Счастье, которому не учат...

Глава 4. Яна открывает мир книг.

Зима с завывающими в окна метелями, студёными морозами, застывшей до ледяной корки водой в бидоне и холодными по утрам полами в квартире закончилась. Снег на улицах оседал, чернел, образовывая большие лужи между бараками. Люди переобулись в резиновые сапоги и старались перешагивать слякоть по брошенным наспех доскам. Из-за рваных туч подсвечивало солнце. Вовсю заливались большие синицы.

Яна, гуляя, вдыхала какой-то особенный, свежий воздух. Они с братом Колькой засиделись зимой дома. Бывало, что их просто закрывали с улицы на замок, кроме школьных каникул, когда старшие сёстры брали Яну с Колей кататься с горки, строить снежную крепость или просто валяться в сугробах с другими сусовскими детьми.

Так Яна познакомилась с ровесницей Соней, что жила в центре посёлка, где располагался продуктовый магазин. Запрета родителей уходить далеко от дома не было, и Яна сама потихоньку осваивала территорию. Вот и сейчас она направилась туда, где жила подружка Соня. Поднялась по двум выметенным ступеням крыльца и зашла в тёмный, уличный коридор. На ощупь нашла дверь и неуверенно постучалась.

— Да, — отозвался женский голос.

Открыв дверь, Яна переступила порог. От запаха жареной еды сглотнула слюну.

— Здравствуйте, а Соня выйдет гулять? — громко спросила Яна и тут же стала переминаться с ноги на ногу.

Мама Сони, в цветастом переднике, с убранными в пучок волосами, с нескрываемым любопытством смотрела на Яну.

— Здравствуй! Выйдет. А ты, чья будешь?

— Трифонова, — девочка смутилась под взглядом карих, изучающих глаз.

— А-а-а, Трифонова. Ну, раздевайся, проходи. Ты, наверное, есть хочешь?

«Откуда она знает?» — подумала Яна, ещё больше смутилась и опустила глаза в пол. Выручила Соня, она выскочила из комнаты и затараторила:

— Мама, мамочка, а можно нам с Яной в библиотеку записаться? Вдвоём.

И тут же запрыгала вокруг подружки. Её рыжие кудряшки подскакивали в такт вместе с ней.

–- Яна, у нас за стенкой теперь библиотека! — в глазах Сони горели две искорки, а нижняя губа чуть оттопыривалась. — Пойдёшь со мной? Нас запишут в карточки и даже разрешат взять книжки с картинками! Правда, мама?

Соня тараторила скороговоркой, прыгая от Яны к маме и обратно.

— Пойду, — Яна продолжала переминаться с ноги на ногу, ощущая на себе взгляд мамы Сони.

От этого ей стало неловко, и она, обращаясь к подружке, громко и ясно выпалила:

— Соня, я подожду тебя на улице. До свидания!

Не глянув на маму Сони, она быстро повернулась к выходу.

В библиотеке Яне понравилось всё: множество книг, стройными рядами стоявших на стеллажах, уютная тишина, нарушаемая шагами редких посетителей, и сама библиотекарь.

Молодая девушка в очках и хвостиком на затылке, в тёмно-зелёном свитере с высокой горловиной, поднялась из-за стола навстречу девочкам.

— А, соседка, Соня! А кто это с тобой, с такими большими задумчивыми глазами, наверное, подружка? Ну, проходите, проходите.

Она указала рукой на следующую комнату.

— Только давайте договоримся сразу, — не шуметь и громко не разговаривать, чтобы не мешать другим посетителям. Мы с вами находимся в волшебном месте — царстве книг! Здесь можно очень многое узнать, — тихо, чуть ли не шёпотом произнесла библиотекарь и при этом подняла указательный палец. Девочки прошли в зал.

— Сколько вам лет? — обратилась библиотекарь вначале к Яне.

Но Соня не могла молчать:

— Мне шесть лет уже.

— У меня, — всё-таки вставила свой ответ Яна, — сегодня день рождения! Шесть лет, но праздника не будет, потому что у мамы нет денег, и она ушла по делам, — не зная зачем, произнесла тихо Яна.

— С днём рождения, подружка! — опять выпалила Соня, а библиотекарь, поправив очки в толстой оправе, обняла девочку.

— С днём рождения! Как тебя зовут?

— Яна.

— Очень приятно, Яна. А я Вера Васильевна, библиотекарь. И для начала давайте запишу вас в формуляры, — уже чуть громче и как-то торжественно сказала Вера Васильевна. — Затем разогрею чайник, и мы отметим твой день рождения чаем с шоколадкой. А потом вы с Соней сядете вон за тот столик, — она махнула головой в сторону. — И я принесу вам книжки с иллюстрациями животных нашего края. Согласны?

Соня захлопала в ладоши, а Яна впервые улыбнулась.

— Да.

— И ещё, — задумчиво произнесла Вера Васильевна, — я дам вам азбуку, старую. Может, понемногу и осилите буквы. Вы знаете, они становятся такие интересные, когда складываются в слова!

Спустя два часа Яна бежала домой окрылённая и радостная. Девочка торопилась рассказать о таком важном событии: она теперь записана в библиотеку, и в доказательство показать подарок от Веры Васильевны — тоненькую книжку, которую крепко держала в руках. Яна бежала с остановками, переводя дыхание и вспоминая слова библиотекаря: «Это сказки Братьев Гримм, мама или сестры могут читать тебе, а скоро, я уверена, ты и сама сможешь прочитать книгу братику».

Уже темнело, ноги в резиновых сапожках скользили по хлюпкому, подтаявшему снегу. Яна чуть-чуть дрожала после жарко натопленного помещения. Внутри неё всё пело и играло. «Какая же она добрая,» — подумала девочка о Вере Васильевне. Ей очень-очень захотелось научиться читать.

Заскочив в квартиру, с порога увидела маму, громко о чём-то говорящую с отцом. Она только успела радостно произнести: «Мама, знаешь, где я была?» — как её одёрнула Маринка.

— Да, тише ты! Видишь! — рукой она указала на стол, где с краю лежала коробочка синего цвета.

— Нашей маме медаль вручили!

Вокруг стола стояли дети и передавали из рук в руки медаль за «Материнство» II степени. Так вслух прочитала Люба в небольшой квадратной книжице, прилагающейся к награде.

Отец внимательно слушал маму или любовался ею, хотя со стороны было непонятно. Татьяна, жестикулируя руками, продолжала:

— Пригласили нас в райком, меня и ещё троих с совхоза, вручили по медали, наговорили красивых слов, и всё на этом.

— Я думала, нам материальную помощь выделят! Мне вот обувь не на что детям купить, а они всё про государство талдычили. Мол, вы поднимаете уровень рождаемости в стране, и теперь вам полагается дополнительный отпуск. Да на кой мне отпуск, если я не знаю, чем завтра кормить детей!

Татьяна умолчала, что при вручении первый секретарь, пожимая ей руку, негромко добавил:

— А вы, Татьяна Алексеевна, помните, что за детьми должный уход вам с супругом, как родителям, полагается соблюдать.

«Ясно, » — подумала про себя Татьяна. Слухи в посёлке, как в большой деревне, разносились быстро. В ответ она промолчала, как молчал сейчас и Костя, понимая, что награду-то они с Татьяной ещё не заслужили.

Ангел стоял рядом с Яной, как мог, отгораживал от холодных волн равнодушия. Он внушал девочке: «Ничего, мама обязательно выслушает её позже». Добавлял воспоминания таких тёплых глаз, смотрящих на Яну сквозь очки.

Девочка разделась и ушла в дальнюю комнату, крепко обнимая книжку.

Глава 5. Страхи девочки.

Яна проснулась в полной тишине, такой, что даже скрип старой дверной пружины где-то за стенкой казался далёким, будто из другого мира. От пола тянуло чуть влажным, сырым запахом. Где-то в глубине барака коротко тявкнула собака и снова замолчала. Не слышно было ни разговоров, ни ругани, ни топота босых ног. Даже радио соседей не гремело привычным «Маяком».

Тишина будто обтекала всё, на что падал взгляд ребёнка. Сквозь ветхие шторы свет нового дня пытался проскользнуть в квартиру. Девочка разглядывала знакомые обои в крупную полоску, свисающие по углам. Растрескавшаяся на печке в нескольких местах штукатурка напоминала силуэт чего-то, что Яна ещё не придумала.

Очень хотелось в туалет, но для этого нужно было бежать на кухню, где стояло помойное ведро, а ей было страшно, очень.

Она тихонько, в темноту, позвала:

— Мари-и-на-а! Ко-о-л-я?..

Никто не ответил. Яна сжала края одеяла, ладони взмокли, что-то внутри сковало, и от ужаса она не в силах была двинуться.

Страх рисовал в голове картины. Сначала ей казалось, что на кухне, под самым потолком, стоят злые медведи. Потом почудилось, что у печки её поджидает безобразная старуха с беззубым ртом.

Яна забралась с головой под тонкое солдатское одеяло, но легче не стало. Наоборот, страх усилился, и девочка готова была расплакаться.

Высунув голову с закрытыми глазами и беспомощно перебирая руками одеяло, Яна мысленно кричала: «Где все? Почему я одна?!»

Целых два дня трое детей Трифоновых находились взаперти. Подвыпившие родители ушли утром и сказали: «Вернёмся через пару часов». Дети слышали стук наброшенного замка, но прошёл день, наступил вечер, а родители так и не появились.

На следующий день брат капризничал, просил кушать. Следом за ним ныла и Яна. Маринка, старшая, успокаивала, как могла, в том числе и угрозами:

— Ещё раз пикнете, отлуплю обоих отцовским ремнём!

И дети примолкли. Хотелось есть. Замочили в воде сухари, что сушились на печке. Ночью по сухарям ползали блестящие тараканы, но на эту живность уже никто не обращал внимания. Сухари съели — вот и вся еда.

— Ну! — предложила Маринка. — Давайте играть в школу! Я учительница, а вы в одном классе учитесь. Я пишу вам примеры на доске, а вы отвечаете.

Школьной доской для детей служила окрашенная в серый цвет дверь.

— За неправильный ответ — наказание! Я потом придумаю, какое.

В этот раз для невнимательных учеников всё обошлось без последствий. Самой «учительнице» быстро наскучило играть в школу, и она предложила прятки.

Так прошёл ещё один день, а когда за окном стемнело, дети легли спать. Маринка с Колькой — в маленькой комнате, а Яна — в большой. Ей хотелось первой услышать, как скидывается замок с уличной двери, и мама с папой возвращаются, и обязательно трезвые. С такими мыслями она и уснула.

…И вот что же получается? Она одна дома?! Девочка снова тихонько позвала:

— Мариии-на, Кооо-ля!

В ответ — тишина. Через некоторое время позвала сестру с братом уже громче. Опять — тишина. «И что теперь делать? Ведь мне так страшно!» Вдруг Яна увидела золотой луч солнца на стене, который становился шире и ярче. Она смотрела на солнечную полоску, и страх понемногу растворялся. Стало чуточку повеселее, как будто кто-то её ободрял.

«И что это я забоялась? Ну, нет там никаких медведей и старух! Пойдем смело!» — уговаривала сама себя девочка. Яна весело вскочила, потопала по холодному, с истёртой краской, грязному полу на кухню, раздвинула шторы на окне. Зачерпнула кружкой воды, выпила почти всю. В животе заурчало. Бросила взгляд на печку — сухарей нет.

— А почему так холодно? — поёжилась Яна.

Прошла в маленькую комнату, и первое, что увидела, — разбитое окно. Ветер шевелил штору.

«Значит, Маринка с Колей через окно убежали? Но как же я? Они бросили меня одну?» Девочке опять стало не по себе, она вздрогнула от холода и страха. Обняв себя за плечи, присела на корточки, слёзы душили.

— Холодно… надо одеться.

Яна нашла свои колготки с дырками на пятках, других не было. Быстро натянула их, надела ситцевое платье в мелкий цветочек, сверху любимую зелёную кофту с чёрными пуговицами. Её отдала с мешком одежды одна женщина. В тот раз Яна сама вытащила кофту, ей нравился зелёный цвет, а вот колготок в мешке не оказалось.

Сидя на кровати, Яна расплакалась: сначала тихо, потом громче и громче, повторяя:

— Мама… мамочка… ты где?..

Размазывая по щекам слезы, её взгляд упал на двух кукол в углу. Куклу с белыми волосами, чёрными жёсткими ресницами и подкрашенными красной ручкой губами брать запрещалось — это была Маринкина. Яна играла с большим, голым пупсом, которого заворачивала в тряпки от старой одежды. Его она и схватила, судорожно прижимая к себе и всхлипывая:

— Мама… мама…

За стенкой соседи включили проигрыватель с песнями популярной певицы. Яна вслушивалась в припев: «Арлекино, Арлекино… нужно быть смешным для всех…»

«Интересно, а кто такой Арлекин? — задумалась она, утирая слёзы. — Надо будет спросить у Маринки».

И тут, сквозь музыку, Яна услышала, как открывается уличная дверь и с резким стуком захлопывается. Шумные шаги сопровождались матерной руганью. Папа, кажется, пьяный. Яна вся сжалась, задрожала, как осиновый листик на ветру, отложила пупса. В голове будто крикнули: «Беги!»

Снова подступил липкий страх, руки и ноги словно сковали, но с тлеющей надеждой внутри, она вышла навстречу отцу.

— Папа, а где мама? — несмело спросила она.

Но, увидев перекошенное от злобы лицо, Яна отпрянула назад.

Отец стоял, пошатываясь, и сжимал кулаки.

— Где твоя шлюха - мать?!

Дальше только злые, грязные слова вылетали из тонких губ.

— Я не знаю… Я проснулась, а никого нет… — её голос дрожал и заикался.

Сердце от страха заколотилось сильнее, руки опять вспотели. И тут отец стал швырять её к выходу с криками:

— Иди, ищи свою мать!

Яна ощутила удар по уху, громко заплакала, но от этого отец ещё больше разозлился. От следующего толчка она вылетела в уличный коридор, больно ударилась о ступеньку и закричала.

И тут дверь с улицы резко открылась. Влетел сосед Миша, молодой парень, только что вернувшийся из армии. Они с тётей Линой Климовой, его мамой, жили в соседнем подъезде. А со старшим сыном Трифоновых — Валентином — он дружил. Теперь его друг Валька исполнял воинский долг где-то на Урале.

Михаил одевался торопливо, словно кто-то подгонял. Крики услышал, выходя из квартиры. Наверняка, у Трифоновых скандал. Он знал, что дядя Костя бьёт свою жену, и никогда не вмешивался, впрочем, как и другие соседи. Но тут кричала девчонка, скорее всего младшая, и он побежал к квартире Трифоновых. Распахнув дверь, увидел плачущую взахлёб Яну. Поднял её на ноги.

— Всё в порядке? Ты цела?

Яна мотнула головой и выскочила на улицу.

Михаил, схватив за грудки отца девочки, с силой тряхнул его.

— Ты что творишь?! Это же ребёнок! Вмазать бы тебе самому!

Костя испугался, обмяк, будто сознание вернулось к нему.

— Да, я что, Миша… Она ведь, паскуда, опять обманула меня и умотала… Давай выпьем, у меня вот пол-литра есть…

— Нет, батя, я пас, — он развернулся и вышел.

Михаила с братом воспитывала одна мать. Отец Вальки ему нравился, он бы даже хотел себе такого отца. Михаил уважал дядю Костю за его немногословность. В трезвые дни тот играл с пацанами в футбол и, как друга Валентина, брал с собой на рыбалку.

«Не повезло ему с женой», — так говорила мать. Да и соседи шептались, будто бы жалея мужика. Но пьяный глава семейства Трифоновых превращался в зверя. Словно это был совершенно другой человек — безжалостный, жестокий. Плач детей, уговоры «не трогать маму», доносились до всех соседей, но никто не вмешивался. Каждый жил своим семейством и своими заботами.

Ангел оказался рядом сразу, по зову детской души. Тёмная нечисть вовсю разыгралась в видениях девочки и наяву. Он торопил людей: «Быстрее, быстрее…» Внушал соседу: «Скорее, выходи из квартиры!» А одной из сердобольных соседок подкинул воспоминания её грустного детства с пьющим отцом, чтобы та решилась вызвать милицию.

Соседка, удивляясь сама себе, вслух произнесла:

— Ну, не могу я, мать троих детей, слышать и видеть горе этих брошенных Трифоновых. Надо вызвать милицию! И пусть мне выскажут остальные молчаливые, мол, зачем лезешь не в свое дело. Я им даже слова не скажу, а вот Татьяну пристыжу!

Яна юркнула в уличный коридор соседнего подъезда. Забилась в угол и села на высокую ступеньку. Сквозь слёзы, захлёбываясь от рыданий, повторяла:

— Мама… мамочка… где ты? За что меня бить? Я же маленькая! Куда мне теперь идти?

Она, обхватив тонкими ручонками колени, уткнулась в них лбом. Сжалась в комочек. Мир вокруг словно исчез, остались только тихие всхлипы и гул в ушах. Но вдруг гул прорезал резкий визг тормозов. У подъезда затарахтела машина, хлопнула дверца, и она услышала громкий голос соседки:

— Наконец-то! Приехали!

Яна подняла голову и сквозь щели дощатого коридора увидела знакомый серый уазик. Из него быстро вышли двое мужчин в форме. Соседка показывала рукой в сторону их квартиры, говорила взволнованно, перебивая саму себя. Кто-то шептал:

— Там девочка, бедная, сидит в подъезде, плачет.

Яна ничего не понимала. Она просто сидела и дрожала, утирая слёзы ладошками. Не прошло и десяти минут, как отца вывели под руки и усадили в машину. Он обернулся, но её не заметил.

А потом была больница. Белые стены, запах хлорки, чужие лица и тёплая ладонь санитарки бабы Насти, положенная на плечо:

— Не бойся, детка. Здесь побудете, так лучше…

Глава 6. Предсказания цыганки

Больничная палата казалась тёплой после холодного подъезда. В углу стояли две кровати, и на одной уже кто-то лежал, свернувшись калачиком. Яна от бессилия быстро уснула.

Когда проснулась, то не сразу поняла, где находится. Пахло лекарствами, было тихо, только где-то за окном скулило дерево на ветру. Она приподнялась: рядом, на соседней койке, сидела Маринка.

— Маринка!

— Яночка! Ты проснулась! — сестра кинулась к ней и обняла.

Оказалось, Маринку и плачущего навзрыд Кольку, шагающих по дороге, встретил случайный прохожий. Расспросив, где их родители, и не получив внятного ответа, он привёл детей в отделение скорой помощи. Оттуда их отправили в детский стационар до выяснения обстоятельств.

— А мама? — прошептала с надеждой Яна.

Маринка вздохнула.

— Я хотела её найти, но ты так крепко спала… Я решила: попробую открыть окно, вытащу на улицу Кольку, и пока ты спишь, мы найдём маму с папой. Окно, как назло разбилось, еле выбрались, но ничего, теперь мы вместе, а где родители, я не знаю.

Яна прижалась к сестре. Слёзы снова подступили, но теперь не от страха, а от облегчения: «Мы вместе. Но где же мама?»

Дети провели в больнице три дня. Конечно, они постоянно задавали единственный мучающий вопрос: когда их заберёт мама? Но сёстры на посту и сами толком ничего не знали. Они просто отмахивались фразой: «Надолго вас тут не задержат».

Всем троим провели общий осмотр у доктора Аллы Сергеевны: строгой, в больших квадратных очках, женщины средних лет, в высоком, как у повара, белоснежном колпаке. У всех троих обнаружили вшей, и санитарка баба Настя тщательно намылила головы ребят вонючим дустовым мылом, плотно замотала белыми платочками и отправила в игровую. Ребятам эта бабушка была знакома. Она жила в соседнем бараке вдвоём с мужем: ни детей, ни внуков у них не было. Мать Татьяна бегала к цыганке Насте, как она её называла, занять денег до получки, приговаривая, что та никогда не отказывает.

Яна, сидя в очереди на обработку головы, случайно услышала разговор медсестры на посту по телефону. От стыда лицу стало жарко.

— Да вот, Трифоновы у нас вторые сутки обитают. Мамашку разыскивает участковый. Вообще, люди совесть потеряли — у детей полная голова насекомых, подходить противно.

Разговор внезапно прервался, медсестру строго позвала к себе в кабинет всё та же доктор. В это время дверь ванной комнаты распахнулась, вышла Маринка с братом и махнула ей рукой:

— Теперь твоя очередь.

Яна направилась в комнату, понуро склонив голову.

— Ну что, мученица моя? — ласково обратилась к ней санитарка. — Обидел тебя отец? Ты прости его.

На девочку участливо смотрели чёрные, как влажные ягоды смородины, глаза. Крупные серьги-кольца подрагивали в такт её словам.

— Ну-ну, не грусти. Сейчас вымоем твою головушку, будет чистая. Телом вы крепкие все, не хворые. А мама придёт! Обязательно придёт! И отец у вас хороший, только пить ему нельзя. Да и кому эта гадость полезна — никому! — приговаривала санитарка, поливая из ковшика тёплую воду на голову ребенку.

Девочка ощущала спокойные и ласковые движения рук. Она крепко зажмурила глаза: запах хлорки и дустового мыла забил нос, и ей поскорее захотелось выскочить в коридор.

Баба Настя, худощавая и невысокая, слегка наклонилась к девчушке, глядя в глаза. На миг перестала вытирать полотенцем голову и медленно, оглядываясь на входную дверь, произнесла:

— Помни, моя деточка, есть у тебя ангел-хранитель! И чтобы ни случилось с тобой, будешь ты спасена всегда! Потому как нужна ты своей семье и роду вашему! Молиться будешь обо всех: мёртвых и живых! Так-то.

Она наскоро замотала белый платок на голове и, теперь уже глядя поверх младшей Трифоновой, добавила:

— А забудешь, что я говорила, сама жизнь напомнит. Ну, иди, иди с Богом, — добавила она ласково и тут же отвернулась к своим тазикам и вёдрам.

На следующий день под окном игровой появилась мама Трифоновых — Татьяна.

Все трое шумно закричали:

— Мама! Мама пришла!

Колька от радости запрыгал на месте, а машинку, с которой игрался, с силой запустил в угол. Маринка побежала на пост сообщить медсестре. Яна, не веря происходящему, стояла у окна и негромко повторяла:

— Мамочка! Мама! — Затем взяла брата за руку. — Пойдём, нас теперь отпустят домой!

Татьяна прятала взгляд от детей. Неловко прижимая к себе каждого, попросила:

— Вы первые зайдите в дом. Отца выпустили, но не знаю, может, он и пьяный.

Маринка побежала на разведку. Яна с братишкой прижимались к маме, понимая ее настороженность: ещё неизвестно, в каком состоянии отец.

Глава семейства встретил всех молча, а на Татьяну и не взглянул. Только подошёл к Яне, присел перед ней на корточки, виновато обронил:

— Ты уж прости меня, дочка, не знаю, что нашло тогда.

Девочка посмотрела на отца умоляюще:

— Папа, пожалуйста, вы только не пейте больше эту гадость!

Она жалела отца и не знала, что ещё сказать. А тот уже обратился к Маринке:

— Сбегай, покорми Найду. Я вот тут приготовил ей баланду.

В доме казалось мрачно после белых стен и тепла больницы. В квартире пахло немытыми полами, прокуренными насквозь занавесками и вещами. Под столом стояли пустые бутылки — «бомбы», так они назывались. Старый стол для готовки был завален грязной посудой. Маринка вышла на улицу, осторожно держа в руках алюминиевую миску с едой для собаки.

Колька топтался на месте, но, видя, что опасность миновала, папа трезв, а надзора, как в больнице, нет, умчался гулять во двор. Татьяна засуетилась по хозяйству.

Яна, надев пальто с уже короткими ей рукавами, побежала в лес к своей любимой сосне. Ей захотелось уединиться, чтобы обдумать слова цыганки и решить, можно ли рассказать об этом маме. Не засмеёт ли она её?