- -
- 100%
- +
– Хватит! – резко оборвала Мара и вскочила на ноги. Ее тонкое аристократическое лицо искривила усмешка. – Пока еще я – законная королева! Какие меры приняты?
– Враг уже над нами, – щелкнул каблуками Кащей, – но у нас есть несколько минут. В Звездной Башне все готово. Безрассудные герои всегда стремятся в мышеловки. Берградское понятие о чести делает прогнозируемым каждый шаг супостатов. Мы можем хоть сию секунду зажарить их еще в небе, можем пустить в замок и даже в Тронный зал. Как пожелает моя королева?
– Если мы можем одним ударом наказать преступников, то чего же мы ждем?! – топнула ножкой Мара.
– Я предполагал, – куртуазно выгнул спину бессмертный министр, – что вам доставит удовольствие самой пленить заговорщиков и задать им пару нелицеприятных вопросов. Королева всегда мудрая, щедрая, великодушная, но главное – справедливая. И об этом должны знать не только придворные льстецы, это – мнение народа и подданные должны ежедневно получать подтверждение своим мыслям.
– Возможно, ты прав. – на щеках королевы заалел легкий румянец.
Спустя минуту подбитые чернобуркой сапожки Мары уже тихо поскрипывали по снегу. Она стремительно пересекала Дворцовую площадь, не обращая внимания на крылатую тень, упавшую с неба. Следом за грозной властительницей, смешно перекатываясь на кривых ногах, семенил Кащей. По его губам скользила лисья улыбка: уж кто-кто, а он знал, что наивысшая дипломатия – это правда, в том варианте, который в этот момент наиболее удобен тебе.
Внизу, возле Звездной Башни, взметнувшейся выше прочих строений, тянущейся вверх многочисленными шпилями и многоэтажными корпусами с декоративными балкончиками и нишами, в которых расположились десятки каменных химер, поблескивающих вставными рубинами глаз, пританцовывали два остроухих охранника в козьих тулупах. Завидев королеву, воины вытянулись и застыли в почетном карауле. Мара гневно окинула вояк пренебрежительным взором и буквально ворвалась внутрь, взлетая вверх по винтовой потайной лестнице.
Вынырнув из круглой дверцы в гигантскую залу, Мара с удовольствием отметила, как выпирали из-под гвардейской формы мускулы верных упырей.
Подле тускло мерцающего семиконечного магического знака, заключенного в пламенный круг, плакали черные свечи. Звал в свои объятия мягкий малый трон, подле ступеней которого услужливо дожидались своего часа скипетр, держава и шапка Чернобога. Красочные гобелены, знамена, развешанные по стенам и даже полное отсутствие пыли – все кричало о Кащеевой тайной и преданной службе. Воздух был пропитан густым отваром крапивы и хрена – запахом сильнейшей магии архипелага.
Плюхнувшись на трон, подставив голову и руки под атрибуты власти, которыми ее тут же и снабдил подоспевший министр, Мара стукнула по подлокотнику скипетром:
– Тащи их сюда, Кащеюшка!
Министр что-то зашептал и щелкнул пальцами.
И в это мгновение полыхнуло пламя свечей, а зал озарился сотней маленьких огней, похожих на светлячков, снующих по кругу. Фиолетово-черный фейерверк взорвался под потолком и серыми хлопьями пепла осел прямо в центр семиконечной звезды, обрисовывая силуэты дракона и беснующихся на его спине людей.
Раздался резкий хлопок, и призраки стали реальными.
Змей Горыныч принялся обалдело трясти головами, не в силах понять, что же с ним случилось. Более догадливые богатыри соскользнули на блестящий каменный пол и обнажили мечи.
Лихо, видя, как он оказался замешанным в провалившемся заговоре против короны, лишь покраснел от стыда, но продолжал выжидать: а вдруг посулы Яги имели под собой хоть какую-то основу.
Сама Яга трясла своим орлиным носом, кряхтела и пыталась вспомнить любое защитное заклинание.
Дед Йог, кувыркнувшийся при падении, самостоятельно поднялся на лапы, чихнул, выпуская из трубы кольца дыма, и, как ни в чем не бывало, свободно прошел сквозь мерцающую завесу круга:
– Наше вам с кисточкой! У вас товар, у нас купец! А не хотите ль под венец?
– Это что за балаган?! – взвизгнула оскорбленная Мара, почему-то решившая, что избушка сватает ее за себя.
«Эх, – решил Лихо, – погибать, так с музыкой!»
И дом на курьих лапах, прыгая с дракона, крикнул:
– Чего шуметь, вот он я – жених!
Кащей, стоявший по правую сторону от трона, не выдержал и расхохотался, схватившись за живот. Даже он не ожидал подобной развязки.
Мара же поглядела на Лихо, и сердце ее забилось как птичка, попавшая в силки. Любовь напала на нее по подлому, исподтишка, в самый неожиданный момент, и тут же своим сакральным атамэ нанесла сокрушительный удар в сердце. Все! Теперь уже нельзя было казнить спутников неряшливо одетого жениха… Да, именно об этом наглом оборванце королева и грезила по ночам. И не важно, что тело избранника не бугрится мышцами, а изо рта прет как из выгребной ямы. Мара ведь видела не бесшабашное пьяное существо с намечающимся брюшком и вздыбленными волосами. Она смотрела в единственный глаз, в душу: бездонно-древнюю, как природные стихии, открыто-безграничную, словно ковыльные степи по ту сторону границы, волнующе-нежную, точно ласкающий мех куницы. «А ежели его поскрести, как следует, вымыть, расчесать да приодеть – то вполне приличный жених получится. – невольно подумалось королеве. – Не мужик, а мечта! Все фрейлины лопнут от зависти! Да и, в конечном счете, не с колченогим же Кащеем связывать свою судьбу. Тоже ведь хочется простого бабьего счастья».
Баба Яга, мигом прочитавшая в мятущихся глазах влюбившейся женщины всю палитру ее чувств, возликовала, и тут же пробубнила себе под нос старое хайзацкое заклинание, меняя забытые слова на чернолесские, отчего вся магическая тарабарщина выглядела лишь громоздкой и явно неэффективной нелепицей:
– Кэмде барасын Йог-Ата?
Улькен-улькен секрет.
Жулдыз коян бир-бир всегда
В мектебе алма-лет.
Раздался новый хлопок, и в руках у Мары оказались отвратительные желтые цветы.
– Ах, в душу бога мать! – чертыхнулась Яга и смачно шмякнула себя костлявой рукой по лбу. – Вот тебе и миллион алых роз из теплиц Бей-Бани! Надул меня почтеннейший Ер-Ага! Ну, попадись он мне!!! Я его домбру на башке раздолбаю, а сверху еще и кумысом полью, что бы знал, как дурачить порядочных старух!
Мара же, увидев купавки в своих руках, окончательно растаяла, и мечтательная улыбка появилась на ее лице, отчего ямочки на щеках стали завораживающими. От королевы словно прокатилась волна нерастраченной нежности и тепла.
Светлана, все это время сидевшая в кармане ветхого тулупа Яги, высунулась наружу и с радостным кваканьем прошлепала к маленькой лужице, образовавшихся подле ног Мары от капель с мокрых стеблей цветов.
Василиса Прекрасная, хитро перемигнувшись со Змеем Горынычем, неожиданно для всех, вытащила из-за пазухи вышитый батистовый платочек и развернула его на каменном полу. Мгновение – и ткань затрещала, заискрилась, озарилась синими колдовскими огнями и принялась стремительно расти, достигая размеров приличного ворсового ковра из Бала-Улуса. А затем стены башни наполнили звон посуды и тонкие ароматы деликатесов. На развернувшейся скатерти-самобранке одно за другим появлялись чернолесские блюда.
В огромных котелках уже парила черная уха с гвоздикою и белая – с перцем. Тонкие рыбные ароматы смешивались с не менее притягательными – мясными.
Тут же, на широких блюдах, шкворчали и потрескивали горячим маслом и жиром жареные бараньи почки; подернутая тонкой хрустящей корочкой, обтянутая в перепонку, печенка, запах которой смешивался с луком, добавленным внутрь этой своеобразной колбасы.
Чуть подальше, из гигантского подноса пуговками остекленевших глаз сонно взирала целая голова хряка под студнем, в зубах которой застряли свежие (как это не странно, среди зимы) пучки сельдерея.
Свинина была мягкой, упревшей, розовой, словно у молоденького поросенка. Ее явственно чесночный дух так и подмывал марогорскую нечисть нарушить двойной запрет: хоть раз объесться нечистым мясом, да заодно, раз и навсегда выяснить, так ли страшен чеснок, как о нем толкуют звездочеты и мудрецы.
Поодаль горками лежало горячее яловое мясо, любовно политое огуречным рассолом и посыпанное пряностями и кореньями. Под чудодейственными взварами томилась сладчайшая зайчатина с репою.
Да что там: даже расстроенный Кащей нервно сглотнул слюну, кидая жадные взоры на огромные ломти царственной лососины! На вертелах истекали жиром курочки с золотистой кожею. И на все эти мясные разносолы свысока поглядывал гусь, напичканный гречкой и щедро подправленный говяжьим салом.
Еще дальше от центра скатерти-самобранки в изящных вазочках была свежая зернистая икра осетра и белорыбицы, приправленная уксусом, перцем и луком. Рядом в вязанках лежал балычок.
Ближе к краям в глиняных мисках дымилась каша, возле которой в кувшинчиках белела сметана. И, как-то совсем не к месту, прямо в бочонках, высилась кислая и квашеная капуста. На тарелочках, были красиво разложены вареные и жареные маслята, грузди, рыжики…
Один из охранников упырей-берсерков, глядя на грибное разнообразие, лишь покачал головой – мухоморов-то и не было. Зато горками лежали пироги с горохом, луковники, оладьи с медом, сырники и блины.
На десерт скатерть выставила овсяный кисель и леваши, вареные из малины, черники и земляники, завернутые, как и положено, в трубочки. Здесь же благоухала патокой, явно истомившаяся за несколько дней, густая, как паюсная икра, мезбня из вишен. Горстями можно было черпать вареные в сахаре изюм, корицу, клюкву, имбирь, финики.
Обилие пузатых, запечатанных смолой кувшинов предполагало разнообразие горячительных напитков. На самом краю самобранки красовалось знаменитое чернолесское блюдо – похмелье: холодная, резанная на ломтики баранина, смешанная с мелко искрошенными огурцами, уксусом и перцем, оно словно создано, чтобы поправлять здоровье после очередной дружеской попойки.
И тут же гобелены, с вытканными на них батальными сценами, качнуло точно от порыва ветра. Изо всех тайных дверей и люков, через центральный вход в центральную залу Звездной Башни устремились, хлынули серым потоком летучие мыши, буйные козлоногие чертенята, основательные оборотни, студенистые водяные и бородатые лешие. Между копыт и лап тревожно зашуршали змеи, своей толщиной более приближающиеся к драконам, нежели к питонам. В их вертикальных зрачках плясал пламень веселья, и белесые козлиные бородки придавали их облику что-то неимоверно древнее и столь же непобедимо-ехидное.
Все ползущие, идущие, скачущие, летящие загомонили разом, и казалось, что все они говорят на разных языках. В этом нарастающем праздничном гуле все чаще стали раздаваться вспышки беспричинного смеха и глупого кокетливого хихиканья. Все в этой толпе уже знали, как должны разворачиваться события. На то они и придворные, что бы всегда держать нос по ветру.
Нежить, набившаяся в гигантский зал Звездной Башни, радостно повизгивала в предвкушении знатной гулянки, потирала лапы, копыта, ладони.
Уже и самому бестолковому водяному королевства Маро-Мойке, управляющему банями Её Величества, стало ясно, что свадьбы не избежать.
– О, моя королева! – прошипел бессмертный министр на ушко своей госпоже, понимая, что эту битву он уже проиграл. – Я специально дал вам шанс взглянуть на интервентов. По данным соглядатаев, Лихо Одноглазое и впрямь намеревался сделать вам предложение. Заботясь о благе и процветании страны, необходимо было дать ему высказаться. Как сейчас видно, решение было правильным… Но уже сам факт, что любой оборванец, чернь и босяк может породниться с царствующей фамилией, противоречит законам и может вызвать народное волнение, брожение в умах!
Мара бросила на Кащея испепеляющий взгляд.
– Я к тому, – деланно побледнел политик, – что ваш фаворит, а уж тем более супруг, должен быть хотя бы в чине генерал-лейтенанта, а то пойдут кривотолки.
– Так в чем же дело? – холодно обронила невеста, уже представлявшая свой завтрашний выход к народу в алом свадебном платье с высоким кокошником, блистающем бриллиантами и черным жемчугом – редким и завораживающим камнем из загадочного Дидрагорья. – В королевстве нет больше пергамента для указа, или в департаменте юстиции забыли, как пишутся буквы. Так я напомню: справа налево!
Лицо Кащея вытянулось. Он все еще лелеял слабую надежду расстроить или хотя бы оттянуть намечавшуюся свадьбу, но теперь, осознав, что часть его хитросплетений и интриг рухнула, оставив в душе зияющую душевную рану, министр молниеносно ретировался. Бессмертный политик боялся, что его выдадут выступившие слезы.
«Отчего так всегда бывает, что потерю близких и любимых мы замечаем лишь в тот момент, когда их уже не вернуть? – думал Кащей, выскакивая на улицу и подставляя лицо танцующим хлопьям пушистого снега. – Еще минуту назад жизнь и судьба королевы были для меня лишь пустым звуком. Эта холодная и надменная злючка казалась гадюкой, дразнящей меня, бессмертного, своим ядовитым жалом. А сейчас, когда в ее глазах зажглась любовь к этому нечесаному мужику, отчего вдруг стало так жаль самого себя? Откуда взялась эта необъяснимая ревность?»
А в центральной зале Звездной Башни вокруг Мары уже сновала главная колдунья-распорядительница кикимора Дуня. Размахивая своим корявым ольховым посохом с насажденным вместо набалдашника черепом утки, она, едва доходившая королеве до пояса, смешно, по-птичьи переваливаясь с ноги на ногу в своих лыковых лаптях и беспрестанно поправляя на груди дряхлую дерюгу, шептала себе под невероятно длинный и острый нос невнятные заклинания.
И над Марой заплясали сотни колдовских светлячков. Казалось, на королеву накинули мерцающую паутину и там, внутри этого кокона с невестой происходят какие-то невидимые перемены: словно куколка с минуты на минуту на глазах подданных должна была превратиться в прекрасную бабочку, гигантского махаона.
Лихо почесал в затылке, но благоразумно промолчал.
Скатерть, неожиданно для гостей, уже прикидывающих, сколько их еще протомят с официальными церемониями, прежде чем допустят до еды, вдруг, как избалованное дитя, решила показать норов и разразилась руганью, совсем не подобающей в данной обстановке:
– Ах, мать вашу за ногу и об забор, и об плетень! Наплодили придурков, а нам с ними нянчиться! Долго мне еще прикажите мордой в пол отдыхать, о, порождения ехидны и ежика-батора?!
– Сама-Бранка! – испустил вздох изумленный Иван Песий Сын.
– И Сама-Едка! – ворчливо отрезала скатерть. В то же мгновение ее края стали демонстративно скручиваться вовнутрь, поглощая все выставленные яства, оставляя разочарованно загалдевшей толпе лишь дразнящие ароматы.
– Опять на левую сторону постелила! – хлопнула себя по лбу Василиса Прекрасная и тут же кинулась исправлять ошибку, ласково при этом приговаривая. – Прости, милая. По недосмотру вышло…
– Это называется преступной халатностью. – пробурчала волшебная ткань, но уже более добродушно.
Во второй раз скатерть преподнесла те же блюда в точности до наоборот: в центре знаменитое похмелье, потом – медовые вина, вместе, естественно, с пивком; затем – сладости, кисели да каши, далее – развалы жареного, вяленого, вареного мяса и, наконец, по краям, в тарелках, дымящаяся уха.
– Совсем другое дело! – подал голос, окончательно сбитый с толку княжич. Он никак не предполагал, что его невеста за время своего краткого пребывания в плену стала искусной ведуньей.
В это же мгновение колдовство кикиморы закончилось, и Мара вышагнула из опавшего к ее ногам призрачного кокона. Лихо охнул и не смог оторвать глаз от Мары. Королева преобразилась. Она словно стала моложе, стройнее и привлекательнее. Локоны черных волос оттеняли бледноватое аристократическое лицо. Под цвет глаз было подобрано искрящееся платье. Ткань переливалась тысячью оттенков; словно невеста была под лучом солнца, попавшим на грани бриллианта и заставившим его ожить. Руки, так похожие на лебединые крылья своей мягкой грациозностью и белизной сковывали браслеты в виде змеек с рубиновыми глазами. Но главное – в ее облике появилась притягательная женственность и природное очарование.
«Это я удачно Ягу послушал. – подумал одноглазый жених, не находя слов восхищения. – А ведь она красавица! И к тому же королева».
Глава 8
Юные упырята, торопливо дожевывали плитки гематогена, в спешке вытирали руки об бархатные навыпуск рубашки, с орнаментом по подолу, да с вышитым гневным оком на груди. Собравшись, они щебечущей птичьей стаей ворвались в центральную залу Звездной Башни. Но сразу поняли свою оплошность и, присмирев под осуждающим взглядом Дуни, стоявшей по левую сторону Мары, мигом разбились на пары, и в торжественной тишине чеканя шаг, но от волнения все же наступая друг другу на пятки, направились к отцам-гвардейцам. Развернувшись у гобеленов лицом к гостям, пажи заученным жестом подняли болтавшиеся на поясах турьи рога, и трижды вострубили.
Швейцар распахнул парадные двери и впустил главного свахуна-детосчета – башенника Нектария, который не просто шел, а нес себя, вернее – собственное круглое выпирающее брюхо с таким достоинством, что даже у Иванов не возникло желания похихикать в кулак. Длинное, отдающее зеленью каре, разбитое пробором на две половины, было по-модному припомажено, борода тщательно расчесанная волосок к волоску – пышной волною скрывала всю грудь. И даже кафтан и лапти при каждом шаге поскрипывали своей новизной и ненадеванностью. Большой утиный нос, нависавший спелым пористым баклажаном, выдавал в баеннике большого любителя философии, постигающего тайны бытия за хорошим бочонком вина. Но вот глаза, отягощенные мешками, морщинками и синими кругами, все-таки были добродушно-усталыми и даже, по-своему, мудрыми. Видимо, прежде чем выслужиться до главного свахуна-детосчета, Нектарий сполна хлебнул всех земных радостей… Росточком сановник вышел с Дуню, но была во всем его облике солидная боярская степенность.
Подойдя к молодоженам и стукнув об пол веником, который гордо сжимал в правой руке, баенник зычно рявкнул:
– Великое таинство открываю вам: зажглась в небе новая звезда! Стало быть, скоро родиться у нас мальчик, который станет пастухом не только земным, но и небесным. И соберет он тучные стада, и вознесет он в жертву яловицу, козленка, овна и очистит землю и народ свой от греха, в котором все погрязли. И поклонятся ему все народы земные!
– Что ты мелешь?! – яростно топнула ногой королева.
– Детосчетство – наука точная, – усмехнулся в усы Нектарий, – она возвещает, что лихомарский ребенок будет больше чем князь! Так возрадуйтесь: престолонаследник – повелитель душ и стихий, царств и южных улусов! Он – собиратель земель!
– Вот брешет! – изумился дед Йог.
А все присутствующие, в громе оваций не расслышавшие ворчанье избушки, принялись вопить славословия: «Да здравствует Марогорье – самая горная страна в мире!»; «Царствующей семье – долгие лета!»; «Слава, слава Маре с Лихом, а разбойникам немытым – стыд и срам!»
Восклицания неслись со всех сторон. Лица и морды собравшейся нежити стали фанатично-одухотворенными. Казалось, что укажи им сейчас на любого и крикни: «Враг!» – вмиг бы разорвали в священной ярости.
Выждав, пока крики ослабнут, баенник довольно огладил бороду и с улыбкой сытого кота снова шарахнул веником по полу, добиваясь полной тишины. Зал притих. Слышно стало даже, как странным образом прожужжал одинокий комар, сдуру решивший, что вернулась весна.
– Согласна ли ты, Мара, о величайшая из величайших земных королев, красивейшая из смертных и бессмертных, первейшая среди мудрецов и пророков, взять в мужья Лихо Одноглазого и оставаться с ним в горе и радости, в поражениях и победах?
– Да. – потупила глаза невеста.
– О, величайший Лихо, сам добившийся поста в пограничье, умом и силою доказавший свое превосходство над другими женихами, явивший всему миру, что не кровь определяет благородство, а движение, порывы души и сердца, согласен ли ты взять в жены Мару и оставаться с ней в горе и в радости, в поражениях и победах?
– Я согласен. – мотнул головой одноглазый.
– Ой, дурак! – тихо взвыл Йог. – Сам себе хомут на шею одел. Через месяц овес жрать научится, а через два – ржать, точно лошадь и делать стойку при виде царственной супруги.
– Нишкни! – шикнула Яга. – Как я еще могу спасти Илюшеньку. В конце концов, если бы кое-кто не уклонялся от супружеского долга, то внук был бы наш общий!
– Да он мне и так, как родной… – буркнул дед.
Но некому было слушать пререкания старых супругов: все рванулись к скатерти-самобранке, и накинулись на угощение, жадно чавкая, словно не ели перед этим с неделю. Одни гвардейцы и упырята, сохраняли чинное спокойствие, и глотали слюнки. В шумной гогочущей толпе оказались и берградские богатыри, и Василиса, даром, что Прекрасная, и Змей Горыныч. Гости хотели плюхнуться на пол, по-хайзацки поджимая под себя ноги, но Дуня, все это время что-то бурчавшая себе под нос, выкинула вперед руки, и зал заполнился дубовыми столами, ломящимися под тяжестью разнообразнейших блюд. Скатерть-самобранка оказалась возле молодоженов.
– Ну, – вскочил на ноги, поднимая чашу за здоровье молодых, главный винопитий лесовичок Листвень и, подмигивая коричнево-алым глазом, растянул в улыбке и без того гигантский рот, – за крепкий семейный союз, за престолонаследника, за Родину!!!
– Ура!!! – рявкнули гвардейцы.
Нежить вскочила на ноги, лапы, копыта и все присутствующие опустошили свои кружки. Василиса лихо опрокинула в себя стакан виноградной кармэцвельской настоечки, поперхнулась, вытаращила глаза, замахала руками и принялась глотать воздух ртом, точно рыба, выброшенная на берег.
– Ой, какая икра кислая! – завопила кикимора, деланно кривя рот.
– А мясо-то протухло! – подтвердил Йог и хихикнул.
– Кисло! Кисло!!! – завопили с левой стороны столов.
– Тухло! Тухло!!! – поддержала нежить справа.
Мара и Лихо молча встали и посмотрели друг другу в глаза. В их душах бушевала страсть.
Избушка, глядя на влюбленных и, отправляя в жерло печи очередную порцию спиртного, мрачно думала: «Хотел бы я поглазеть на этих голубков лет эдак через триста».
Королева прильнула к губам жениха и молодые, забыли обо всем на свете. Зрители смолкли. Но уже через пару минут им наскучило таращиться на потерявших голову влюбленных, и многие уткнулись в тарелки.
– Да хватит вам! – зевнул, наконец, Иван Песий Сын. – Жрать сильно хочется!
Мара и Лихо, опомнившись и, оттолкнувшись друг от друга, торопливо сели на место. Королева зашлась краской смущения и не знала, куда девать свои колдовские зеленые глаза.
– Ох, как тут все тухло! – раздался голос в дверях.
Молодожены пожали плечами и обречено встали.
Возле растерянного швейцара появился Кащей Бессмертный в золотой диадеме, из которой зловещими пиками глядели в потолок три драконьих клыка. Бессмертный министр опирался на черный меч, испускавший мрачное сияние. Лезвие оружия было покрыто искрящимися рунами, а эфес был выполнен в форме черепа неведомого монстра, в чьих пустых глазницах хищно мерцали рубины.
– Убить, иль не убить – вот в чем вопрос?! – с усмешкой продекламировал Кащей. – Достойно ль королев мочить в сортире?
Гвардейцы, по сигналу Нектария, ринулись было к мятежнику, как из-за спины Кащея показались лучники. Тускло блеснули ядовитые для упырей серебряные наконечники стрел. Королевская охрана в растерянности остановилась. Сейчас их алебарды и парадные палаши были бесполезны.
– Увы, – вздохнул министр, – ни прошлого, ни будущего не существует. Есть только миг, связующий жизнь и смерть. И все в мире стремится к завершенности. Сами того не замечая, мы бродим по кругу. Основываем царства острием меча и им же обеспечиваем закон. Тысячи лет мы поем одни и те же песни, и их сила так велика, что может быть и Марогорья уже не будет, а плач нашей души – останется. А потомки-дегенераты плюнут на нас с самой высокой колокольни и заявят, что слыхом про нас не слыхивали, а сами, как послушные марионетки снова будут играть в театре Богов паскудную пьесу бытия! Но мне надоело! Слышите вы, жалкие прихлебатели Черенбога и Дыя, – надоело жить в вашем балагане! Где они, эти ленивые боги, взирающие на нас с небес и из самых глубин ада? Почему они нежатся на подушках, в то время, как нас заставляют любить и ненавидеть, убивать и миловать. Хватит! Я не домашняя зверушка! Я – бессмертный, а значит – равный богам!
– У-у-у… – протянул Йог. – Вот мы и приплыли.
– Да он же пьян! – топнул ногой Лихо. – Выведите его отсюда!
Гвардейцы сделали робкий шаг. Тут же одна из стрел, рассекая воздух, вонзилась в могучую грудь. Упырь вздрогнул, закатил глаза и рухнул на пол, вываливая наружу посиневший раздвоенный язык.
– Убийца! – Мара бросила обвинение в лицо мятежнику, и ее зеленые глаза гневно сверкнули.
В воздухе со всех сторон запахло магией. И тут же лучники пустили в солдат и гостей тучу смертоносных стрел. Нежить завизжала, кидаясь в разные стороны. Упыри же, выхватывая из ножен каленую медь, ринулись на врага. И завязалась бойня.