Все пути твои святы
- -
- 100%
- +
Что ж, тут претензий предъявить некому, как и с камнем этим. Если убьет он Виктора, только Виктор и будет виноват. А если рога у него вырастут или там хвосты какие, – тоже никто за это не ответит, кроме самого смельчака. Берешь чужой предмет, будь ко всему готов.
– Да пошли вы все… – отмахнулся он от мыслей своих, да наплывов совести непрошенных и прибавил шагу по тропе, которая почти и без зарослей была. Никогда и никому больше такой камешек не попадется, – понял студент, – единственный он здесь. Выпал, например из кулона прежних хозяев планеты. Или был это глаз игрушки, местного медвежонка заводного. Впрочем, не важно. Камень уже соприкоснулся с его кожей и если была на нем какая-то зараза, то изменить все равно уже ничего нельзя.
– Почему остановка? – Страус был всего в полумиле и наяривал по рации, обстановку накалял, так как график у него был, железяки безмозглой.
– Сошел с тропы, – честно признался Виктор, о камене ничего не сказал, – оступился, голова закружилась. Еды, вы, жмоты, мало даете, скоро мы все передохнем, как мухи.
– Рацион рассчитан правильно, все жиры, белки и углеводы в достаточной мере…
Бла-бла-бла, ля-ля-ля и так далее. Вступил Страус в старый, как весь срок заключения, спор. Выкладки все научные привел, состав пищи, полезность и килокалории. Отрыжка это игигская, а не еда. Какашка собачья, и то вкуснее, а в калориях Виктор не разбирался. В математике и телефизике он соображал, да и то, не слишком много, половину лекций проспал, гулять больше хотелось, чем учиться. В мутагенах всяких сообразил бы, с детства у отца в лаборатории пробирки нюхал, а вот в калориях – нет. Да и смысл в них разбираться, когда желудок к спине прилип и жжет, словно раскаленным железом.
– Жрать охота от твоих калорий. – Оборвал он монотонную речь Страуса и рацию выключил.
Тропу быстро прошел, так, в самом конце пришлось мечом помахать, колючки там были с палец толщиной и вились вокруг стальной бляшки непонятного назначения. Бляшку он трогать не стал, оставил Страусу на рассмотрение. Была она похожа на крышку от банки, а сама банка под тропу уходила и чего там в ней внутри было, этого Виктор даже и знать не хотел. Все непонятое и черное надо оставить Черной, пусть переваривает. Не хотелось ему взлететь на воздух, всякие крышки отвинчивая.
Он показатели с нее снял, Страусу передал, тропу от колючек очистил. Пусть кто хочет в эту банку свой нос сует, только не он. Достаточно, что яйцо это черное подобрал, да на груди припрятал. Если Философ узнает, зубы будет скалить, как павиан. Неделю еще припоминать будет. Перед прогалиной было две «дымовухи», но с ними Виктор быстро разобрался. Понял, что с боку надо заходить и в самое очко тыкать интегратором, причем, прицельно так, в самое отверстие. Тогда они не взрывались, а в воздух прыгали, как кузнечики и там в пыль рассыпались.
– Свободна тропа! Радуйся, Цезарь. – Доложил он Страусу и побежал к озерцу.
Там как раз Гуня булькнул, ровно посредине этого болотца. Где-то здесь должен был стоять его Страус, но нигде не стоял. Ушел что ли, или болото его засосало? Он прошел Гунину тропу и как раз на ней этот камешек нашел. И теперь он был в самой удобной точки для побега. Кого благодарить, неизвестно, то ли пропавшего без вести Гуню, то ли игига, что было бы политически не корректно, то ли судьбу-насмешницу. Почему-то ему казалось, что сегодня получится.
Они рванут, как спринтеры, и Страусы начнут выть сиренами, джунгли проснутся, а прохладный ветер свободы будет хлестать их опаленные щеки. И проснувшись из адского сна, они побегут, чтобы вернуться на Землю. Только бы профессор не подкачал, не свалился бы по дороге от напряжения. Он бегать давно отвык, прогуливается по тропе, спрятавшись за спиной Страуса.
Вспомнилась Виктору байка Бориса Натановича. Якобы он через свою рацию другие группы слышал, когда возле «качелей» проходил. Хотя, такое вряд ли может быть. «Качель» надо издали мочить, пока гравитацией не накрыло. Ну ладно, ну пускай. Предположим, перемкнуло его рацию, так же как и браслет. Услышал он, что две группы нашли «колодцы», дыры в пространстве. Без дна. То ли там что-то с пространством, то ли со временем, в этих дырах. И вроде бы двое в этот колодец сиганули, ахнулись и пропали. Нет их больше на планете.
Куда делись, кто знает? Может в будущее, где игиги все передохли, а может в прошлое, где их еще не налетело на Землю, как мух на свежую кучу. Столько загадок в этой планете было, и ни одной приличной. Вот и тянуло Бориса Натановича все их исследовать. Как бы старикан не заартачился. Впрочем, вопрос с побегом уже решен, а кто не хочет, так его и не насилуют. Оставайся штрейкбрехером и кланяйся в пояс игигам. Никто не запрещает.
Рация включилась и он всех одновременно услышал. По именам проверил. Макса последнего вызвал и спросил, как он себя чувствует. Нормально вроде, голос обычный, но черт их разберет, звездолетчиков, у них на дальних рейсах жаловаться не принято, так что привычка железная – лишний раз рта не раскрывать. Даже если что не так, не признается же, промолчит. Ладно, улетим с этой чертовой планеты, а там разберемся.
Стефан торчал уже на озере, браслетик свой поглаживал, да постукивал по нему. Время мол. Тут я с тобой согласен, Философ, время сейчас против нас. Но ждем всех. Вон и Мэри бежит, легко, как бабочка, на кочках прыгает. Молодчина. Он вспомнил вчерашнюю ночь и помрачнел. Может, показалось, нет между ними ничего, просто ей прислониться захотелось к кому-то надежному и сильному.
Вот он, Виктор, сильный и надежный, а годами не вышел, старше она на семь лет. Хотя, как говорил отец, чем ближе к смерти, тем меньше чувствуется разница. Через десять лет они почти как одногодки будут. Или нет? Подошла она, посмотрела так сосредоточенно, словно шансы его оценивала. И опять проглотил язык студент. Щеки, и так кирпичные, вспыхнули огнем. Он кивнул: все по плану, будьте готовы, и стал сосредоточенно всматриваться в лес, откуда еще двое должны были появиться. Профессор как всегда выкатился шумно и отфыркиваясь. Не было у него нужды ухать, фыркать, плеваться и гримасничать, словно его в куль с мукой опустили. Просто так ему привычнее, что ли, было, и ощущал себя старым и значительным. Мэри опять к нему побежала, чтобы под ручку довести.
Макса долго ждали, Виктор уже хотел ему магнит возле озера оставить, когда звездолетчик из кустов вывалился, и лицо у него опять серое было. И шумел он как пьяный лось, чуть ли не громче профессора, только что не плевался. Махнул издали, и припустил рысцой, хотя и видно было, что из последних сил. Долго его ждать будем в точке Б, – подумал Виктор и достал магнит. Страусы уже на подходе были.
– Давай уже, размагничивай, пока у меня решимости не убавилось, – промычал Макс, подходя к группе. Постарел он резко, словно десять лет вперед прожил. Может, подобрал что с тропы, например черное яйцо, – невзначай подумал Виктор и отвернулся, понимая, что помочь нечем, да и не просит немец помощи. Детина такой здоровенный, помощи никогда не просил, не принимал и принимать не будет.
– Погнали!
Он размагнитил все браслетики, и они их аккуратно у озера сложили, чтобы Страусы пока не волновались, и побежали. Кто как мог. Направление одно, но тропы к нему разные идут. Кто отстанет, может по другой тропе пройти, по Гунькиной. Она короче намного, хотя Виктору не понравилась. Затаилась тропа, неприветливая такая, на первый взгляд лысая, как затылок у профессора, а что-то из нее дышит в спину и шепчется и вошкается. В общем, Виктор на профессорскую тропу свернул, длиннее, да безопаснее, там все-таки впереди Страус прошел, весь огонь на себя принял. Остальные по Гунькиной дорожке засеменили. Только Макс отстал. Согнулся пополам, воздуха глотнул, словно подкошенный.
Виктор решил, что он сейчас упадет и придется к нему вернуться и побег весь насмарку, и пайка лишат, да не бросать же его. Нет, разогнулся, воздуха набрал и опять засеменил, догоняя профессора. Ничего, дойдут, курочки, ведь не ради игигов стараются, а свое назад возвращают, свободу драгоценную. Хотя на Земле может и нет уже свободы никакой. Об этом не хотелось думать и он побежал по тропе, четко, ровным шагом, сберегая дыхание. И хорошо так было, когда браслет не пикал и рация молчала. Только надо до заката успеть в туннель нырнуть, потому как твари выйдут из джунглей и клыки у них будут как сверла, а глаза как блюдца.
Глава 6
Вот сучье вымя, стервячьи яйца! Ни зги в этом проклятом туннеле не видно. Только дыхание Мэри слышно впереди где-то, да фонарик пана Варшавски мигает и тухнет. Ровно на пол локтя он светит, а дальше туннель свет поглощает, словно младенец молоко высасывает. Нет света и направления нет, планшет выключился. Не надо было в этот чертов туннель соваться. Прошли бы они по чужой тропе, она туда же ведет. Хищников он меньше боялся, чем чертовой неизвестности. То тени мечутся, то вдруг всхлипывать начинает пустота сзади, где уже трое протопало. Да так пищит, словно ребенок плачет. Огоньку бы сейчас, проклятье, и глотку продрать чем-то позабористей, чем остатки воды в игигском термосе.
– Эй, там, впереди, не спешите, кони. Не нравится мне этот туннель.
– Да, мне тоже, – просто отозвался Стефан, без всяких своих обычных колкостей и философских притч, которые обычно из него сыпались как горох из дырявого мешка, – давай догоняй, вместе пойдем.
– А смысл?
Мэри молчала, шла ровно, только дышала через рот. Говорил ей, нельзя так дышать. А если тут газы природные, Черной подпущенные? Волновался он за Машеньку… Вместе идти, – нет резона. Ну, собьются они кучей и выплюнет туннель огненный шарик, как час назад, когда он Макса ждал, и завалит всех, так и останутся косточки в самой жопе планеты.
Сыро здесь было, как в канализации. Может туннель и был канализацией для этих гигантов, которые здесь лабиринтов настроили. Липкая дрянь комбинезон испортила, и теперь стало в нем мало пользы, а защитное поле процентов на тридцать работало. Ну, помирать, так помирать. Все же не от непосильного труда на благо игигов, а при попытке к бегству, что, конечно, почетнее намного. Впрочем, на Земле ведь не узнают. Напишут, пропали в лесах Черной и все.
Он ощупал стенку. Слизи вроде меньше стало и запах почище.
– Ребята, никак выход скоро.
– Хорошо, – отозвалась Мэри, – а то уже комок к горлу подкатывает, словно метаном дышу.
Где-то сзади громко вздохнул профессор, услышал, значит. Его фонарик так хаотично по стенам прыгал, что Виктору показалось, будто это сам профессор по стенам бегает, а не по полу ходит. Впрочем, кто их знает, этих нерусских физиков. Он вот подкрутит что-нибудь в комбинезоне игигском, и тот, того гляди, еще и летать будет. И тут туннель зашипел – газы выпустил. Темнота стала изумрудно зеленой, тени метнулись на потолок.
– Ложись! – Бешено заревел Виктор и сам плюхнулся в зловонную жижу, понимая, что лицо сейчас все в дерьме будет.
Повалились, лежат, молодцы. Только очень далеко что-то шлепает и кряхтит. Он надеялся, что это Макс бредёт, а не тварь какая с тропы зашла. Впрочем, следов зверья здесь не было. Видно хищники на Черной поумней пришельцев были и в такие злачные места рыла свои не совали.
Сколько они лежали, неизвестно. Виктор вроде как отключился, провалился от безмолвия в черный сон, в пропасть бездонную падал. Сначала подумал, что это «колодец», о котором профессор языком чесал, а потом вспомнил, что лежит в туннеле, и закряхтел, глаза разлепил. Свистнул, услышал вдали шаги и легкий свист в ответ. Значит, пошли уже вперед, без его команды. Ну, тогда он отвечать ни за кого не берется. Пусть на них этот свет зеленый выльется… Не то, подумал, что-то не то несу.
Мысли стали путаться, потому что защитное поле почти на нуле, еще чуть-чуть и агрессивная среда прорвется и осядет ядом на коже. Тогда уже ничего не нужно будет, ни базу игигов штурмовать, ни звездолеты искать…
Он поднажал и догнал их возле двери. Круглой и задраенной. Стоят, топчутся, тоже мне, воины света, черт возьми.
– Что там?
– Люк тут кажется закрытый.
Мэри фонарем посветила. В паутину влезла, чертыхнулась, и стукнула в отчаянии по железной двери. Философ осмотрел препятствие, насколько его севший фонарь позволял и молча сел, нос расчесывая. Аллергия у него была на сырость и черные туннели.
– Все, пришли, студент. Распаковывай чемодан, здесь жить будем.
– Да ты не хорони нас раньше времени, на тропе и хуже бывало. Дай мне лучше глотнуть.
– Не осталось ничего, сухо.
Минут десять они посидели в тягостном молчании, потом профессор подтянулся и Мэри его опять встречать побежала. Аж разозлился Виктор, что она с ним все нянчится, как с дитём малым, честное слово. Ему так и слова доброго не скажет, а старикашку чуть ли не на своем горбу тащить готова. Впрочем, не его это дело. Он понял, что пары и газы туннеля потихоньку мозг отравляют, скоро он весь желчный сделается, как Стефан Варшавски.
– Как вы, Борис Натанович?
– Да живой еще, сынок, ты обо мне, о старике не волнуйся. Еще повоюем. – Вздохнул, наверно китайскую компанию старик вспомнил, засела та война у него в сердце стальной иглой и колола не вовремя, всегда не вовремя. – А чего сидим? Дошли что ли?
– Дошли, батя, дошли до ручки. – Виктор глаза почесал и попробовал открыть, но ничего не изменилось, все также темно было, как у Страуса в брюхе, и только едва отсвечивала дверь проклятая. – Вы не волнуйтесь, присаживайтесь, где посуше, я вам анекдот расскажу, хотите? Русский, про тундру и две палки…
Профессор проворчал что-то на своем, неразборчивом, и Виктор замолк, анекдотом не стал травить уши интеллигенции. Глаза опять прикрыл и подумал, хорошо бы сейчас ноги протянуть, сапоги эти тяжеленные, как все грехи мира, снять и вздремнуть часок-другой. Только потом можно и не проснуться. Травит его туннель помаленьку, чтобы в себе похоронить, как и всех, впрочем, тоже. Опять навалилось отчаяние и хотелось бить бесполезным лазером по двери железной, хотелось ругаться на кого-то, требовать и просить у судьбы.
«Обратно не пойду, – принял он решение. – Не смогу, не доползу, да и поле сейчас совсем сдуется, если еще не сдулось. Шары эти огненные, газы дрянные и вонь, тьма и галлюцинации… Нет, лучше тут останусь. Прощай, Земля, девочки, простите, не вернется ваш мишка плюшевый. Тетку только жалко, старенькая она стала, сентиментальная, реветь будет и носом хлюпать, да причитать, какой умненький мальчик был, сгноили его игиги проклятые».
Он проснулся от того, что немецкую речь где-то рядом услышал. Ах, хох дойч, как ты прекрасен после сна о собственных похоронах!
– Макс?
– Спишь что ли? Вообще обнаглел! Вставай, двигай жопой, взрывные работы будем проводить.
– Динамит?
– Два заряда.
– Ай, молодца, я прям во всех немцев теперь буду влюбленный…
И все стали просыпаться, видения мрачные свои отпугивать и отползать по липкой жиже, чтобы Макс взорвал. Как же он по тропе шел, что динамиты сохранил? Стойкий все-таки солдатик, этот Макс.
Виктор отполз на безопасное расстояние, уткнулся носом во что-то мягкое, хотел выругаться, думал это пятая точки Философа, но по частому дыханию понял, что это Мэри и еще сильнее прижался. Пока Макс возился с динамитом, он его фамилию пытался вспомнить, что-то вроде Шредер, или Шайдер или… Нет, заклинило его основательно. Вот, друг всю команду спасает, а Виктор даже фамилию забыл, как так можно? Стыдно тебе должно быть, математик хренов.
И чтобы успокоиться, он стал аксиомы вспоминать, все подряд, что запомнились с первого курса, и вскоре снова улетел куда-то по потоку с цифрами и выплыл только, когда динамит жахнул. Стены туннеля встряхнулись и опять зеленый дым пополз, только никто уже не обращал на него внимания, все бросились к выходу и выпали на черный песок. Темное, ночное небо обласкало их взглядом двух красных лун, свежий ветерок высушил слезы радости…
***
Лежал он и надышаться не мог скупым воздухом Черной. И на звезды смотрел, ни одного созвездия нет родного, все чужие, не знакомые. Свесились, как глаза хищника и моргают тупо, без сочувствия. Вспомнилось ему другое ночное небо над персиковым садом. Часами мог смотреть. Батя еще пальцем водил, Кассиопею показывал и Водолея, и еще что-то там, чего Виктор не мог запомнить. Просто хорошо было, ветерок легкий, майский, волосы ласкает. Персики цветут, хотя и плодов от них почти не было. Лепестки на лицо падают, папа щебечет, птичка так легко поет «фьюти фьють».
Отец про созвездия наговорится, потом замолчит, маму вспомнит. Она ведь сад этот посадила, весь целиком. Мама… Только вернусь на Землю, сразу в сад пойду, лежать там буду всю ночь напролет и соловьиные трели слушать, – подумал, и сердце предательски сжалось. После всех этих туннелей дай бог живым вернуться и не мутировать в дерево.
– Что, студент, сердце в пятки ушло? – Философ поднялся, отдышался.
Вещи уже от корок грязи очищает. Прорвались, значит. Вот и свобода. Осталось мелочь – игигский звездолет найти и на Землю улететь.
– Я смерти не боюсь!
– Да не петушись, всем хреново было.
– Это точно. Макс, ты как?
– Пойдет, до звездолета дойду.
Вот и хорошо, вот и замечательно. Все живы и никто не пострадал. Он заметил за собой странность: вдруг пришла в голову мысль обо всех заботиться. Никогда ни о ком не заботился, а тут, как наседка, цыплят пересчитывает. Почему? Может, слабые они, поэтому? Да нет же, Мэри выносливая и сильная, Философа желчь поддерживает, профессор, тот вообще, Кащеюшка бессмертный, чья смерть в яйце спрятана, а яйцо в лаборатории в институте в сейфе с колбами на Земле где-нибудь…
Макс вроде держится, хотя видно, что надломился немец, словно потерял пару нужных винтиков. Ну, на Земле будем, пройдет. Так чего ему о них беспокоиться? Каждый сам за себя и только бог за всех…
– А ты на Земле что будешь делать? – Мэри то ли его спросила, то ли Стефана. Она тоже села и из волос грязь пыталась вычесать. Виктор пристально посмотрел на нее и ответил, потому как пан Варшавски в своем рюкзаке копался, запаски для полей доставал, и молчал как рыба.
– Деньги буду копить.
– У тебя ж вроде есть.
– Мало. Мне надо своего робота вытащить из окраин космоса и в лучшее место перепрятать, пока третью поправку не уберут.
Он принял батарейку от Философа, воткнул в нагрудный карман и услышал, как ослабшее было поле загудело, завибрировало, по всему телу пошло приятное покалывание. Вот теперь можно жить. Полный заряд… Такого у него даже в начале тропы никогда не было, потому что батарейка садилась во время их ночных бдений. Идти тут не далеко, без еды обойдутся, главное, чтобы Страусы на след не напали. У них тепловизоры на пару миль пробивают, но туннель вроде как не должен ничего пропускать. Не нашли же их до сих пор.
– А как это было? – вдруг спросила Мэри, пристраивая себе батарейку. Видок у нее был еще тот, вся в комьях земли, рыжие волосы всклокочены и даже ее расческа не помогла. Чисто ведьма, только метлу еще дать. А фигурка у этой ведьмочки…
– Что было? – Встрепенулся Виктор и посмотрел на Философа, но тот только плечами пожал.
– Бунт машин.
– Да не было никакого бунта, это все игиги, мать их. Иду я по улице, не помню куда, по центру. И вдруг слышу: кричит женщина, пронзительно так, как будто в пропасть падет. И вдруг из окна общаги, что на углу Красной, телевизор выпал, еще какое-то барахло и следом летит кибер, уборщик. Ну из этих, что с синей кисточкой на макушке. Хорошая модель, между прочим. И только я собирался подойти и помочь, уж не знаю кому, то ли роботу, то ли хозяйке, как визги эти и ругань со всех сторон понеслись. И тут смотрю, робот поднялся и попятился от меня в сторону, потом побежал, и так, как человек почти, все к забору жмется. Думаю, что-то не ладно с нашими роботами. Бегу следом. А их по дороге все больше и больше и все разные. Я столько киберов отродясь вместе не видел. И прут и прут, на площадь стекаются.
И брехня это все, что они на людей нападали. Если б нападали, меня бы тут не было. Все вывалили, и швейцары, и медсестры, и эти железяки тяжелые, что в боях участвуют. Даже робот-полицейский свой пост бросил и колесики свои натружено крутит, катится, значит к центру. И когда они там собрались, все застыли как по команде. Я им говорю: «Отбой команды», не реагируют. Стоят, как вкопанные. А в городе уже паника пошла, ну и кто-то игигов вызвал и они открыли огонь по киберам. Ничего не произошло ведь из ряда вон и не пострадал ни один человек.
– Нам говорили, что в России двадцать смертей было… – отозвался Макс. Голос его прозвучал глуховато, но вполне бодро.
– Не было ничего такого. Нам тоже говорили, что в Германии погибло сто баварцев на заводе по производству роботов. Врали игиги. Им просто наших киберов всех надо было в кипящий котел сбросить. Так что я своего Тритончика вовремя спас. Я когда понял, что тут такое дело, я его сразу на Ласточку упаковал и без разрешения в гиперокно рванул, потом штраф заплатил космопорту.
– А зачем они вместе собирались? – опять спросила Мэри. Ее как раз на Земле не было, когда отечественную робототехнику под корень вырезали.
– Да кто ж их знает…
– Я слышал, роботы хотели покинуть Землю, – вставил Стефан, и получилось у него это как всегда вовремя, весомо и значительно, – они осознали себя как личности и хотели с Земли улететь.
– Не знаю, – буркнул Виктор, – мой робот никуда бежать не хотел. Пора уже идти, хватит болтать.
– Идем, конечно, ты у нас командир. – Опять он его взялся подкалывать. Если не нравится, мог бы сам планы придумывать и побег готовить. – Где же база, что-то я ее не вижу.
И это была тревожная правда. На карте база была где-то недалеко. Обычно она возвышалась высокой мачтой, которую было видно через самый густой лес. Ерунда, просто дальше пройдем и увидим. Может быть, эта база без антенны, бывает же такое. Первая база, куда они прилетели, была вообще под землей. Это не исключало ангара и заправленного энергоном звездолета. Пусть самого маленького, пусть со старинными фотонными двигателями, он, Виктор, готов на любой. Он запомнил, где гиперокно, так что задача до него долететь, прыгнуть и потом возле Земли-матушки вынырнуть.
А если там игиги, так он их всех раздавит голыми руками, если Страусов рядом нет. Даже если там куча Страусов, – плевать, еще что-нибудь придумает. Он обернулся, потому что услышал, как Мэри и Философ хихикают и как профессор покашливает. Опять вслух думал, вот, черт побери…
– Чего? – злобно бросил он в сторону Варшавски.
– Да ничего, нас просто твои мысли радуют.
– Что не так?
– Да все так, иди, иди. Еще немного и проснутся в тебе замечательные лидерские качества, станешь ты Виктор Великий, повелитель и лидер…
– А сейчас я не великий?
– Сейчас ты как воск, из тебя что угодно можно слепить.
– Ну-ну…
Он перестал слушать пустую болтовню Философа. Ему там конечно виднее с высоты своих тридцати лет, но сейчас нет времени демагогию разводить. Надо до базы врага добраться и покинуть проклятую планету, которая к чужим такая не добрая.
Они прошли три мили и вышли на просеку, которая завершалась обрывом. Это был не овраг и даже не горы, а очень глубокий раскол Черной, и дна там вообще не было видно. На другой стороне располагалась база игигов, торчала мачта и все на ней было как положено. Тускло светился ангар, сновали роботы-строители, стоял один Страус, видимо на ремонте. Идеальная база, с пятью звездолетами, и резервуары красные стоят, энергона значит полно.
Он уже такие базы видел. Взять их приступом, раз плюнуть, только поле отключить. Поле мощное, так не пройдешь, но от сильного жара оно к поверхности сворачивается, можно метнуться тенью и чем-нибудь тяжелым по переключателю, чтобы вырубить поле. Там возможно ни одного игига нет, только роботы.
Вся беда была в том, что базу от них отделяла пропасть.
– Кто-нибудь летать умеет? – спросил Макс и устало опустился на землю. – Не доберемся мы до нее.
Вот оно – пятно, подленькое такое, на карте глухим черным сияло. А Виктор удивился, почему так гладко все прошло и почему база близко к тропе расположена, вроде это не в правилах у игигов. Теперь понятно все, зря по туннелю ползли, в жидком дерьме пачкались. Обратно теперь ползти что ли? Ну уж нет!
– Что делать будем? – спросила Мэри и никто не ответил.
Ответ был очевиден. Ждать Страусов и садиться на диету. Черное отчаяние опять схватило Виктора за горло. Дышать стало тяжело, сердце бешено застучало в висках. Он бессильно сжимал кулаки. Вот тебе и лидер! Говно он, коровья лепешка, а не лидер. Протащил ребят через ад, чтобы видом красивым полюбоваться. Лицо горело, хотелось бить, кромсать, душить или помереть сразу, чтобы позора меньше было.
«Ненавижу вас! – крикнул он игигам и услышал, как смеется чужой лес в ответ. – Убью всех, гадов!». И снова шелест, Черная смеялась над его отчаяньем, зубы скалила над неудачником. Привел всех к пропасти, эх, как символично…