Все пути твои святы

Всевышний уважал меня, покуда бунтовать я мог,

Когда ж я пал к его ногам, Он мною пренебрег…

Рабиндранат Тагор

Глава 1

Жара ослепляла, желтое марево лезло в глаза, проникало сквозь очки и через некоторое время приходилось их сдирать, отклеивать от горячей кожи. В тысячный раз проклиная игигов, он снял залитые потом чужие очки и очистил стекла от мертвых насекомых. Хотелось их выбросить, зашвырнуть подальше и чесать опаленную и искусанную кожу, чесать ее отчаянно и долго.

«Нельзя, черт побери!». Он видел, что стало с Философом, когда его очки растворились в лиловом тумане. Кожа к концу долгих суток покрылась зелеными волдырями, пожелтела, глаза заплыли и Страус оставил его отсыпаться в своем брюхе. «Надо же, – подумал он, – тупая машина, шестеренка безмозглая, и та жалость имеет». Если игиги узнают, Страуса сдадут в утиль.

Плюнул на стекла, протер, еще раз плюнул, жалея, что приходится тратить драгоценную влагу на пустое действие. Через час они опять обрастут толстым слоем грязи и насекомых. В термосе не осталось ни капли. Так было каждые сутки на Черной. Он клялся пить по глотку каждый час, что бы оставалось на вечер. Но приходил одуряющий полдень; желтая туча, состоящая из мерзких химикатов и жирных москитов, лезла в глаза, заполняла жаром комбинезон, порванный в трех местах, и он пил, чтобы не свалиться от жары. Останавливаться было нельзя. Сзади маячил сияющий холодной сталью его личный Страус с синей головой.

Агрессивная среда. Этот термин был знаком еще со школы. Профессор Баранский с таким смаком описывал невероятные трудности и незабываемые приключения на планетах с агрессивной средой, что мальчишками они мечтали о Пандоре 5 или Лексе. Костюм первопроходца представлялся легким и красивым, лазеры казались супер оружием, а в конце пути ждала слава и, конечно же, их имена должны были сиять на золотых звездах в Массиве.

К тому времени, когда Виктор закончил школу, все агрессивные планеты стали карантинными, их исследовали роботы, а не люди. Да и Массив к тому времени стал не более чем смешным старым сайтом. Байки профессора со временем потеряли свою привлекательность, сам он ушел на пенсию и больше не будоражил ничье воображение. И если бы не алчные игиги, он так бы и не узнал, что такое агрессивная среда на чужой планете.

Надел очки и с новыми силами двинулся вперед, глотая сухой обжигающий воздух. Сзади слышался равномерный топот: это Страус шел по дорожке, прорубленной Виктором. Совсем близко. Черт, нельзя так зевать!

Он срубил ножом несколько лиан и с грустью посмотрел на бесполезный лазер. Как было легко первые пять дней, пока это чудо игигской техники работало! Можно было проходить десять, а то и пятнадцать миль в день. Страусы были довольны, наливали двойную дозу воды и позволяли раньше закончить сутки. Но теперь лазер болтался у него на бедре бесполезной игрушкой.

Планета Черная с удовольствием закусила самым мощным оружием в космосе. Макс говорил, что это плесень. Она разъела его армейский нож и «проглотила» две гранаты, которые он припрятал от игигов. Но Виктор не видел никакой плесени, просто на шестой день лазер без видимой причины отказался работать и продвижение по Черной стало таким медленным, что больше выматывало, чем приносило пользы.

– Борис Натанович! – Позвал он, выглядывая из-за сплетенных крепким узлом лиан, но физика нигде не было видно. Его тропа должна была быть где-то рядом.

Усмехнулся: вспомнил, как они волновались за старика. С его здоровьем следовало сидеть на какой-нибудь планете-курорте и попивать настойки из лечебных трав, да читать старинные бумажные книжицы, которые он повсюду таскал за собой. Честно говоря, Виктор, когда увидел его в своей команде, решил, что деду конец, долго он не протянет. Но прошли сутки, уважаемый академик, божий одуванчик, худосочный старикашка вернулся бодрым и веселым. Его крючковатый нос гордо торчал под игигскими очками, а белая вязаная шапочка лихо съехала набекрень. И в остальном он выглядел лучше любого из них: комбинезон не порван, заряд полей почти полный, лазер ни разу не использован. И он прошел даже больше остальных.

Пока они укрощали агрессивную среду, он спокойно ждал их в десяти милях от лагеря, гордо восседая на одном из этих странных пятигранников, которые попадались в начале тропы. Его тропа была шире и чище, чем у Виктора и Философа вместе взятых. Сначала эта загадка никому не давала покоя, но потом Виктор увидел Страуса профессора и все понял. Страус был поцарапан, на эбонитовых ногах имелись сколы и заряд батарей упал ниже середины. Выглядела стальная птичка потрепано и устало.

При всех своих странностях, Страус был всего лишь механизм, а Борис Натанович легко разбирался в любых машинах, даже инопланетных. Что он там подкрутил, осталось неизвестным, но Страус шел впереди своего пленника и сам расчищал тропу. «Ай да профессор, ай да молодец! – подумал Виктор. – Его знания мне пригодятся». И ласково подмигнул старичку, который после этого стал коситься на Виктора как-то настороженно и недоброжелательно.

Весь следующий час он яростно рубил ползущие лианы и протыкал «дымовухи». Отметил на карте три пятигранника и одну «качель». Под ногами, на глубине трехсот футов пролегала жила, но он приберег эти сведения напоследок. Если игиги не заметят, значит, им и не нужно знать. Про геологическую разведку никаких указаний не было, к тому же, он думал когда-нибудь вернуться на Черную, когда здесь не будет Страусов и игигов.

А в том, что все они скоро массово вымрут, искусанные местными москитами, он не сомневался. Золото – не самый ценный металл, но все же, на пару новых звездолетов хватит… Рука уже устала рубить бешеные джунгли, когда впереди появился просвет. И опять на пути стояла вышка, Виктор называл их «Башнями». Проклятье! Уже вторая за день. Мало того, что она шуршала и шипела, так еще что-то там перекатывалось внутри нее, словно вышка обсасывала гигантский леденец. Из верхушки шел желтый дым. Виктор остановился.

«Жопа, – подумал он, – теперь я не успею к озеру и не увижу Философа. И Страус даст мне порядочного пинка, а то еще и лишит воды на завтра». И почему эти дурацкие вышки попадаются только ему? Это что, особая привилегия или его биополе как-то притягивает эти сумасшедшие штуки? Мэри они ни разу не попадались. Она даже не представляла, как они выглядят. Макс всего один раз видел фиолетовую «Башню» и то, она была в нескольких милях от его тропы. Философу попались сдвоенные вышки, но он утверждал, что они сами отпрыгнули в сторону и освободили ему путь.

Конечно, чужая планета, агрессивная среда и все прочее, но Виктор все равно не верил, что многотонная металлическая конструкция неопределенного назначения могла передвигаться по джунглям, тем более прыгать, освобождая путь его «величеству» – Стефану Варшавски. Скорее всего, он обошел их, подправив тропу. Сам Стефан был чудак, но его Страус еще более чудаковатый. Мог остановиться и только к концу суток догнать группу или не заметить, как Философ подчищает тропу на планшете. В общем, как-то они там между собой договаривались.

– Динамит нужен. – Мрачно сообщил Виктор Страусу и пошарился в рюкзаке. Взрывчатки было ровно на одну вышку. А если попадется красная «качель», как у Мэри? До озера еще час ходу, не меньше. Он взорвет сейчас вышку, а потом «качель» перемелет его косточки и выплюнет в черное болото. – Вышка впереди.

– Обойти нельзя? – спросил Страус.

Виктор вздохнул и принялся закладывать динамит возле вышки, не дожидаясь согласия Страуса. «Сочувствуешь, гнида, – подумал он, – беспокоишься о своих первопроходцах. Небось, игигов боишься, сучонок. Спишут в утиль и в огненное море сбросят, что на северном полюсе Черной. А мне нового Страуса дадут, который план будет выполнять и обо мне заботиться…».

– Нельзя. Ровно на тропе, су… Прости, забыл.

– Взрыв разрешаю. Новый динамит получишь на вечернем сборе.

– А если еще одна вышка будет или «качелька» встретится? Что тогда будем делать? Подохну я, а тебя, тупую скотину, перепрограммируют.

– Будем считать, что я не слышал твоих слов, землянин. Ты помнишь правило тридцать четыре?

Конечно, он помнил. Среди ночи разбуди и спроси, все как на духу скажу: «Заключенный не имеет право оскорблять боевой механизм СТРА-Инк-Ги, сопровождающий его на тропе. Грубые выражения на любом языке, задевающие честь игигов или их технику, запрещены. Заключенный наказывается лишением двух рационов еды. Грубые выражения, которые не задевают честь игигов, так же запрещены. Их использование карается лишением одного рациона еды». Вот так.

Мы вас поимели, а вы, милые, даже пикнуть не можете. Ибо останетесь без жрачки. Чувствительные такие, суки! Подавай им грязную работу и язык литературный. Может еще стихи в честь Страусов сочинять? Виктор представил себе игига, который где-то на центральной базе прослушивает все переговоры между заключенными и их Страусами. И слышит такой диалог. «Мать вашу, бога в душу, как же я дальше поползу без вашего гребаного динамита на эту сучью вышку?». А Страус в ответ: «Так, сукин ты сын, израсходовал свой гребаный динамит, а по правилам, так их и так во все места, не могу я тебе дать больше ни хрена!».

Сидит этот игиг, чистенький такой, безносая сволочь, в белом костюмчике и зенки свои круглые так и таращит, ничего не понимая. И соображает он, как велик и могуч русский язык и как много на нем выразить можно, и как для него это оскорбительно, потому как их игигский примитивно звучит, как ни поверни. Впрочем, Макс говорил, что на английском тоже запрещено ругаться. Один Борис Натанович на древнеарамейском легко кроет пришельцев, у которых в базе данных только иврит нашелся. Везет же старичку!

В сторону отошел, на липкую траву лег, как положено, уши закрыл, кнопку нажал. Ахнуло так сильно, что даже Страус взвыл сиреной, потом, впрочем, смутившись, быстро ее выключил. Земля вздрогнула, полопались сотни «дымовушек», завоняло клопами-вонючками. За противогазом было далеко лезть, он просто зажал нос и еще какое-то время полежал на животе, унимая вдруг разросшееся чувство голода. До пайка еще два часа.

Встал, осмотрелся, присвистнул. Разнесло его вышку к чертям собачьим на сотню кусков. И теперь эти куски сиротливо лежали по краям тропы, а сердцевина «башни» – белая, резко пахнущая озоном хмарь, всасывалась в землю, обжигая траву.

– Вперед! – взорвалась металлическим клекотом рация.

– Иду.

Больше трех динамитов они не давали. Боялись, что заключенные соберут их вместе и взорвут Страуса. Только таких дураков не было. Без Страуса ни один землянин не выживет ночью в джунглях Черной. Это самая крепкая привязанность, которую он видел между жертвой и палачом. Днем – палач, жестокая жестянка, гонит вперед без устали, не давая ни минуты на отдых, а ночью бережно принимает в свое брюхо и укачивает как родного сына, защищая от всего мира…

– Я тебя люблю!

– Не понял, это ты мне?

– Тебе, жестянка бесчувственная, тебе.

– Буду рекомендовать в лагере полное медицинское обследование.

– Я пошутил, болван, удали из памяти.

Медицинское обследование он уже проходил по прибытии на Черную. Жуткая процедура. До сих пор мурашки пробирают. Два Страуса над ним склонились и давай совать во все отверстия свои скользкие усы. Виктор извивался, как уж на сковородке, но все же они проникли туда, куда хотели. Это было не столько больно, сколько унизительно до ужаса. К тому же, они нашли у Виктора паразита и чуть не отправили его обратно на Землю, на санобработку. Потом передумали, посчитали, что для боевых механизмов типа СТРА-Инк-Ги такой паразит не страшен.

Он вышел на просеку и увидел вдали озеро. Зеленое и ровное, как и предыдущие. И облака лиловые в нем отражаются, как нарисованные. По периметру росли белые деревца, увешанные красными ягодами. Кажется, Макс их пробовал, ягоды эти дрянные, три дня в брюхе у Страуса пролежал, благо, что человек военный, а то бы и концы отдал.

А деревца такие красивые, березки напоминают и кто-то их так заботливо, так ровненько вдоль озер сажал, словно гулять здесь собирался. Виктор еще раз попытался представить себе цивилизацию Черной, от которой остались вышки, «качельки», озерца эти проклятые с ядовитой водой, да еще, говорят, другие группы находили «дворцы»: парящие в воздухе дома без окон и дверей. Причем никакой антигравитации там и близко не было. Кто они были, эти великаны, выросшие в агрессивной среде? И куда ушли, бросив свою планету на растерзание игигам?

Тут же рация взорвалась шумами и голосами. Страус включил общую связь. Первым он услышал Философа и его голос почему-то очень обрадовал Виктора…

Глава 2

– Сигаретка найдется, студент? – Кашлянула рация.

– А то…

Он провел рукой по карману. Там, на месте магнит. Сегодня должно получиться. Только вот это черное пятно на карте все портило. Не нравилось оно Виктору, аж до боли в зубах не нравилось. Антигравитационная плешь? Или повышенная радиация? И то и другое их убьет, костюмы у всех порваны, да и не выдержат они долго. Зато в пяти милях игигский лагерь, это все решало. Договорились они еще позавчера, все уже решили, и плешь эту все видели.

– Что интересного? – спросил он, не надеясь на обстоятельный ответ, так как Философ разливался соловьем только по ночам, когда Страусы не слышали.

– Маску еще одну нашел, – радостно сообщил Варшавски. Акцент у него был совсем небольшой, но такой певучий, что Виктор удивлялся, как красиво могут звучать знакомые слова. И тут он разоткровенничался, искусно выруливая на безопасную дорогу, чтобы Страусы не сообразили. Виктор все понимал. Поляк опять отступил от тропы, опять вместо того, чтобы рубить лианы и прокладывать дорогу, исследовал чужую цивилизацию. Его предположения о хозяевах планеты были одно другого краше, но он жил этим, стараясь не замечать Страусов и необходимости пройти в день десять миль по непролазным джунглям. – Лежит в пяти… недалеко от тропы и вся золотом переливается. Одна прорезь для рта и две по бокам, маленькие, не для глаз. А из прорези дым шел, словно там, в маске фимиам курится. Вот так, студент. Я бы все отдал, чтобы обратную сторону посмотреть. Еще животное видел. Глаза – блюдца, зубы как пила, и всё в коричневой параше. Выходит это чудище из белых деревьев и смотрит на меня с такой невероятной печалью в глазах, что я не выдержал и вернулся. И слышу звук: ушло оно обратно, медленно, словно еле двигалось. Этот мир болен, Виктор и мы видим его закат.

– Так он что, о помощи просил?

– Кто?

– Да страшилка твоя, с глазами-блюдцами.

– Вряд ли, скорее о милосердной смерти.

Они помолчали, Виктор сплюнул горькую слюну и, привычным жестом очистив стекла очков от насекомых, быстрым шагом двинулся к озеру. Как всегда первым там стоял Страус профессора. Вид у него стал совсем жалкий. Того и гляди, скоро будет умолять о милосердной смерти, как зверь Философа. Один манипулятор неподвижно повис внизу, другой со скрипом дергался, не способный остановить движение. Башня как-то осела и съехала на бок, визоры были слепы, почему-то на них селились стаи насекомых, как и на очках Виктора.

Его Страус как-то счищал эту дрянь и всегда отлично видел на пару миль вперед. На робота Бориса Натановича они перестали обращать внимание две недели назад, когда был первый побег. Жестянка даже не сдвинулась с места, когда они подложили динамит под Синие ворота. Видел все, дурище стальное, но хорошо над ним профессор поработал – даже не шелохнулся, шарики за ролики заехали, так и стоял пустым чурбаном.

Виктор подошел к зеленому озеру и посмотрел на свое отражение, содрал очки и комбинезон сбросил. Бритая голова слегка обросла, появилась двухдневная щетина, кожа обгорела, не красная уже, а почти бордовая. Только черные глаза блестели все так же бешено, как и в начале, когда их только привезли на Черную. Макс говорил, что он тогда кричал, как резаный, матерился так, что игиги наушники нацепили и покинули лагерь, не дочитав до конца правила и законы для заключенных. И бросался на Страусов, ногти все обломал, так что еще долго кровили, шишку на башке набил.

А потом его побрили наголо. И Виктор замолчал, загнал обиду глубоко внутрь, в печенках спрятал и стали его печенки вырабатывать порции злости. Эти самые порции начинались со жжения в желудке и чесотки по всему телу. Он уходил сам в себя, даже приказов Страуса не слышал, ходил чернее ночи, а потом выдавал план побега. Почему они ему верили каждый раз? А черт его знает…

Стефан появился, чуть подволакивая ногу, всклокоченный весь, тоже муравьями и москитами залепленный с ног до головы, но толстогубый рот слегка улыбался, а усы он опять подкрутил вверх. Иногда казалось, что ему тут нравится. Историк, журналист и политолог, он получал на Черной уникальный опыт: увидеть итог цивилизации, ее завершающий шаг. Зеленые глаза его всегда были на выкате и длинные руки все время мельтешили, как лопасти у мельницы.

И все же, Виктор рад был каждый раз видеть его в конце суток. Комбинезон он снял и с презрением отбросил, словно дохлого крота, оставаясь почти голым: на нем были белые шорты и странные мягкие тапочки, в которых он прибыл на Черную сразу после суда. Высокая нескладная фигура-жердь была похожа на метлу, которую Баба Яга в ступу берет. А прокладывая тропу и участвуя в побегах, организованных Виктором, он совсем отощал.

– Ну ты и скелет, – хихикнул Виктор, ударив по лопаткам и с улыбкой наблюдая, как тощий Стефан цепляется за воздух, чтобы не упасть.

– Да пошел ты, толстожопый. Где магнит?

– Где надо, ждем всех.

– И старого ворона тоже?

Что-то у них там не срослось с профессором. Поцапались, еще когда первую тропу вместе прокладывали. Был такой эксперимент у Страусов: по двое пускать на тропу, мол, так быстрее будет. Да ни фига не быстрее было, а еще медленнее. А Стефан и Натан Борисович вообще застряли на первой миле и вместо того, чтобы лес рубить и на карте путь отмечать, развели философский диспут. Не то про евреев, не то про мировое правительство. В общем, чушь полная, а только вся группа осталась тогда без пайков. Виктор хотел ему морду набить: чего к старику цепляться, он и так не в себе? Но Философ поостыл, а когда каждому по отдельной тропе дали, сделал вид, что ничего и не было, только ерничать не перестал.

– Машенька идет! – Виктор очки сразу спрятал и лицо от грязи протер. Странное дело, но у нее очки всегда в идеальном состоянии были, словно комары на них вообще не садились. Может, так оно и было: своих, женщин не трогали, а с мужиков кровь пили.

– Красивая девка. – Стефан тоже как-то приосанился и мутно-зеленые его глаза прояснились, стали такими узкими щелками, словно он не Мэри увидел, а целый женский батальон.

– И где ты так по-русски научился?

– Бабка у меня из России. Да и вообще, до игигов, ваших у нас полно было, а еще у меня склонность к языкам.

Ну да, у Философа ко всему была склонность и везде он свой философский нос совал. Жадный такой до жизни человек. Да только как ляпнул парочку зажигательных речей не по теме, так его сразу и бросили осваивать дальние рубежи. Надо было сдержаться, уважаемый журналист Варшавски, и не трогать великих божественных предков. Предки обиделись, прямо задел он их нежные чувства, и решили осчастливить любопытного целой новой планетой, которой даже в космокарте нет. Вот вам, уважаемый, целый полигон для исследований, в него и вложите свое пылкое любопытство. Здесь никакие благонадежные граждане вас не услышат, исследуйте, сколько хотите, если силенок ваших интеллигентских хватит…

Виктор залюбовался фигуркой Мэри. Осиная талия, широкие плечи, порхает по кочкам, как кошечка. И кто ее такую тонкую взял в буржуйскую армию? Сейчас комбинезончик сбросит, рыжие вихры свои расправит, улыбнется голливудской улыбкой и станет всем светлее на Черной.

– Сигаретка есть, кучерявый?

Голос ее прозвенел громко и весело, хотя и знал Виктор, что показуха все это. Не весело ей на душе ни капельки. Совесть что ли мучает за того подонка… Потер свою бритую голову и стал вспоминать английский, чтобы не пасть лицом в грязь. Как же там на сленге? Но ничего толком не вспомнил, только кивнул хмуро и по карману похлопал, вот, мол, тут наш ключик к побегу, не волнуйся. А потом и вовсе взгляд опустил.

Глупо как-то получалось каждый раз. Макс с ней спокойно общался, Философ тот вообще ковриком шелковым стелился, комплементами усыпал, да анекдотами вызывал этот звенящий легкий смех, похожий на птичью трель. Даже профессор брал ее за руку и уводил в сторону, чтобы поделиться своим, чем-то важным, из области механики или физики. Все с ней болтали как обычно, как с нормальным членом команды. Только Виктор вдруг становился весь красным, как от натуги, что-то лопотал неразборчивое на английском, зачем-то вставлял немецкие слова, прочно засевшие со школьных уроков, и потом умолкал, надувшись как индюк. И так каждый раз. Когда по делу говорили, он увлекался и даже бывал красноречив, но дальше этого никак не шло.

Лежа ночью в железном брюхе, Виктор размышлял о своей дурацкой застенчивости. Может, дело было в том, что уже три месяца у него не было секса? Так ведь у всех не было… Под пристальным взором Страуса и речи не было даже просто томление свое пережечь, лишнее стравить, не то что нормальный секс себе устроить. Вспомнилась ему общага. Два курса на физмате успел отучиться, пока игиги свои тощие жопы на Землю не притащили. Напротив общаги был корпус дизайнеров, там такие барышни по вечерам дефилировали, что игиги сначала приняли их за инопланетянок. С тремя такими красотками Виктор романы и закрутил, причем одновременно. Только когда они его на обмане поймали, скандал был.

А еще Наташа была. Сердце сильно волновала и прочие органы. Он даже жениться подумывал, да только отец, как услышал про свадьбу, так нашикал, что все желание испарилось. В общем, женщин он не боялся, а вот Мэри… Она была особенной.

Убила офицера, своего командира за издевательство над инопланетянином. Статья 151, неподчинение и бунт. Занесло их в дальний сектор, на самую окраину, а там планета неоткрытая. На карте ее нет, на радаре возникла, как черт из табакерки, выскочила прямо перед звездолетом. Они высадились, все по уставу армии. Образцы в сумки, радиомаяк, пробы воздуха, земли и живности. Все бы хорошо, но заметил кто-то деревню под горой.

И тут бы уставу последовать, покинуть планету и сообщить, куда следует, чтобы приехали те, кто с чужими общаться умеют. Так нет же, командир этот, ублюдок, «Давай – говорит, – пойдем, посмотрим». И повел отряд в деревню, а там зверушки жили, черненькие, маленькие. Их потом по всем каналам показывали. А на шее у каждого, чтоб вы думали? Чистейший криптолит, карат по десять. Ну и сорвался командир, жадность у него проснулась, у сволочи. Давай срывать бирюльки с туземцев, да пинки им давать, не придерживаясь межпланетной конвенции. А одного так пнул, что тот тонкие свои косточки переломал. В общем, нахамил в межпланетном масштабе.

Тогда Мэри и дала очередь по ногам ублюдку. Палец ему отстрелила, потом автомат бросила и сама сдалась. Вот из-за этой ерунды ей и припаяли десять лет на Черной. А командир умер вскоре, заразился через рану местной бактерией. И понеслось, поехало: бунт, не подчинение, убила своего командира… «Да я бы, – подумал Виктор, – по роже его наглой съездил и все, чего пули зря тратить». Впрочем, женская душа – потемки.

– Эй, уснул что ли, Виктор?

– Так, задумался. Готова?

– Всегда готова. Макс подошел?

– Нет еще, ждем. И профессора тоже.

Он обернулся, потому что Стефан его за рукав робы дернул. На тропе профессора шевельнулись тени, что-то тяжело вздохнуло и из зарослей выполз, пятясь задом, бледный и совсем седой профессор Янакин Борис Натанович. Сопел он как пандорский грак после случки, шума производил, как военный танк времен второй мировой.

– Борис Натанович, ну что же вы опять… – Виктор закатил глаза, едва сдерживаясь, чтобы не ругнуться. – Ну разве ж так можно, ну в бога вашу…

– Да не могу я, сынок, жарко мне.

– Вот жарко вам будет, когда в лиловый туман попадете!

Старый дурак снимал игигский комбинезон и шел по тропе без него. Одевался он в коричневый твидовый костюмчик с белой рубашечкой и видавшие виды узкие туфли. Ну словно на лекцию к студентам топал или на доклад о проблемах взаимодействия ксенополей. И как будто не касалось его, что среда на планете агрессивная, что пары ядовитые, что радиация и все прочее. Правда со временем, костюмчик запылился и стал серым, а рубашка черной, но профессор был упорен и все равно их не снимал. Чем-то он Виктору импонировал, не смотря на ядовитые насмешки Философа.