Счастье, которому не учат..

Глава

Все персонажи и события, описанные в данной книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми или ситуациями случайны и непреднамеренны.

Автор не несёт ответственности за возможные интерпретации или выводы, сделанные на основе содержания книги. Читатели должны понимать, что художественные произведения могут содержать элементы, которые не соответствуют действительности и не должны восприниматься как реальные факты или рекомендации.

Пролог

Молодая симпатичная женщина в короткой чёрной юбке и туфельках на низком каблуке стояла на пустыре в задумчивости. Расстегнув пару пуговиц лёгкого красного пиджачка, она с нескрываемым разочарованием оглядывалась вокруг, будто что-то искала.

— Всё заросло травой, — еле слышно произнесла она. — Тот же лес, но не такой густой, как казалось в детстве. А бараки? Где они?

Яна задавала себе вопросы, ответы на которые были уже не важны. Она испытывала лёгкий шок и недоумение, ведь ей так хотелось увидеть место далёкого детства не изменившимся… Или почти не изменившимся.

Одинокий барак, что стоял, словно пригорюнившись, привлёк её внимание. Воспоминания нахлынули одно за другим.

— Папа, папочка, не бей, не надо! — кричала Яна сквозь рыдания.

Вместе с ней голосили старшая сестра и братишка Колька. Мать лишь стонала от ударов и тщетно пыталась закрыться.

— Заткнитесь! — злобно отвечал пьяный отец. — Меньше будет загуливать, и позорить меня!

Кошмар продолжался почти всю ночь. Наутро, не выспавшиеся и голодные, наскоро одевшись, дети убежали в школу. По возвращении домой с грустью и молчаливым негодованием они наблюдали другую картину. На диване лежала мама с чёрным от синяков лицом и тихо стонала. Отец пытался ухаживать за ней, как за больной: смачивал под умывальником тряпку, прикладывал ко лбу матери и жалостливо повторял:

— Танюшка, прости! Дети, простите!

«Каждый раз одно и то же...», — с тоской подумала Яна. Девочка любила отца, но в такие моменты яростная обида и злость поднимались бурей и тут же затихали где-то внутри.

Посигналил муж Дима, поджидающий в новой блестящей иномарке. Повернувшись к машине, Яна, незаметно утирая слёзы, медленно уходила от мест горьких воспоминаний. Страхи, которым не было ни конца, ни начала. «Как же я выжила и не обозлилась на весь мир?» — спрашивала она себя, возвращаясь назад.

— Никогда больше не появлюсь здесь.

Лёгкое дуновение ветерка коснулось лица Яны.

Ангел поднимался все выше и выше. Главное — ты жива, и добра в тебе больше, чем зла.

Воспоминания из детства.

Барак. Одна из нескольких квартир.

Порог.

Вот я сижу у печки.

Читаю книжицу, затёртую до дыр.

По слогам. Медленно.

Без знаков препинания речи.

Вот так читает сейчас сын.

Всё без разбора, быстро, не запоминая.

Торопится.

А я прошу: ещё немного,

вот до этого, до края.

Себя припоминаю девочкой у печки.

Порог.

И я сижу, читаю вслух.

Меня не замечают, не ругают,

если случайно совершу ошибку вдруг.

Не сознавая важности момента —

соединения мира книг с душой, —

та девочка, сидевшая у печки,

лишь складывала слоги меж собой.

Часть 1. Детство

Глава 1. Спасение маленькой души

Творец даровал ей жизнь! Но мешали… Как всегда мешали. И был послан Ангел-хранитель — спасти Яну!

— Привет, Танька!

— Ты что, опять того… беременна?!

Бабка Феня зашла к собутыльнице, моложе её лет на тридцать.

Та стояла и отрешённо глядела в немытое окно. Кримпленовое кирпичного цвета платье сидело на фигуре впритык.

— Да, опять, — с тоской в голосе ответила Татьяна.

Детей было трое, младшей Марине вот уже год. А что делать с этим залётом? Третий месяц на носу. Идти на аборт в консультацию? Поздно. Да и что-то внутри останавливало.

— Ну что, вся в думах? Давай винца хряпнем, и я помну твой живот хорошенько — глядишь, и выкинешь, — охрипшим голосом предложила престарелая соседка.

Разлили по стаканам «Изабеллу», выпили.

«А почему бы и нет?» — подумала Татьяна. Вино тепло и приятно разлилось по телу. На смену тревожным мыслям явилось беззаботное веселье. Бабка Феня закурила «Приму». Поток бранных слов перемешивался с шуточками, которые она помнила со своей последней отсидки.

Он закрыл её своим невидимым телом, и удары приходились на него, на Ангела. Девочка от испуга спряталась, насколько могла, внутрь живота. Она испытывала жуткий страх и в то же время — защиту и спокойствие. Через некоторое время толчки прекратились. Девочка засунула палец в рот и, наслаждаясь им, заснула.

— Ну вот, теперь ты родишься! — радовался Ангел.

Голова болела от принятого вчера, очень хотелось пить. Татьяна жадно прилипла к ковшику с колодезной водой, вспоминая, что было вчера. Они с бабкой Феней пытались разродить её, сделать выкидыш, но, видимо, тщетно.

— Ай, буду рожать, — сказала решительно, как будто кому-то назло, Татьяна. — Четвёртый — так четвёртый!

Посёлок Лоухи окружали леса и болота. Вернее сказать, ПГТ — посёлок городского типа, - райцентр, граничащий с Мурманской областью. Суровые карельские пейзажи с валунами, покрытыми мхом, обрамляли озера. Просторы болот с медовой ягодой морошкой раскинулись на многие километры. Лес, похожий на тайгу, к северу мельчал, переходя в тундровую полосу перелеска. Когда-то здесь хозяйничала старуха Лоухи — героиня эпоса «Калевала», ведьма. По её имени и был якобы назван посёлок.

Растянутый в длину от железнодорожного вокзала до трассы Санкт-Петербург — Мурманск, он имел, как и все малые города России, центр и районы на отшибе. Новые, благоустроенные трёх- и пятиэтажные дома возводились в центре. Яна с семьёй жила в одном из районов посёлка Су — по названию строительного управления СУ-199. Местные звали их «сусовскими».

«Сусовские» обитали в бараках, когда-то построенных для дорожников. Дома так и остались стоять, только жильцы в них менялись со временем. Длинные угрюмые строения бесполезно было топить зимой: тепло в них не держалось. Подъезды обозначались номерами с торца и вдоль всего барака. Вход в каждую квартиру предварял тамбур с деревянными ступенями. Комнаты разделялись тонкими перегородками, оклеенными, как и стены, обоями. Дверной проём занавешивали шторы. К каждому бараку предусмотрительно был построен высокий, прямоугольный, общий сарай, поделенный на секции по количеству квартир. Остальные необходимые удобства находились на улице: колонка с водой и туалет.

Не все жители бараков вели примерный «советский» образ жизни. Кто-то приехал за «длинным рублём», завёл семью и остался. Кого-то сюда ссылали, как неугодный властям элемент. Среди «сусовских» проживали и потерявшие себя в пьянстве матери и отцы, и воры-рецидивисты, и супруги, гнавшиеся за мечтой заработать, а потом вернуться на родину.

Там, где взрослые пьянствовали, дети оказывались предоставлены сами себе. Полная свобода — никаких ограничений, никаких «пора домой». Пока одних в девять вечера загоняли с улицы, другие могли гулять всю ночь напролёт. Особенно летом, во времена белых ночей. Дома таких детей никто не ждал и никто не волновался, где они.

Иногда девчонки из неблагополучных семей собирались на ночёвку к кому-нибудь в сарай, где с намёком на уют были организованы спальные места. Сначала смеялись до слёз от рассказанных анекдотов и детских шуточек, затем переходили к страшилкам, кто-нибудь начинал вполголоса, другие замолкали, лишь далёкий собачий вой нарушал тишину. Наконец всё стихало, и кто-то принимался рассказывать о своём: про невменяемого пьяного отца, про драки в семье. Так в темноте сменялась радость на тишину, где каждому вдруг становилось немного грустно.

Это было в конце семидесятых годов, в эпоху брежневского застоя. Но если бы тогда кто-то попытался объяснить детям или подросткам значение слова «застой», они бы вряд ли поняли, что именно в их жизни застойного: разве что разница между бедными и обеспеченными. Она была, хотя её старались не афишировать. В бараках чаще царили запущенность и пьянство.

Алкоголь нещадно прочертил незримую границу между слоями общества. Вот и родители Яны не смогли избежать этого зла.

Глава 2. Соседи всё видят

Стояла июльская жара. На севере Карелии иногда выпадали такие знойные дни. Из открытой двери на крыльцо вышла девочка не старше трёх лет. Простенькое платье до колен было испачкано сверху донизу, от этого на ткани расплывался замысловатый рисунок. Девочка уверенно шлёпала босыми ножками по пыльной земле, смело, куда глаза глядят. Обогнула длинный барак и вышла то ли на поляну, то ли на лужайку между двумя частными домами за заборами.

Жара разливалась в безмолвной тишине воздуха. Девочка, осторожно ступая, видела перед собой предметы так близко, что казалось, стоит только протянуть руку, и перед глазами появится то золотистая консервная банка, то блестящее зелёное стекло. Ей было интересно и забавно поднимать и тут же бросать за ненадобностью все эти незамысловатые штуки. Она открывала незнакомый окружающий мир, который светился и струился яркими лучами, словно из ниоткуда. Этот свет сотнями солнечных зайчиков рассыпался по земле, по всем уже ненужным и отработанным предметам, и маленькая Яна их тщательно изучала. То была свалка мусора, куда сбрасывали сухие отходы с ближайших домов.

Задрав вверх голову с жиденькими светло-русыми локонами, Яна зажмурилась. Лучи июльского солнца нежно касались бледного, неумытого лица с носиком-клубничкой: «Так хорошо! Так тепло! А там, в доме, темно и постоянно кричат. Иногда и её ругают». Она начала кружиться и что-то мурлыкать под нос.

— Девочка! Девочка! — услышала она спокойный, бархатистый голос и повернулась туда, откуда он раздавался.

За забором стояла женщина средних лет и мило улыбалась.

— Девочка! Пойди сюда, скорее!

Это была бездетная соседка, что жила со старенькой мамой. Детей Трифоновых она часто видела в магазине.

Её каштановые волосы мягкой волной касались плеч, а глаза цвета кофе сияли добротой.

Яна на минуту засмотрелась на чужую тётю и смело направилась к ней. Женщина легко перегнулась через невысокий забор, раскрыла ладони, внутри которых лежали конфеты в блестящих обёртках. Жёлтые, серебристые и красные фантики засверкали на солнце. Яна чуть замешкалась, но всё же протянула руку и взяла по одной, зажав в кулачке. Подняла голову вверх и улыбнулась в ответ такой красивой тётеньке.

Громкий, строгий голос сестры нарушил идиллию.

— Янааа! Ты где?!

Девочка повернулась и, по-взрослому вздохнув, быстро потопала на окрик сестры.

Неземной свет разливался вокруг, но не всем он был заметен. Ангел находился рядом и следил, чтобы девочка не споткнулась и не наступила ни на один острый предмет.

Люба, старшая сестра Яны, вела её за руку и приговаривала:

— Вот сейчас тебе мамка покажет, как из дома убегать!

У соседнего барака негромко переговаривались две женщины:

— Здрасьте, — искоса глянула на них Люба и, сдвинув брови, постаралась быстрее юркнуть в темноту коридора. Она расслышала несколько фраз и поняла, что соседи судачат про родителей.

Бабка Женя — сухая, с морщинистым не по годам лицом и белорусским акцентом — выдавала то, что уже все в округе знали про семью Трифоновых.

— Ну, куда они рожают?! Для кого?! А потом прокормить не могут!

— Да и выпить любят, причём, оба! Конечно, если бы Танька не прикладывалась, может, и проблем было бы меньше…

В ответ ей поддакивала женщина помоложе. Они недавно поселились в соседнем бараке, из окон которого были видны передвижения семейства. Вторая соседка искренне жалела детей. Она удивлялась беззаботности Татьяны, ведь каждый день надо думать, что приготовить и чем накормить такую ораву. А ещё убрать, постирать, погладить бельё — да мало ли забот у хозяйки. Уж она-то знала: старалась для мужа и двоих сыновей-погодков. А тут?

— Да, баба Женя, я вот как гляну на них, на Трифоновских, сердце материнское обрывается. Одеты как попало, худые… Да что тут говорить, всё на виду. А про пьянки я уж и молчу, стыда-то совсем нет. Так и работу потерять можно.

— Вот мой Толик только по праздникам! Да и то пару стопочек, не больше! Ведь угодить в эту трясину пьянства недолго, а выбраться как? — продолжала рассуждать молодая соседка.

— Мне вот ни вина, ни водки не надо. Сынков поднимать — вот о чём думаю!

Бабка Женя торопилась её перебить.

— Так-так… Ты молодец! А эти….

Тут вторая соседка вдруг вспомнила:

— Ой, бельё ведь кипятится на плите!

Ближайшие соседи Трифоновых, наговорившись, разошлись по квартирам.

Сама Татьяна редко общалась с ними. После двух-трёхдневных загулов становилось стыдно. А для праздников души такие не годились, в Су хватало других подружек.

Через дом жили Бахвальские, выходцы с Кубани. Нина никогда не отказывалась пропустить стаканчик-другой красного вина. С торца их барака проживали Вишняковы с двумя детьми. Хозяйка успевала и по хозяйству, и с соседкой выпить. Бывало, соберутся вместе, накатят по рюмке, а потом хозяйка дома запевала: «Расцвела под окошком белоснежная вишня…» Татьяна мигом подхватывала, и лились песни, переходя в весёлые частушки, что помнились с деревенской юности.

Она, Татьяна, любила жизнь на лёгкой, беззаботной ноте. В свои тридцать восемь всё ещё сохраняла природную красоту: многие роды и появившаяся от них полнота только подчёркивали её женственность. Натуральные темно-русые волны мягко струились до подбородка. Серые, с лукавым блеском, глаза подчёркивали открытое, живое лицо. Губы — цвета кожуры граната — оживали, стоило ей запеть или, что чаще, рассмеяться.

В ней чувствовалась деревенская закваска. Она любила петь, быть в центре компании, да и мужское внимание ей тоже нравилось. Вот только с мужем не повезло: нелюдимый, необщительный, одно слово — детдомовский. Вроде и выпьет в компании, а потом, поджав губы, твердит: «Домой, домой». А дома сцены ревности по поводу и без. Детьми упрекает: мол, какая ты мать, бросаешь их.

— А что дети? Пятеро ртов — это не двое. Вырастут. Я тоже не в сахаре жила. Работала в совхозе, не разгибая спины, на заготовке леса. Сучки рубила от зари до зари. Да злая мать обижала. И государство пусть помогает! А то, что ж это, я без помощи лямку многодетности тянуть должна?!

Так рассуждала Татьяна, когда в раздражении на мужа жаловалась поддакивающим ей подругам.

Вечерело. После жаркого дня в воздухе пахло горечью нагретых берёзовых листьев. Сусовские дети разбежались по домам. Взрослые после трудового дня старались пораньше улечься спать. Даже загульных не было слышно. Солнце скатилось к самому горизонту. Лес вокруг будто замер, прислушиваясь к собственному дыханию. Жужжали ненасытные комары, да где-то каркала ворона.

Маленькая Яна крепко спала, раскинув руки. Ей снился сон, как она подпрыгивает и легко взлетает вместе с чудной птицей. Татьяна отодвинула штору на входе:

— Вот, глянь на неё, — обратилась она к мужу. — Лыбится лежит. Надо на горшок посадить, а то поплывёт ночью.

С материнской нежностью она оглядела спящих детей и глубоко вздохнула.

Трифоновы переехали в Лоухи восемь лет назад. До этого молодая пара подалась на заработки на север, в Мурманскую область. В то время строилась трасса федерального значения. Константина взяли водителем на грузовую машину. Татьяна на сносях не работала, занималась домом. Жили они в вагончиках в придорожном посёлке, где такие же, как и они, жители приехали подзаработать.

Платили исправно, Татьяна лишний рубль отправляла матери в деревню, вспоминая, как та со слезами прощалась с дочерью. Вскоре родился первенец, сын. Назвали Валентином в память о деде, что погиб в первые дни войны.

После родов Татьяна похорошела, расцвела. Костя искоса поглядывал на жену, любуясь, но вслух лишних слов не говорил. Не умел, да и ревновал, замечая мужские взгляды, брошенные будто случайно. Вскоре он стал замечать: открытость к общению с противоположным полом есть и у супруги. Злился, выговаривал, на что та лишь отмахивалась: «Мерещится тебе всё».

Вагончики зимой промерзали основательно, электрическое отопление не справлялось. Стены внутри порой покрывались шершавым, серебристым инеем. В таких условиях сын часто простужался и болел, а благоустроенное жильё всё обещали и обещали. Тогда супруги стали думать и рассуждать, не уехать ли назад в деревню. Но, вспоминая сварливую мать и тёщу, оба наотрез отказались. Решение пришло внезапно, вместе с командированным мастером дорожных работ.

— Переезжайте к нам в Лоухи, Костя. У нас райцентр расстраивается, водители нужны. Жильё, детский сад, — всё будет, как положено, — убедительно приглашал мастер, похлопывая по плечу Костю. — Вызов и перевод я гарантирую. Ты мне данные свои напиши.

Так и оказались Трифоновы на карельской стороне, с тем же суровым климатом и среди тех же желающих подзаработать. На первое время поселили их в барачном поселке с обещаниями: вот сдадут пятиэтажный дом, и получите квартиру, дорожникам полагается. Но при сдаче нового дома квартир хватило лишь семьям строителей да номенклатуре. При следующем распределении ситуация повторилась. Костя скандалить, просить не умел. В детдоме его научили терпеть, молчать и трудиться.

Так и прижились в бараке. Да и не до того было Косте. Не клеилась семейная жизнь, и всё тут. Татьяна стала прикладываться к вину, вначале для настроения, вечерком после рабочего дня, вдвоём. Потом ей наскучило, и она потянулась в компании. Работая нянечкой в детском саду, познакомилась с родительницами, с теми, кто не против был выпить. При семейных ссорах приводила свои доводы:

— Мы же молодые, Костя. В старости дома насидимся…

— Меня мать неволила, ты что, ворчишь, как старый дед?

— Да не смотрю я ни на кого! Мерещится тебе всё…

Она подходила к мужу, нежно обнимала, и Костя успокаивался до следующего случая, когда вновь подкатывала жгучая ревность.

Так супруги Трифоновы жили, ссорились, мирились с вином, не замечая, что оно затягивает в ту беспросветность, из которой выбраться очень непросто.

Рождались дети. Костя ревновал жену по поводу и без. Появлялась слепая злоба, недоумение, которые копились в нём до поры, а после выпитого изливались рукоприкладством. В такие минуты наступало помраченье, а наутро стыд и совесть безжалостно жгли изнутри.

— Давай попробуем жить по-другому, — то ли настойчиво, то ли умоляюще обращался Костя к жене.

Но разговора толком не выходило. Татьяна в ответ, тряхнув волнистыми прядями у лица, упрекала мужа, плакала, а то и откровенно смеялась над супругом.

— Тогда развод! — кричал в бессилии Костя.

И начинался делёж детей. Понимая при этом, что это сплошные пустые разговоры, и никуда они друг от друга не денутся.

А дети в такие моменты испуганно слушали, не зная, кого из родителей поддерживать. Им и представить было невозможно, как жить без матери или отца. Поэтому жизнь семьи Трифоновых плыла, как пущенный по весеннему ручью кораблик.

Глава 3. Ангел всегда рядом

В конце ноября Лоухи засыпало основательно, смело можно было сказать: зима пришла. Темнело рано. Редкие столбы с фонарями, как маяки, подсвечивали тропинки между бараками. По прихваченному морозцем снегу санки катились легко, лишь скрип полозьев нарушал вечернюю тишину Сусовского района.

Яна сидела в деревянном коробе санок и крепко держала младшего брата Кольку между ног. Весело смеялась вместе с ним, когда папа бежал, а потом резко поворачивал. Санки наклонялись, но не опрокидывались. Яна, отодвигая шарф, намотанный до самого носа, кричала:

— Папа, ещё поверни нас, ещё!

Ей шёл пятый год. Она была тем самым нежеланным, не вовремя появившимся четвёртым ребёнком в семье, а младшенькому Коле, всеми любимому у Трифоновых, в сентябре исполнилось три года. Детский сад они с Колей не посещали и позже даже не задавались вопросом, почему… Им было весело дома, под руководством сестры Маринки, которая была старше Яны на два года.

Сегодняшние игры прервал отец. Он вернулся из командировки и всем привёз по игрушке. Яне — курочек на ниточках, которые клевали приклеенные к подставке пластмассовые зёрнышки, Коле — грузовую машину, старшим девочкам — цветные карандаши. Все загалдели, Коля запрыгал, Марина потянулась к курочкам Яны. Одна Люба стояла и смотрела на отца. Она видела его поджатые губы и слегка нахмуренные брови.

— Где мать? — обвёл всех недовольным взглядом отец.

В ответ — пожатие плечами.

— Ясно… — матерно выругавшись, Костя пошёл растапливать печку.

Яна с Колей крутились возле него, соскучились.

— А на улице вы были? — теперь уже мягче спросил отец.

Коля покачал головой.

— Ну тогда… Одевайтесь, свожу вас на санках.

Люба, помогая одеваться младшим, неожиданно выпалила отцу, что мама не ночевала дома. Лучше бы промолчала. У отца задвигались скулы. Широкой пятернёй, убрав назад густые каштановые волосы, он надел шапку, бушлат, как он называл тяжёлое полупальто с искусственным воротником, и вышел на улицу, громко ударив дверь костяшками кулака.

Вернулись с прогулки дети розовощёкие и довольные. У плиты уже хозяйничала Татьяна.

— Мамочка! — радостно закричал Колька и бросился к ней.

Яна тоже хотела подбежать, но остановилась, увидев, как та отстранила Колю:

— Снежный какой! Иди, сестра поможет раздеться.

Она торопливо открыла дверцу топки, подкинула дрова. Не глядя на мужа, суетливо повернулась к столу, продолжила месить тесто. На столе стояла бутылка.

Люба, помогая раздевать младшего, глянула на мать и укоризненно заметила:

— Опять? — круглым лицом с двумя тёмными косичками кивнула на бутылку с наклейкой «Изабелла».

— Ты мне не указ! Помоги раздеться, да иди уроки делай, а то вся тройками обросла! — резко обронила мать старшей дочери и поправила ситцевый в цветочек платок на голове, завязанный сзади.

— А чай пить будем? — выкрикнул Коля.

— Будете, будете, — теперь уже тепло, с улыбкой глядя на мужа, бойко ответила Татьяна.

Костя молчал, не хватало духу трезвому разобраться, что в их семье происходит. Почему жена позволяет себе бросать детей, ночевать неизвестно где? То ли стыдно было при детях — старшая уже подросток, почти девушка, - то ли снова поддавался на женские хитрости и уловки, как сейчас с бутылкой вина. Да и не любил он лишней болтовни. Гуляя с детьми, надеялся успокоиться, но всплывали в памяти другие случаи, и Костя злился.

Бывало, наедине с собой вспоминалась молодость: как окончил ремесленное училище, поехал работать на заготовку леса. Там и встретил Татьяну — деревенскую, весёлую, беззаботную. То, что ему не хватало в его строгой, мрачной жизни, начиная с детского дома. А ещё оживала в памяти незабвенная любовь. Не хватило тогда смелости признаться в чувствах той девушке, как не хватило потом, чтобы подать на развод, когда Татьяна впервые уехала с ухажёром, оставив его с сыном. Простил, как сейчас, с вином. Но не всегда спиртное успокаивало: иногда Костю охватывала злоба, и он не мог совладать с собой, бил Татьяну.

Ночью Яна проснулась от криков родителей и плача младшего. Люба причитала:

— Нам с сестрой в школу, мы опять не выспимся!

Но было поздно. Оттолкнув Любу, Костя с кулаками набросился на Татьяну. В какой-то момент она вырвалась и выскочила на улицу, не почувствовав мороза, бросилась в соседний подъезд. Костя захлопнул дверь так, что посыпалась штукатурка с печки, матерно выругался: