Ничтожно маленькая Аэйровия

Я многозначительно смотрю на дохляка, вздыхаю, затем устало спрашиваю:

– Эйрефор, а ты давно в замке? Просто, когда я здесь был, то мне не доводилось с тобой сталкиваться. А если бы и повстречал, то непременно бы запомнил на всю жизнь.

– Неужто я таков? – хихикает ехидно криккенер. – Задорно, хоть под Феликса крылом обитал тут я десятка три-с, запамятовал чуток, но молвлю так. Нетушки, не успели узреть друг друга. Замок боляхный, криккенеров немерено, бишь тоби немудренно: не знал до сей поры тебя я. Слыхал, однако, с девахой сбежал ты. Ее, возможно, знал я. Но упомнить мне не в силах.

– Понятно, – пожимаю плечами. – Может, оно и к лучшему, что я про твое существование раньше не знал. И все же твоя манера говорения… отличается. Кем ты был при жизни? И, конечно же, мне интересно узнать, как так получилось, что ты стал криккенером. Жизнерадостные люди не будут убивать себя, ровно, как и убийцы. Неужели контракт?

– Если бы, – правдоподобно хмыкает Эйрефор. – Нетушки, контракт тут не при делах. Да, и не слыхивал о них я. Касаемо того, изрекать изволю как я, молвю тебе одно: мыслишь ты почему, назван был Переигравшим я Эйри Фороттой? Переиграл я шибко слишком. Нет, я могу разговаривать и так, – криккенер перестает говорить живо, интересно, показывая что-то жестами и мимикой. Сейчас Эйрефор ничем не отличается от других мертвяков. – Когда был живым, то на сцене я играл одного забавного мужика-путешественника, который нахватался, странствуя, всяких новых словечек и нелепо их вставлял в свою речь, при этом смешно выворачивая фразы. Это был единственный раз в жизни, когда я играл главную роль. Какие слова всплывают в памяти, такие и говорю. Ну, не задорно, не задорно!

Криккенер опять похоже изображает раздражение и хлопает себя по коленке, сделав недовольное лицо:

– Молвить так не задорно мне. Вестимо актер я. Звать Вержевский Михаил. Таимничать нет нужды мне, не шибко известен был. Актеришка второго… – Эйрефор задумывается. – Кривда это, на плане третьем мелькал я. Не задорно было, не задорно ничуть! Желал: вот буду скакать на сцене Большого театра имени Иришанова, народ уважать начнет… Но года в захолустье глубоком два провел я. Не сдох пока, – и криккенер мечтательно куда-то смотрит. А затем словно приходит в себя:

– А крайне случай-то смешон, бишь тоби глуп он.

Хихикает Эйрефор. Причем очень реалистично… аж бросает в дрожь: я привык слышать наигранность, а вот встретить мертвяка-актера… честно говоря, пока такие еще не попадались. А тот продолжал:.

Но слухай ты сюды. Значит, решил я пойти к своему одному другану, – Эйрефор изображает, как идет. – Шагаю, шагаю, насвистываю, значит, – насвистывает. – День прекрасный, птички поют, – и вбирает ноздрями воздух, а затем лицо мертвяка принимает такое счастливое выражение, что не остается сомнений, что ему и впрямь хорошо. – И вот я пришел, – останавливается и стучит в незримую дверь. – «Кто там?» «Это я, Миша», – эти две фразы Эйрефор говорит двумя разными голосами и с разной интонацией, создается впечатление, что говорят два разных человека. – «Заходи». И, значит, сидим мы такие, – полуприсаживается, – сидим мы, значит, пьем чай, – и делает вид, что мешает ложкой в кружке, затем подносит невидимый бокал ко рту и «пьет», – болтаем мы. Обо всем на свете, – криккенер размахивает руками, словно убеждая незримого собеседника в чем-то, а лицо напряжено. – И вот мы заспорили! – лицо еще грознее становится, мертвяк яростнее размахивает руками. – О, поведаю я и тебе о причине вздора. Влюблены в одну красну красавицу были мы, – и делает мечтательное лицо, затем вздыхает. Потом Эйрефор снова хмурится. – Мы оба! И доказывали друг другу, сильнее чья любовь! «Да, я ради нее хоть на край света!» «Да, я ради нее изгоем стану!» «Да, я ради нее горы сверну!» «Да я…да…я» И края с концом не видать было уж, – актер вздыхает. – Друг мой больше нашел доводов, слов же не осталось вовсе у меня. И тогда я, – делает вид, что его осенило, – промолвил: «Зато я готов умереть ради любви и сейчас же это докажу!» – говорит так горячо, что не остается сомнений, что Эйрефор так и сделает.

И я не понимаю, как этому криккенеру удается сделать так, чтобы он весь раскраснелся от мнимого волнения. Создается впечатление, что у бедного влюбленного юноши сейчас сердце выскочит.

– Мой друг не успел ничего предпринять! Как я, – и начинает бегать по помещению, – сорвал с дивана одеяло из лоскутов, – подбегает к невидимому дивану, сорвав незримое одеяло, – взял стул, – «берет» стул, – встал на него и привязал канделябру, низко висящему, крепко-крепко одеяло, – и делает попутно то, о чем говорит. Получается, настолько убедительно, что мне невольно становится страшно за этого юношу: как бы он не наделал глупостей. – А потом я наматываю на шею одеяло, – повторяет сказанное, – и отстраняю стул! – Эйрефор подпрыгивает, делая вид, что лишился опоры, а затем издает неприятный звук: «Кры!», напоминающий хруст. Затем криккенер поникает, его стеклянные глаза удивленно расширились, а на его лице можно прочитать: «Что только что произошло?», руки безвольно свисают, и Эйрефор шагает медленно то в одну сторону, то в другую, показывая этим, что словно покачивается на невидимой веревке. Зрелище реалистичное, а вместе с тем и жуткое. Невольно вздрагиваю.

Затем актер перестает что-либо изображать и заливается хохотом:

– Узреть бы себя надобно было мне! Это так, думается мне, задорно было, задорно! Бишь тоби уповал на то, дескать вида для повишу, а дружочек мой снимет меня – и победа моя. Но иначе приключилось: выя моя сломалась прежде, чем понял я, случилось что. Бишь тоби глупая очень смерть и задорная. И папаня мой с маманей, провожая сыночка своего ненаглядного в последнюю в дорогу, изволил сказать так: «Придурок». – криккенер затем кланяется, – за внимание благодарствую, – и хлопает сам себе в ладоши.

Дальше Эйрефор усаживается на второй трон и продолжает выразительно рассказывать, сменив тему:

– Криккенеры все, вопроси у кого, сетуют на существование на свое. Все! А мне задорно вот! – смеется. – Бишь тоби жалеть мне нет нужды, что нелепо жизнь оборвал свою. Живой я был, таланта заметить никто изволить не желал. Молил Зиждителя я дать возможность мне дар свой раскрыть, – а затем криккенер кричит на весь зал. – И Он дал возможность эту мне! Насколько благодарен я Ему, описать не могу! В сером своем существовании лучшего не было у меня. Задорно, ведь задорно! – продолжает криккенер более спокойным тоном. – Наслаждение… оно вот, – и рукой показывает на зал. – Вот радостно мне что.

Время свободное отдаю искусству. Перевоплощаться умею я, по поверхности затем гуляю. Задорно, задорно, однако, вышвыривают подобно собаке тебя, скумекав: «Вот пьянь нажралась». Но задорнее другое, идет когда «маленькая сгорбленная старушечка» с «сумочками тяжелеными», дескать добры молодцы помогите. Али заявится «капитан матерый» на верфь и разуму-уму учить салаг давай, как надо! Кем не был только я! И не упомнить-то всего. Бишь тоби мне задорно, весело и хорошо. Да! Черепа в муку молоть таланта нет у меня, но язык подвернут будь здоров. Не скромен я, правду глаголю. Ежели Феликс умертвял даэйгоров, то подговаривать же остается мне их. Способами всевозможными: где словом, где делом, где монетой звонкой, а где и обманом. Посему ребятки короносцем назвали меня своим. Речист, артистичен и задорен, – Эйрефор останавливается, а потом реалистично бьет себя по лбу. – Вулкана слов извержение низинское произошло! По делу, собственно, сюда явился я изволил какому? Письмецо опять тебе, – улыбается, – Бишь тоби не скучай. Не задорно а то, – встает, быстро соскакивает со ступеней и исчезает в темноте.

Меня вот что поражает в этом мертвеце. Хоть он и обладает настолько заурядной внешностью, что, случайно его встретив в толпе, не обратишь даже внимания, но, несмотря на это, его манеру говорения очень и очень сложно забыть. Я, конечно, не знаком со сценой, но, по-моему, Эйрефор мог бы стать знаменитым актером, не оборви он сам себе так глупо жизнь. Несмотря на свою «серую» внешность, Эйрефор – довольно-таки яркая личность. Пусть немного и…чокнутая. Не думаю, что я обрадовался бы, став криккенером. Мне бы было все равно. Хотя, с другой стороны, люди (или даже криккенеры) искусства чем-то отличаются от остальных и видят мир под своим углом зрения.

Все же лучше, когда кто-то из криккенеров хоть изображает жизнь. Это-то мне и нравилось в Феликсе. Может, удастся и с Эйрефором найти общий язык… Нет уж. Ненавижу я мертвяков, а этот еще к тому же мне Ши Дзинь не вернул.

Честно говоря, у меня нет настроения читать письмо. Поэтому прячу его в карман.

Сижу на троне. Не знаю, что делать. Это уже не грустно даже, а смешно. Столько раз пытаться сбежать… И ни одна попытка не увенчалась успехом! Неужели придется все же вступить в свою новую должность?

Меня бросает в дрожь от последней мысли.

Да не за какие богатства Кристалье и Астрала. Начать нужно с того, что меня бесит окружающая обстановка: эти темные стены, этот черный пол, эти «цветочки»… с приходом к власти Эйрефора эти дохляки тут ничего не изменили. Неужели им все это по нраву?

Все раздражает и бесит…

– Так поменяйте.

– Что? – чуть ли не подскакиваю. Голос раздается снизу. У ступеней. Опускаю взгляд и вижу женскую фигуру, облаченную в черный балахон и золотую маску с прорезями для глаз.

– Я вслух что-то сказал? – остываю.

– Да, – спокойно отвечает мертвячка.

Лишь зло цокаю. А криккенерка продолжает:

– Я тут недавно. Но все говорят, что вы наш новый предводитель. А воля предводителя – для меня закон. Если вам что-то не нравится…

– Все. – отвечаю холодно. – И эта мебель уродская, и эта вечная темнота, и эти идиотские змееподобные цветы на потолке, стенах, слава Всетворцу хоть не на полу! Этот гнетущий черный, эти закупоренные окна…

– Вы ведь нами руководите, – перебивает мертвячка своим безразличным голосом. – Что вам мешает приказать, – она подходит к «цветочку» и просто-напросто срывает его, – изменить интерьер замка?

Я останавливаю свой взгляд на криккенерке, а затем задумываюсь. А почему бы и нет? Она права, у меня есть власть, можно ей и воспользоваться. Вот, Эйрефор, подлец, специально ничего не менял, надеялся, что за дело возьмусь я! Ну, что же. Идея мне нравится. Пока все равно не придумал очередной неудачный план побега… Можно все тут и поменять. Дабы на психику не давило. Авось что-то и удачное в голову придет.

– Подождите, – и эта мертвячка куда-то убегает прочь. Из-за этой вездесущей темноты вообще ничего невозможно увидеть.

Продолжаю сидеть и думать. И через какое-то время появляется целая бригада криккенеров. Мертвецов двадцать. Или даже больше.

– Это пока все, кого я смогла найти. Прибегут и остальные. Вы просто скажите, что нам надо нужно сделать, – говорит та криккенерка.

– Ну, – я откашливаюсь и скучающим голосом говорю, – для начала. Нужно снять все эти «цветы». И добавить немного света. Канделябры, подсвечники, или даже применить магию. И еще насчет окон. Кто-то из вас хорошо знает магию искажения пространства? – я спускаюсь вниз. Ко мне подходит мужчина, лет пятидесяти, накачанный, в тунике с разорванными рукавами, а рожа такая перекошенная, что на нее даже неприятно смотреть, лицо покрыто многочисленными шрамами, царапинами и синяками. Оружия немерено: различные кинжалы, кастеты, молот за спиной, на кожаном поясном ремне болтаются два меча. Такой криккенер, явно, не стал бы себя вешать…

– Предположим, что это я, – отвечает он грубо-равнодушным голосом. – Что вы хотите?

Я пытаюсь найти подходящее окно. Низины погребите, не слишком удобно рыскать в темноте. Через минуту надо мной появляется яркий красно-синий пучок света.

– Спасибо, – холодно благодарю мертвеца. Как оказывается, я не в том месте искал и чуть бы не налетел на опорную колонну. Найдя заколоченное оконце, я спрашиваю:

– Можешь ты сделать тут вот такую иллюзию, – призадумываюсь, – чтобы создавалось впечатление того, что замок стоит… посреди леса?

– Конечно. Без проблем. Это двадцатый этаж, значит, надо немного подумать, – затем мертвец чешет в затылке и начинает вертеть руками. Против воли хмыкаю. Никогда бы, честно говоря, не подумал бы, что такой бугай, нет, бугающе знал магию.

Наконец, вместо заколоченного окна я вижу, пусть и не совсем реалистичную, но картину. Словно замок стоит на обрыве, а внизу синее море. Больше похоже на огромную иллюстрацию, вырванную из книги и приколоченную на стену.

– Неплохо. А в движении сможешь сделать?

– Это что-то вроде эскиза. Просто, первое, что пришло на ум. Это всегда было моей мечтой, быть магом и воином одновременно, – почему-то говорит этот здоровяк. – Пока мне не воткнули нож в спину. Мне. Джеку Кровопускателю. Это было предательство, – криккенер затыкает себя и спрашивает. – Как получилось?

– Хорошо, – смотрю на иллюзию. – Мне так больше нравится. Только ты потом сможешь изобразить лес? Красивый зеленый лес. Где очень много сосен. Просто… такой растет рядом с Вяземой.

– Конечно. Вязема на Севере?

– Да.

– Предводитель. Я всегда вами восхищался, – неожиданно заявляет этот «кровопускатель», – вы хоть наших и многих зарезали, но вы были достойным противником. И хорошо, что вы теперь на нашей стороне.

Пожимаю плечами. Не хочу огорчать этого мертвяка, но я по-прежнему ни на чьей стороне. Мне и те противны и те.

Затем говорю:

– Еще бы мне хотелось, чтобы мне принесли зеркало и посветили.

Моя просьба была тут же выполнена, и я внимательно стал вглядываться в себя. К двум разноцветным глаза я привык, но меня поразили ни с того ни с чего выросшие волосы, которые стали даже мешать моему обзору. Самое интересное, что корни у них уже не были белыми, а это означало только одно…

– Позовите сюда цирюльника и отрежьте эти идиотские волосы вместе с этими бровями. Кроме этого, я еще хочу, чтобы в замке…

И принялся раздавать указания. Я тут все начинаю менять не потому, что мне вдруг неожиданно понравилось быть предводителем.

Мне просто надоела здешняя обстановка.