Чарующая бесполезность

Но Рафику до этого уже не было никакого дела. Он перестал нормально питаться, стал много курить, спал с телефоном у уха, чтобы не пропустить звонок. В конце концов сам позвонил любимой женщине и поставил ультиматум – или приезжай по-хорошему, или лично приеду и заберу тебя. Она ничего не ответила, а на другой день прислала СМС с номером рейса, которым прилетает в Санкт-Петербург. И вот сегодня Рафик мотался по городу и говорил сам себе, что всё потом, убийства, смерти, расследования, улики, всё потом. Сейчас главное создать хоть карточный домик, куда он приведёт любимую женщину, а потом они по маленькому кирпичику, камешку, песчинке выстроят, как у Владимира Высоцкого:

«Дом хрустальный на горе для неё,

Сам, как пёс бы так и рос в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!»

А Шапошников, вместо того чтобы поехать прямиком домой, забросил на плечо спортивную сумку и пешком направился в клуб «Атлетико». Его внутренняя борьба курящего с некурящим кипела нешуточными страстями. Постоянно хотелось что-то засунуть в рот. Он непременно что-то жевал, грыз семечки, катал во рту гладкие, фруктовые леденцы, надувал пузыри и щёлкал «Диролом» и «Орбитом». От этого Серёга почувствовал, что набирает вес. Он приказал себе как можно больше ходить пешком, меньше жрать и заниматься спортом. В раздевалке стоял гвалт. Группа мальчишек после тренировки переодевалась и с шумом, мелькая голыми пятками, спинами и задами, неслась в душ, поэтому Шапошников не сразу услышал звонок телефона. Он уже переоделся в спортивную форму и собирался подняться в тренажёрный зал, но этот звонок поменял все его планы. Это оказался знакомый криминалист, с которым Сергей давно приятельствовал и часто обменивался информацией. Товарищ сообщил, что произошло преступление, которое может заинтересовать коллегу. Хотя доктора скорой, которые приехали на вызов, констатировали смерть, он не совсем уверен в причине произошедшей трагедии.

– Что значит, не уверен? – разозлился Шапошников, ему не хотелось понапрасну менять свои планы.

– Точно не знаю. Может сердечный приступ, может убийство или отравление, это скажет патологоанатом после вскрытия.

– А меня, зачем выдёргиваешь? – раздражался всё больше полицейский.

– Дело в том, что ты интересовался всем, что связано с карточными играми, картами и соответствующими преступлениями. Когда приехала полиция, хозяин дома, в котором умерла эта женщина, дико разволновался и выпалил, что убить хотели именно его, а женщина умерла случайно. Он рассказал, что за день до этой трагедии получил предупреждение, мол кто-то позвонил в двери, а когда он открыл, то на крыльце обнаружил игральную карту – валет пики. От волнения мужчина начал задыхаться и завалился на пол. Домочадцы вызвали вторую карету скорой помощи, которая увезла его с сердечным приступом. Следователь его толком и допросить не успел.

– Спасибо, что позвонил. Говори адрес.

Шапошников интуитивно почувствовал, что это не случайное совпадение. Он быстро переоделся и бегом вернулся к Управлению, где на стоянке оставил свою машину. Из бардачка он достал карту и прикинул маршрут. Если не попадёт в пробки, то доберётся минут за пятнадцать. Возле открытых, кованых ворот стоял полицейский и Сергей Николаевич, показав корочки, спокойно проехал по брусчатке к двухэтажному, окрашенному в светлую охру, двухэтажному дому. Парковка оказалась забитой автомобилями и Сергей не придумал ничего лучшего, чем заскочить передними колёсами на стриженый газон, чтобы дать возможность развернуться другим. Сейчас уже никого не удивишь архитектурными изысками в строительстве, но этот дом, построенный в классическом стиле, показался полицейскому уменьшенной копией здания биржи в Санкт-Петербурге. Хозяин принадлежал к тем, кто имел возможности и средства для того, чтобы поселиться за городом на свежем воздухе в отдельном особняке с садом и огородом. Владелец этого поместья огород с огурцами и картошкой не разводил, но по всей видимости, любил цветы, которых имелось в изобилии в керамических и глиняных горшках разных размеров, на клумбах и даже в декоративных тачках, от этого усадьба казалась очень нарядной. Внутри строгого стиля не наблюдалось. Шапошников не увидел холодных тонов, чётких пропорций, тяжёлых зеркал в золотом обрамлении, витиеватых, хрустальных люстр и лепнины. Обитатели дома предпочитали уют и комфорт, без фанфаронства и бахвальства избыточным достатком. В холле висел тяжёлый запах то ли валерьянки, то ли корвалола. Везде горел свет и негромко переговаривались криминалисты. Увидев Шапошникова, кто кивал, кто махал рукой. Все хорошо знали друг друга, потому что часто приходилось сталкиваться. Полицейский перекинулся парой фраз с одним из них и прошёл в столовую, где, как он понял и произошло убийство. Круглый стол, накрытый белой скатертью, заставленный едой и разными бутылками, оказался почти нетронутым, только в одном месте растеклось красным по белому жуткое пятно. Сергей прикинул в голове, что вот тут и сидела жертва. По всей видимости, только сели за стол, разлили бокалы и решили выпить за встречу и …

«Успели сделать хоть по глотку? – размышлял Шапошников. – Закусить точно не успели, потому что почти все тарелки пустые».

Возле окна стояли двое неуловимо похожих друг на друга мужчин и негромко переговаривались, неподалёку на стуле восседала крупная женщина в фартуке, она шумно всхлипывала и сморкалась прямо в кухонное полотенце. Остальных свидетелей драмы не наблюдалось, карета скорой помощи увезла и покойную. Сергея кто-то тронул за плечо. Это оказался его коллега – следователь прокуратуры Земсков Владимир Фёдорович, мужик лет пятидесяти, коренастый и абсолютно лысый. За любовь к бильярду и лысую голову, похожую на шар, за спиной товарищи называли полицейского Карамболь. В глаза ему об этом никто не говорил – побаивались, потому что характер Земсков имел крутой и вспыльчивый.

– Привет Серёга, – Владимир Фёдорович вытер потную лысину платком. – А ты что здесь?

Шапошников обернулся и протянул коллеге руку.

– Дежурный из управления позвонил, сообщил о странном преступлении. Вот решил посмотреть, – Сергей не стал говорить правды, чтобы не подставить эксперта, который ему звонил.

– Да ничего странного, – Земсков потянул Сергея к дверям. – Пойдём на воздух, покурим. Здесь дышать нечем. Сыну покойной стало плохо, пришлось накапать валокордин. Чуешь, как воняет.

Шапошников сглотнул слюну, лучше бы Карамболь ничего не говорил про покурим, но сжав душу в жёсткий кулак и запрещая даже думать о сигарете, вышел следом за коллегой.

– Короче, Серёга расскажу в двух словах, ещё не всех свидетелей допросил. Если захочешь, завтра протоколы допросов покажу. А пока вот что: хозяин особняка некий Гульбанкин Эдуард Аркадьевич человек не бедный, владелец крупного питерского молочного производства, ежегодно в последнее воскресенье июня собирает друзей на посиделки. В назначенное время прибыли гости – бывшая жена с любовником, её сын с невестой, компаньон с женой, ещё компаньон холостой и любовница владельца этого дворца. Готовила домработница, а в помощь пригласила официанта. Компания небольшая, приличная, мало пьющая. Перед началом застолья случился казус – приглашённый официант опрокинул на себя кипящее масло и обварил руку. Сердечная домработница достала аптечку, сунула раненому и, конечно приказала не соваться к гостям. На шум прибежали застольщики и узнав о произошедшем, решили сами накрыть яствами стол. Вот в этой неразберихе уже почти невозможно узнать, кто что приносил, кто и какую бутылку открывал, а ещё часть бутылок официант уже успел откупорить. Эксперты штопор забрали, посмотрим, чьи там отпечатки, но что-то мне подсказывает, что это тупик, – Карамболь с шумом выпустил дым. – Дальше вся счастливая компания рассаживается за столом и разливает выпивку, кто какую предпочитает. Оказывается красное вино уважает лишь хозяин застолья. Причём все присутствующие в курсе этого. И вдруг его бывшая супруга, которая до этого предпочитала лишь белое вино или шампанское, проявляет солидарность и протягивает свой бокал. Гульбанкин наливает ей и в это время слышит звонок сотового телефона. Он выходит в холл, чтобы переговорить, возвращается буквально через пару минут, а женщина мертва. Свидетели говорят, что выпили все дружно и неожиданно у покойницы из рук выпал бокал и тело её обмякло. Вызвали неотложку. Сразу не разобрались и решили, что у женщины случился сердечный приступ. Но когда приехала скорая и доктор предположил отравление, то в безумство впал сам Гульбанкин. Он заявил, что отравить хотели именно его. В итоге у мужика случился настоящий сердечный приступ, пришлось вызывать вторую машину, которая и увезла беднягу в больницу. И это кажется правдой, потому что присутствующие в голос подтверждают показания друг друга.

– Ты уже всех допросил?

– Почти. Уже все свободны под подписку о невыезде. Странность состоит в другом – куда девался официант.

– А что в этом удивительного? Он получил травму, оказался не в состоянии работать и покинул дом.

– Я думаю, что это не случайно, – Карамболь погладил лоснящуюся лысину. – Опытный официант приезжает обслужить застолье за хорошие деньги и получает травму, потом буквально за полчаса до трагедии он исчезает из дома, естественно не получив никакого гонорара. Откуда взялся такой неуклюжий официант?

– А по чьему приглашению он появился здесь?

– Домработница, – Земсков глянул в свой блокнот, – Евгения Степановна Сидоренко рассказала, что это она нашла его в ресторане «Северная Пальмира». Она всегда обращалась именно туда, если хозяин затевал вечеринку. Как правило, дня за два она звонила администратору ресторана, делала заказ на продукты – в этот раз ей понадобилась копчёная сёмга, заодно просила прислать кого-нибудь в помощь. Вот приехал этот и привёз заказ. Раньше домработница его никогда не видела, паспорт и медицинскую книжку не проверяла, потому, что доверяет администратору «Северной Пальмиры», так как давно его знает.

– А что с вином?

– Что с вином? – в унисон продолжил Земсков. – Сейчас почти невозможно узнать, кто из гостей забрал из кухни и поставил на стол эту бутылку. Это вино не из магазина, так утверждают присутствующие. Один дилер присылает Гульбанкину из Италии по несколько коробок в год. Евгения Степановна показала мне подвальчик, где хранятся разные деликатесы, в том числе и эти бутылки.

– А подвальчик этот запирается?

– Здесь есть кое-где замки, в том числе и в подвал, а так везде всё открыто, кроме входных дверей и окон. В этих хоромах Гульбанкин живёт один, он ничего ни от кого не прячет. У него часто появляется любовница, друзья, да домработница несколько раз в неделю. Только не замеченым проникнуть в подвал и подсыпать яд в бутылку достаточно сложно, если это не задумала домработница, только она беспрепятственно может туда попасть. Я думаю, кто-то принёс спиртное незаметно или это было сделано именно на кухне. В гостиной на столе стояло много разной выпивки, но бутылка с красным вином была только одна.

– Ты успел толком поговорить с самим хозяином?

– Какое там. Первыми приехали ребята на скорой помощи. Они нам и сообщили о случившемся. Мы появились буквально через двадцать минут, а тут уже грузят хозяина в реанимобиль.

– В случае смерти Гульбанкина кому всё достаётся? – чисто риторически спросил Шапошников.

– Послушай Серёга, не так быстро! Когда бы я тебе всё успел узнать? С завтрашнего дня буду приглашать, и допрашивать всех подозреваемых снова.

– И кто входит в это число?

– Ну что ты спрашиваешь? Сам прекрасно понимаешь, что все, находящиеся в доме персоны под подозрением, – Земсков задумался на секунду, потом глянул на Шапошникова. – Я не пойму, тебе-то это всё зачем?

– Да так, – отмахнулся Сергей Николаевич. – У меня появилось не так давно одно убийство тоже связанное с картами, так вот думаю, а не из одного ли поля ягоды?

– Так ты забирай себе расследование. Я завтра перед начальством похлопочу. Но не переживай, я тебя не брошу, знаю, что Петрищев в отпуске.

Шапошников замялся, ему не хотелось грузить себя и Рафика чужими делами – своих имелось не переделать, но моментально принял решение и махнул рукой:

– Хорошо, давай. Напиши мне, в какую больницу отвезли Гульбанкина, я попытаюсь поговорить с ним завтра утром, если врачи разрешат.

– Вот и славно! – облегчённо вздохнул Карамболь и подумал про себя:

«Баба с возу- кобыле легче».

Он потрепал коллегу по плечу и усмехнулся:

– Не дрейфь Серёга, ты такие дела, как орехи разгрызаешь!

После этих слов Шапошников с грустью понял, что добровольно повесил на себя ещё одно убийство и его товарищ Карамболь помогать никому не собирается. Лишь один малоутешительный факт сглаживал скепсис – история выглядела как классический, английский детектив. Убийство совершено в закрытом пространстве, в котором находятся близкие друг другу люди. Чем тебе не многоуважаемый Эркюль Пуаро?

***

Марина ехала по широким, ярко освещённым улицам города. Время перешло далеко за час пик, поэтому пробки рассосались и притормаживать приходилось только у светофоров. От стрессовых событий этого долгого вечера невероятно хотелось есть. Никто так и не притронулся к изысканным блюдам. Искусная еда испускала благоухание и пар рядом с умершей Светочкой, из которой также выходил невидимый дух. Сейчас, когда страх немного отпустил, голод завёл заунывную и жалобную серенаду в желудке. От мысли, что она вернётся одна в пустую, прокуренную, неряшливую квартиру, в которой нет ни кусочка нормальной пищи, на душе заскребли кошки. Марина почувствовала себя невероятно одинокой и несчастной. Вообще она не позволяла себе такие мысли, заставляла считать и преподносить себя женщиной уверенной, сильной и самодостаточной. Но после сегодняшней трагедии оборонительные силы её покинули, особенно после того, как компания разбилась на группки. Сын покойной Светочки рыдал на плече своей невесты, рядом Евгения Степановна капала какие-то вонючие капли, тут же суетился с горестным лицом любовник покойной. На другом конце гостиной топтались компаньоны – Переверзев с женой Ириной, рядом Николай Петрович. И лишь её никто не поддержал за локоть, не обнял и даже не протянул вонючие сердечные капли. Она тихо стояла у окна и ждала, когда полиция допросит её и разрешит покинуть дом. Марина не поехала в больницу, зная, что к Эдику всё равно не пустят и толком ничего не объяснят. Надо ждать утра. Её близкая подруга Эвелина укатила на всё лето в Крым и чтобы не находится в одиночестве Марина отправилась к матери. Она знала, что её любовник куда-то уехал, а может и вообще исчез из её жизни и маменька кукует в одиночестве. Им было трудно вместе, то есть трудно было Марине. Никто не имел над ней такую власть. Мать умудрялась поставить в зависимость от собственной персоны всех окружающих, особенно доставалось самым близким людям. Она была замужем только официально три раза, а неофициальных отцов Марина даже не считала, только все сходили с дистанции, не выдерживая тяжёлый, хитрый и властный характер женщины. Мать родила рано, когда самой не исполнилось и восемнадцати лет, но никогда не стремилась стать подругой для дочери. Её раздражало, когда кто-то, пытаясь сделать комплимент, говорил: о это ваша сестра?! Женщина багровела от негодования от того, что её, ухоженную наманикюренную даму, могут ставить на одну ступень с девчонкой, нос которой облепили канапушки, а на макушке, как пучок укропа, торчит в разные стороны хвостик. Мать всегда лучше знала, что нужно её ребёнку, какие друзья должны окружать, какие платья одевать, какую професию получать и даже на какую диету садиться. Но несмотря на трудности во взаимопонимании, Марина любила мать и тянулась к ней, как непререкаемому авторитету. И всё-таки когда родной отец предложил переехать в однокомнатную квартиру его умершей матери, Марина не раздумывала ни секунды. Тогда она уже окончила Университет и перспектива проживать с матерью, которая пыталась контролировать каждый шаг и каждый вздох, казалась невыносимой. К её великому удивлению мать легко согласилась, но взяла обещание, что дочь будет оповещать её обо всех жизненно значимых событиях. Так Марина обрела свободу и возможность встречаться с парнями и заводить друзей без материнского рецензирования.

Женщина припарковалась во дворе многоэтажного, элитного дома и ещё сидя в тёмном салоне, достала из сумочки телефон.

– Мам привет. Я могу у тебя переночевать? – Марина слушала несколько секунд, потом устало перебила родительницу. – Я уже возле твоего дома. Поднимаусь и всё расскажу.

Когда двери лифта разъехались, в проёме распахнутой двери Марина увидела силуэт матери, которая стояла, облокотившись на косяк и курила длинную, ментоловую сигарету манерно оттопырив мизинчик.

– Ты знаешь, сколько времени? – высокая, статная дама и в этот раз решила не упускать возможность отчитать непутёвое чадо. – Если не высыпаться, то под глазами образуются синяки, потом морщины, а скоро и всё лицо превратится в мочёное яблоко.

– Время одиннадцать. А морщины образуются от курения, – Марина протиснулась в квартиру мимо матери, которая выпустила вслед кольцо ароматного дыма. Она сама считала себя заядлой курильщицей, но полагала, что для женщины в возрасте это не комильфо даже с мундштуком из слоновой кости, даже с ментолом и идеальными ногтями. Ей представлялось пределом безобразия дряблая, покрытая пигментными пятнами рука, стряхивающая пепел или резиночкой стянутый бледный рот, засасывающий сигарету. Марина же надеялась, что к пенсионному возрасту истребит в себе эту дурную тягу, во всяком случае, приложит к этому все усилия. – Дай мне что-нибудь поесть. Например, пару бутербродов с колбасой.

– Насколько я знаю, ты была на званом ужине? – мать закрыла дверь и клацая каблуками, направилась на кухню. Она даже домашней обуви предпочитала возвышаться. – Что так плохо угощали? – мать остановилась и посмотрела с любопытством. – Или твой богатый ухажёр отменил застолье?

– Можно сказать и не угощали вовсе, – женщина опустилась в прихожей на обтянутую китайским шёлком кушетку и сняла с отёкших ног туфли. – Представляешь, кто-то хотел убить Гульбанкина, а скончалась его бывшая жена Светочка.

Марина помяла уставшие ступни, потом направилась в ванную, чтобы умыться. Она не видела реакции матери, только слышала, как та громыхает на кухне посудой. Женщины сидели за столом напротив друг друга чем-то неуловимо похожие и совершенно разные, как будто из различных миров. Дочь с седой, кудрявой шевелюрой с ярким лаком на ногтях и в шёлковой, белой блузке, обвешанной легкомысленными, синими якорями. (Она специально выбрала именно эту кофточку, помня, что Эдик затевает рыбную вечеринку.) Мать восседала прямая со строгим видом – странно-голубые волосы гладко зачёсаны, сияющий от ботокса лоб, изысканный французский маникюр и тёмный, шёлковый, китайский халат. Ей недавно исполнилось пятьдесят девять лет, но понять её возраст было не так-то просто после многочисленных пластических процедур. Так одинаково выглядят все, кто бежит сломя голову за возможностью сохранить молодость. Марина удивлялась, откуда деньги на столь дорогостоящие манипуляции с лицом, но спрашивать не осмеливалась, потому, что мать сразу затевала свою шарманку о том, как одинока, что никто не помогает, она несчастная вынуждена сводить концы с концами и влачить жалкое существование. Только назвать жалким такое существование не поворачивался язык: просторная трёшка в элитном доме, автомобиль последней модели, полный гардероб дорогой одежды и холодильник забитый деликатесами. Они сидели несколько минут, молча прихлёбывая чай, внешне похожие друг на друга наклоном головы, манерой держать чашку словно сломанной тонкой кистью руки и одинаково закинув ногу на ногу.

– Так что же всё-таки произошло? – мать смотрела внимательно голубыми глазами, которые удивительным образом сочетались с такого же цвета волосами.

Марина во всех подробностях рассказала о жуткой трагедии, в которую она оказалась замешанной. Сама не заметила, как разболтала историию о золотых червонцах, которую накануне ей поведал Эдуард. Мать слушала не перебивая, потом туго поджав пухлые от геля губки, произнесла:

– Неужели он и после этого не сделает тебе предложение? Кому всё достанется?

– Мама, о чём ты думаешь? – укоризненно воскликнула Марина. – На моих глазах умерла женщина! Это такой шок! – она скомкала салфетку. – Ну что мне его самой в ЗАГС тащить?

– Вот именно! Пока он в больнице и лишён возможности сопротивляться, ты должна принять меры!

– Какие, например? Он не решился на этот шаг после того, как выхаживала его после серии сеансов химиотерапии и тяжелейшей операции. Я не знаю, что ещё должно произойти!

– Завтра же с утра поедешь в клинику и поговоришь с доктором, ты должна беспрепятственно, в любое время суток видится с ним. Пока поживи у меня, – мать задумалась на секунду. – Давай продадим твою квартиру. Гульбанкин поймёт, что тебе негде жить и решится на женитьбу.

– А деньги положим на твой счёт в банке, потому что ты лучше знаешь, как ими распорядиться! – Марина качала головой. – Я это уже слышала неоднократно.

Мать махнула рукой, показывая, что с бестолковой дочерью каши не сваришь, потом с безразличным видом спросила:

– А официант, он что-нибудь рассказал?

– Откуда ты знаешь про официанта? – дочь зевнула и поднялась из-за стола. – Я, кажется, ничего не говорила про него.

Мать почему-то стушевалась, но Марина настолько устала, что не обратила на это внимание.

– Но кто-то за вами ухаживал. Не эта же толстая кухарка.

Из рассказов дочери женщина знала всех персонажей этой истории, а с некоторыми даже встречалась, но домработницу Евгению Степановну она не видела никогда и то, что та толстая Марина не упоминала даже вскользь. В эту секунду Веденеева думала только о подушке, глаза слипались, поэтому она лишь пробормотала, направляясь в спальню:

– Официант испарился ещё до того, как произошла эта трагедия, – женщина на ходу расстёгивала пуговки на блузке. – Ты не против, если я лягу с тобой или ты постелишь в моей спальне?

Это была её комната, но когда Марина съехала, мать соорудила для себя кабинет с тяжёлым, из тёмного дерева письменным столом, чудесной, настольной лампой в стиле «Витраж» и кожаным креслом. От былой обстановки осталась только софа, покрытая клетчатым пледом и огромный стеллаж с книгами. Для чего матери кабинет было непонятно, вероятнее всего ей иногда хотелось почувствовать себя деловой женщиной, только не совсем ясно в какой сфере. Долгое время она проработала в обувном магазине. В советскую пору приторговывала дефицитом и практически всегда жила за счёт своих многочисленных мужей.

– Я постелю тебе в кабинете, – она принесла подушку с одеялом и разложила диван, на ходу продолжая отчитывать дочь. – Мура ты тратишь время на недостойных мужчин. Три года этот урод Смирницкий водил тебя за нос, пока не укатил за границу и даже адрес не оставил! А этот красавчик Беляев просто гад, выманивал у тебя деньги, а сам находился в браке и совсем не намеревался разводиться.

У Марины не имелось сил перечить или спорить и как в детстве, когда не хотелось слушать материнские нотации, она лишь молча нырнула под одеяло и крепко закрыла глаза притворяясь спящей, а сама устало подумала:

«Вспомнила бабка, как девкой была. Где эти женихи? Моль давно почикала».

Но под одеяло настойчиво проникал голос матери:

– Мура ты должна… Мура послушай моего совета…

От воспоминаний Марина улыбнулась. В далёком детстве они поехали в Москву буквально на три дня, чтобы навестить дальнюю родственницу. Это потом стало понятно, что собственно не в родственнице дело. Мать целыми днями бегала по магазинам приобретая польский блеск для губ, помаду, духи «Быть может», болгарские, яркие, акриловые свитерочки, немецкие парусиновые тапки, краску для волос и французскую парфюмерию и косметику «Ланком» для того, чтобы потом втридорога продать в Питере. Родственница пожилая, чопорная женщина с халой на голове оказалась женщиной доброй и невероятно гостеприимной, угощала их настоящим тортом «Прага» и составляла культурную программу. А так как она работала билетёршей в «Кукольном театре Образцова», не пойти в это знаменитое заведение было невозможно. Достать билеты оказалось делом сложным даже для билетёрши, но подставные стулья она им всё-таки организовала. «Необыкновенный концерт» они смотрели и раньше по телевизору, только позже Марине казалось, что больше никогда они так не смеялись до колик в боку, до слёз, до абсолютного счастья. Особенно их впечатлил момент, когда конферансье Апломбов представил цыганский хор Заполярной филармонии под управлением Паши Пашина в постановке Орехова, костюмы Зуева, гитары, бубны конторы «Музпрокат» в атмосфере полного взаимопонимания из ресторана «Метрополь». Из речи конферансье Мариша не понимала и половины, но хохотала вместе с огромным залом, особенно когда усатый барон с гитарой громогласно объявил певицу романса Шуру Мурину и исполнителя соло на скрипке Шуру Мулина. Вот так после этого «Необыкновенного концерта» Марина превратилась в Муру Шурину, а короче в Муру, но так её могли называть только самые близкие люди, а для общего пользования она представлялась Мариной Владимировной. Веденеевой.