. Но она не поддалась, была верной ему, Анатолию. Студент-то этот был сынком какой-то начальственной шишки в области. Как он узнал об их свадьбе, она не знает. Украл он её, обещал золотые горы, если останется с ним жить. Пожили они три месяца, а потом студент-то этот её обрюхатил и бросил. И живёт теперь она в большом городе, ютится в общежитии и растит сынишку. К нему, Анатолию, не вернётся, потому что чувствует себя испоганенной, и жить с ним, Анатолием, не сможет. Обратного адреса на конверте не было, Анатолий крутил его в руках, пытаясь по штемпелю определить, откуда пришло письмо, но там стояла печать железной дороги – видно, Антонина бросила письмо в почтовый вагон проходящего поезда.

Этим же днём, когда получил письмо, Анатолий помчался к несостоявшимся тестям и на коленях слёзно умолял сказать, где живёт Антонина, клялся и божился, что он жить без неё не может, что любит её по-прежнему, что готов принять её с ребёнком, хоть и с чужим. Но родители Антонины были похожи на камни и твердили одно: Антонина не велела сказывать – и всё тут.

По праздникам Анатолий устраивал слежку за домом родителей Антонины, надеясь, что однажды его возлюбленная не выдержит, приедет в родительский дом, он увидит её и поговорит с ней с глазу на глаз. Но Антонина так и не приезжала. Но Анатолий заметил, что сами родители Антонины куда-то уезжают по осени, в сентябре. Проследил до железнодорожного вокзала и увидел, что они садятся в поезд до Москвы. А куда они брали билет, так и не узнал. Ведь до Москвы десятки станций и много крупных городов – поди, узнай, где живёт его Антонина ненаглядная. И найти вот как надобно, но не будешь же искать её по всей России.

Анатолий уж и смирился – столько лет прошло, да и сердце поостыло за многие годы. Но однажды к нему подошла тётка Антонины и протянула клочок бумаги:

– На вот, Натолька.

– Чего это?

– Адрес.

– Вижу, что адрес. Да на что он мне. Чей?

– Глупый! Антонины адрес. Живёт она там. Съезди, поговори с ней.

– А чего говорить-то, – обиженно ответил Анатолий. – Бросила она меня. А тебе что до меня?

– Вижу, как ты мучаешься. А надо так: или разрубить, или связать. Раз и навсегда. Только сестре моей не говори, что я тебе адрес дала, а то до самой смерти во врагах проживу.

Анатолий и поехал. Нашёл дом, в котором жила Антонина. Долго сидел в скверике, не решаясь войти в квартиру. А тут и она. Видно, с работы возвращается. Рядом с ней мужчина: солидный, уже в возрасте, ведёт за ручку мальчика лет семи. Понял Анатолий, что делать ему тут нечего – занята Антонина. Ни окликнуть, ни заговорить не посмел – и так всё понятно. Но Антонина словно почувствовала что-то, оглянулась, увидела его. Что-то сказала мужчине, подошла к нему.

– Здравствуй, Толя.

– Здравствуй, Тоня.

– Нашёл всё-таки?

– Нашёл. Что делать-то, Тоня, не могу я без тебя жить, хоть в петлю лезь.

– Поздно, Толя.

– Отчего же поздно. Мы ведь ещё молодые, жизнь впереди. Любишь меня или нет?

– Что любовь-то – железка раскалённая. Пока пышет – душа живёт, а остыла – уже не перековать. Да и сам видишь, занята я, сынишка вон подрос, мужа моего за отца почитает. Поздно.

– Что-то он на студента-то не очень похож.

– Чего ты дерзишь, Толя, я и так обиженная, меня уж больше никто обидеть не сможет. Это и не студент вовсе, другой человек. Сошлись, живём. Прощай, Толя.

– Прощай, Тоня.

Антонина встала и ушла. Больше её Анатолий не видел…

Затянувшееся молчание прервала Наталья:

– Видать, однолюб ты, Натолька.

– Что ж поделаешь, если я таким уродом уродился, тётка Наталья. – Анатолий поднял голову. – Вы же знаете, сколько раз я с разными бабёнками сходился. Нет, не принимает их моя душа. Лежим, бывало, в кровати, а я об Антонине думаю, всё лицо её мне чудится, смех да песни её слышу. И так тошно мне бывало, что судьба моя с Антониной не сложилась. Может, оттого с приживалками этими и детей у меня не было. – Анатолий оживился, по лошадиному замотал головой, словно стряживая с себя всё прошлое, закричал с отчаянием в голосе: – Эх, тётка Наталья, дядя Тихон, наливайте-ка ещё! Помянем мою жизнь непутёвую!

В этот день святой Пасхи Натолька уснул в доме соседей. Наталья уложила его на старый диван, накрыла одеялом, словно родного сына. Да почему словно, за последние годы, когда опустела вся деревня, он и стал им самым родным человеком, сыном, можно сказать. Да и сам Натолька почитал стариков Ехлаковых за мать и отца.

3

Весна вошла в полную силу, раздобрела, словно забеременевшая молодуха. Лес, окружавший Лопаты, затенился первой листвой, снега, лежавшие в оврагах и буераках, окончательно стаяли, стекли водами в речку, в озеро, в котором проснулись караси.

Тихон, вставший сегодня раньше Натальи, через окно видел, как Анатолий с удочками и банкой с червями спускался по склону – видать, на рыбалку. Сходил бы и сам, но в последнее время ходули стали совсем негодными – пройдёшь всего ничего, а в них тяжести, словно к каждой по двухпудовой гире привязано. С горки-то ничего, легко, а вот на гору подниматься – каторга. «Ладно, схожу всё равно как-нибудь», – подумал Тихон. Уж очень любил он посидеть на зорьке у воды, не столько ради рыбы, а для удовольствия и пустого созерцания.

Придёшь к озеру, а на нём ни рябинки, словно стеклом застелено. По поверхности кое-где водомерки бегают, у носа комары зудят, в камышах лягушки урчат, а перед глазами два неба: одно наверху, другое в озере. У воды зябко, но только небесная жаровня покажет свой краешек, и становится тепло. Закидываешь удочку, поплавок почмокал воду и успокоился. Вот и первая поклёвка. Ага, осторожничает, поплавок только подрагивает. Видать, карась старый, осторожный, хитрый, чертяка, не раз на крючок напарывался. Но и мы не сосунки – подождём. Ага, не вытерпел, поволок – оно и понятно, червячок-то вкусный, жирный, ещё живой. Давай, давай, засасывай. Пора! Подсечка! Не тут-то было: и карася нет, и червяка слопал, только пустой крючок болтается. Ах, ты, проныра, обхитрил всё-таки! Ладно, живи. Понимаем – каждому своя жизнь дорога. Оно, может, и к лучшему, ещё деток нарожают, засадят озеро ещё больше, не переведётся в нём жизнь. Ага, снова клюёт. Э, да это детёныш малый, решил поозорничать да попался. Какой от тебя толк – кости одни. Иди, живи пока, подрастай.

В этот момент в ушах что-то зазудело, и Тихон отвлёкся от своих мечтаний. Что это – комар, муха или дроссель от лампы дневного света жужжит? Нет, это что-то другое. Мотор, точно мотор, видно, машина чья-то в их глухомани заплуталась. Интересно, кого это в такую рань в их места занесло. Ягодникам да грибникам рано, пенсию через два дня привезти должны. Надо бы посмотреть.

Тихон снял с гвоздя свою двустволку, проверил, на месте ли гильзы, повесил на плечо стволом вниз – это предупреждение незваным гостям, ведь достаточно ружьё лишь вскинуть лёгким движением, и непрошенный гость уже на мушке. Хозяин вышел из дома, пересёк двор, открыл калитку. Вынул из нагрудного кармана куртки очки «для дали», набросил на курносый нос. Звук мотора всё слышнее, а машины не видно. Судя по звуку – УАЗик. Так и есть, среди берёзовых стволов мелькнул голубой кузов с брезентовым тентом. Спокойно вздохнул – это свой, председатель СПК, в котором до сих пор числятся Лопаты. Вот машину остановилась и, в последний раз фыркнув, заглохла. Из кабины вылез сухопарый мужчина в кепке, лет пятидесяти, поприветствовал:

– Здравствуйте, Тихон Васильевич.

– И тебе доброго здоровья, Алексей Германыч.

Председатель подошёл, пожал руку.

– Как вы тут?

– Ничего, доживаем.

– Так уж и доживаете, выглядите вы на все сто. Я имею в виду процентов.

– Вот именно что на сто. Только на сто годов. Чего к нам-то?

– Да вот по полям рыскал, проверял, как сев проходит. Решил к вам залететь, узнать, как вы тут перезимовали.

– Слава Богу.

– А чего с ружьём-то?

– Да как же сегодня без ружья, лихих людей много развелось. Охраняем вот. Чать, помните, по осени у нас тут чуть все провода с опор не поснимали. Хорошо, мы с Натолькой их шуганули, чуть до смертоубийства не дошло. Ладно, если бы просто провода сняли, а если б кого током убило, или, не дай Бог, закоротило где – сгорела бы вся деревня. Или дикари на отдых приезжают, водку пьют, разгульствуют, хулиганят, дерутся, разводят костры, где ни попадя. Беда, – подытожил Тихон.

– Это правильно, – вздохнул председатель. – Распустила власть народ, анархия – делай, кто что хочешь. А теперь попробуй его взнуздать-то. Это непросто, люди волю почуяли, как конь застоялый.