Китай в лицах и образах

В тот вечер глава семейства вышел со своей женской половиной «в концерт», поддавшись их уговорам. Перед началом выступления к ним подошёл градоначальник в окружении нескольких военных чинов, одного из них, приезжего из Хабаровска, как поняла Лиза из беседы, сопровождал молодой офицер. Вот к этому-то офицеру и было приковано внимание Лизы. Хотя какое внимание, глаз не смела поднять, а когда к ней обращались, краснела и только хлопала ресницами, за что потом себя нещадно корила – ведь не робкого десятка. Одна радость, встреча длилась недолго. Поскольку гости из России задержатся здесь до Рождества, батюшка пригласил их в гости на праздничный обед.

Наконец этот день настал. После заутрени в доме начался лёгкий переполох – ждали гостей.

Как и в сочельник, стол покрыли сначала соломой[24], сверху расправили белоснежную скатерть – по украинской традиции, родины отца. Затем выставили обильное угощение, приготовленное накануне с помощницей-китаянкой. Здесь и окорока, и колбасы, и поросёнок, и, конечно же, под чарочку – икорочка, чёрная и красная. В вазах затейливо уложены бананы, апельсины, ананасы.

Гости не заставили себя долго ждать. Оглядев стол, старший офицер крякнул в усы, добавив, что в Хабаровске такого изобилия давно уже не встретишь.

Выпили по одной, другой рюмочке, да и пошли разговоры, малоинтересные женской половине, а потому заскучавшую молодёжь отпустили на гулянье, с ними и Александра, того самого, который сопровождал чин. Сестра сразу же упорхнула к своим, а Лиза и Саша остались вдвоём, явно этим смущённые. Тут подоспели соседские брат с сестрой – Ани́чка и Пётр, из семьи обрусевших поляков.

С девушкой Лиза училась в одной гимназии, а Пётр был старше их, ненамного, всего-то на два года, но изображал взрослого и на подруг смотрел свысока.

Оживлённой компанией молодёжь решила ехать на Су́нгари[25]. Подозвали извозчика, умостились и покатили на Пристань.

Сунгари уже основательно промёрзла. Этот год оказался студёным, Лиза и не помнит, когда ещё такое было. Блеск солнца, свежесть снега и синий лёд реки на расчищенных дорожках манил. Мороз, крепкий, звенящий, Лизе был нипочём. Укутавшись в белый пуховой платок поверх кокетливой меховой шапочки, с раскрасневшимися щеками, девушка смотрела на своего спутника сияющими глазами. Нет-нет да и смахнёт слезинку, набегавшую от мороза, а затем утрёт её со щеки изящным жестом, выпростав руку в варежке из муфточки.

Александр любовался нежным личиком, ловил каждое движение Лизы, впитывал милый облик – не успели встретиться, а уж расставаться вскоре.

Пётр, неугомонная душа, уже расстарался – подозвал «толкай-толкай». Двое китайцев подкатили широкие деревянные санки к молодым людям. Пётр с сестрой сели в одни, Лиза с Александром – в другие. Китаец заботливо укрыл седоков меховой шкурой, вскочил на запятки, длинным шестом оттолкнулся с возгласом «тол-кай-толкай», и сани помчались по ледяной дорожке, набирая скорость под умелым управлением саночника. Ветер колко бьёт в лицо, от страха Лиза иногда невольно взвизгивает, зажмуривает глаза, страшась столкновения со встречными санями. Так и неслись они среди таких же «толкай-толкай», то кого-то обгоняя, то их кто-то обходил. Было жутко и весело одновременно. Лиза чувствовала крепкое плечо Александра и разочаровывалась, когда на повороте оно слегка отстранялось.

Безумное скольжение благополучно закончилось. Лиза с облегчением вздохнула, одновременно испытав грусть, что разрушилось ощущение полёта от быстрой езды, волшебное единение с незнакомым юношей, о котором не знала ничего, кроме имени, но которого, казалось, знала всегда.

Здесь же, на берегу, в кафе пили обжигающий чай. Лиза грела руки о горячую кружку, надкусывала булочку, не чувствуя её вкуса. К ним присоединились приятели Петра и подружки Лизы и Анйчки, которые тоже сегодня пришли повеселиться на Сунгари. Большой толпой, дурачась, они поднялись по крутой тропе к Китайской улице и пошли по вымощенной булыжниками, привезёнными аж из Петербурга, пешеходной дороге, заглядывая по пути в лавки, магазинчики. От мороза камни под ногами стали скользкими, и Саша бережно поддерживал спутницу.

Лиза всегда с интересом вглядывалась в здания, когда доводилось здесь бывать. Родители говорили, что это кусочек России, которую дочери никогда не видели. Матушка у них москвичка, тоскует по родине, надеется когда-нибудь её увидеть снова. Как её занесло в Малороссию, сама вспоминает со смехом. Случайная встреча с хлопцем, заблудившимся в московских переулках, закончилась венчанием и переездом на Черниговщину, откуда родом её любимый муж. Не знает Лиза союза дружней своих родителей.

В сувенирной лавке Александр купил ангелочка из белого камня и вручил зардевшейся от неожиданного подарка девушке. Вышли из тепла на мороз, и тут же Пётр купил на всех по брикету мороженого. С шутками-прибаутками развернули «кирпичики» пломбира, в весёлом настроении, не чувствуя мороза, стали слизывать сладкое нутро лакомства. У Лизы хоть и занемел язычок от холодного брикета, но ни за что не собиралась от него отказаться, такая вот сладкоежка.

Пройдя почти через всю улицу, подошли к отель-театру «Модерн». Там уже собралась изрядная толпа, состоящая не только из таких же весёлых компаний, но и людей в солидных в шубах и «боярках» на голове.

Через несколько минут ожидания на балкон с чугунным ограждением, украшенного лапником, вышел саксофонист, во фраке, с бабочкой под шеей, поклонился слушателям, и по Китайской, и вширь, и ввысь, прямо к молочному небу, внезапно известившему о скором снегопаде, полилась волшебная мелодия. Толпа утихла. Музыкант играл душой, забирая у слушателей их сердца. Музыка раскачивалась, пробиралась в самые потаённые уголочки сознания, казалось, что сердце не выдержит, разорвётся от раздирающей душу мелодии. Когда стихли последние звуки, звенящая тишина охватила присутствующих, а затем в едином порыве на разных языках грянуло «браво-о-о», но громче всех на русском. Лизин голос тоже прозвучал в хоре других. Саксофонист меж тем склонился в прощальном поклоне и исчез за балконной дверью. Тут как по заказу небеса разверзлись обильным снегопадом, покрывая головы, плечи невесомым покрывалом.

Вечером, прощаясь, поцеловав девушке руку, Александр прошептал: «Я вернусь». Лиза поверила сразу – вернётся.

Утром праздник закончился. Александр вместе со старшим чином покинул Харбин, отбыв к себе в Хабаровск.

Лиза поверила и ждёт. До сих пор.

С оказией от Александра пришло одно письмо. Почти сразу после переворота. Что такое переворот, Лизавета слабо представляла. В России свергли царя и власть перешла к большевикам.

В Харбине известие встретили с восторгом. Здешних большевиков, которые хотели взять власть в свои руки, не особо жаловали, и жизнь на берегу Сунгари текла в прежнем русле.

К концу года от Александра пришло ещё одно письмо. Лиза помнит его наизусть. «Дорогая Лиза! Хотел послать Вам телеграмму – поздравить с Днём Ангела, да телеграф не работает. Опять забастовки. Это письмо придёт, когда День Ангела будет уже позади. Каждый миг думаю о Вас, мечтаю о встрече. Александр».

Ещё через год, ближе к Пасхе, в дверь позвонили – на пороге Александр. В гражданской одежде его не сразу узнали. Лиза, не стесняясь домочадцев, прижалась к молодому человеку.

После Пасхи Елизавета и Александр тихо обвенчались в Свято-Николаевском храме. Родители препятствий не чинили, помнили, как у самих было.

Через несколько дней Лиза с сестрой, Александр с сослуживцами отправились в Шанхай, подальше от революции, отголоски которой всё настойчивей проникали в сунгарийскую столицу. Там судьба раскидает их по свету. Сестра уедет в Америку, где станет известной актрисой, а молодая пара через несколько лет покинет Шанхай и останется во Франции, там у Александра обосновались его родители, спасаясь от большевиков.

С матушкой и батюшкой сёстры больше не свиделись. До них дошли вести, что в 37-м[26] родители разделили участь многих харбинцев, поверивших в советскую власть и внявших призывам вернуться на родину. Долгожданная встреча закончилась в лагерях для политзаключённых с клеймом предателей и врагов России.

Через много десятилетий их праправнук Александр – назвали в память о прапрадеде – будет стоять на высоком берегу Сунгари, такой спокойной, лишь набегающая рябь нарушает солнечные блики на водной глади. У молодого человека перед глазами встанут картины завьюженной реки с несущимися наперегонки «толкай-толкай» и счастливые лица его предков.

Потом он поднимется по крутой тропинке, пройдёт по набережной мимо отеля и выйдет на пешеходную улицу – в прошлом Китайскую. Удивится, что это настоящий музей европейских архитектурных стилей. Здесь уживаются рядом фасады барокко и византийский, русские и французские дома соседствуют, не затмевая друг друга. Найдёт дом, где у его предков была колбасная лавка. Теперь там чайный магазин. Постоит под балконом «Модерна», где также пополудни в любое время года выходит саксофонист во фраке, а толпа молча внемлет мелодии. Для праправнучатого молодого человека время повернуло вспять. Он видит счастливые лица Лизы и Александра. Мужчина – высокий, статный, сразу видна военная выправка, и хрупкая девушка, прильнувшая к твёрдому плечу.

Давно стихла мелодия. А молодой человек всё никак не мог покинуть это место, музыка звучала в его голове, разливаясь в груди щемящим чувством утраченного, того, чем никогда не обладал, но выросшим на воспоминаниях тех, кто это утратил.

Под мерное покачивание вагона задремал и мой визави. Я прилегла тоже, но сон не шёл.

Какой же длинный для меня случился этот день.

Поезд прибыл в Харбин рано утром. Вместе с галдящей толпой перрон выплюнул меня на привокзальную площадь. Я не ожидаю встречающих, друзья не знают о моём приезде. Сегодня хочу побыть с городом наедине. Мы часто с ним видимся, но сегодняшняя встреча особенная. Этот «русейший» город вступил в свой юбилей. Как бы ни хотели здешние власти «притушить» русскость города, пока это напрасный труд. Никуда не деться от факта, что именно русские на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков заложили город на месте рыбацкого поселения Харба на берегу реки Сунгари. Живы ещё старики, которые помнят рассказы о русских, и чтит эти воспоминания молодое поколение. Пусть точечно, словно украдкой, исчезают русские особнячки, похожие на московские или петербургские, а то и вовсе терема из сибирской глубинки, а на их месте возвышаются ультрасовременные небоскрёбы, память не стереть в одночасье. Фотографии облика того Харбина остались немыми свидетельствами в хрониках кинематографа, газет, фотографий, открыток, документов. И люди, живущие в этом далёком городе, ставшем оазисом покинутой России, с их языком, культурой.

Харбинцев узнаю в любой точке страны. Кто ещё так самозабвенно, даже в лютый мороз, лакомится мороженым… Ещё до сих пор на харбинском «Арбате», бывшей Китайской улице, ближе к вечеру каждый день выстраивается очередь в магазин-пекарню за «русским хлебом». Душистый, с поджаристой корочкой, он очень популярен, и в качестве гостинцев его покупают гости города из глубинки провинции. Где ещё можно встретить китайца, поедающего хлеб да с икорочкой сверху. Нигде больше не увидишь на столе икру или солёную селёдочку – это чуждо их кулинарной культуре, сырое, как они говорят, сморщив при этом нос. Кто ещё бесстрашно с непокрытой головой в мороз будет расхаживать по улице? Конечно же, она, харбинская молодёжь. Пусть на меня не обижаются другие жители этой страны, но харбинцы самые красивые, и не только на мой взгляд, так считают многие мои соотечественники. Наверное, суровый климат, чем-то похожий на наш дальневосточный, влияет на их характеры, стойкость, немногословность, а отсюда и внешний облик.

Сейчас же, не обращая внимания на зазывные крики таксистов, прошла в конец привокзальной площади, подошла к скромно стоящему в стороне такси, бросив водителю: «Цюлинь». Даже если бы сказала: «Чурин», водитель бы понял. Кто ж не знает этот торговый дом – символ честности, надёжности и успеха. Как и при основателе торговой компании «Чурин и К», здесь и сейчас можно купить любой товар от булавки до автомобиля. А уж за продуктами под маркой «Чурин» всегда очередь.

Не верите, зайдите и убедитесь, что это бренды Харбина. Есть даже колбаса, которую готовят по старым технологиям, которым уже более века.

Я сознательно начинаю сегодняшнюю встречу с городом именно отсюда – с самого популярного места того далёкого «русейшего» Харбина. Своё паломничество наметила по широкому проспекту, который для меня навсегда останется Ново-Торговым, как назвали его мои соотечественники, пришедшие в эти земли с благородной миссией соединить два великих государства во имя процветания и мира, построив железную дорогу. «Здесь построим русский город, назовём – Харбин». Точка! Вот такие мы решительные – русские, одним словом. И построили! Да какой город – во всём Китае самый русский город!

Медленно иду по проспекту, минуя универмаг «Чурин», окаймлённый малоэтажными «московскими» домами. А за ними, словно насмехаясь, высится эклектика. Высится, да не возвышается. Кто ж на них задержит взгляд: дом да и дом, а «мои» дышат, живут. А ещё за ними огромный мир. Что ни здание – история. Русские названия улиц, вывесок сохранялись ещё много лет после войны – Великой Отечественной.

Мне повезло здесь неоднократно бывать и вот, как сегодня, совершить путешествие во времени. Сказалось то, что много читала воспоминаний бывших харбинцев, которые лучшие свои годы прожили здесь. Вспомнились яркие впечатления генерал-майора Александра Скворцова, назначенного в 1945 году комендантом Харбина. Эти картины оживают, словно кинематограф крутит своё трескучее колесо с плёнкой. Перед моими глазами пробегают стайки гимназисток, господа приподнимают котелки, здороваясь друг с другом, попы в чёрных рясах степенно крестятся на купола церквей, а мимо раскатывают бородатые извозчики в поддёвках. Нянюшки-китаянки, бережно прогуливающие русских ребятишек. Пацанва, фальцетом рекламирующая газеты и бросающаяся под ноги прохожим. Вальяжные дамы, с достоинством несущие себя, облачённые в наряды по последней парижской моде. Откуда мода? Да несколько магазинов и ателье французской моды «на Кузнецком», как москвички называют между собой Китайскую улицу, соревнуясь с петербурженками, вспоминающими Невский, а ещё и у «Чурина», да и на Ново-Торговой немало.

Медленно приближаюсь к «своей» Мекке. Вот она – Соборная площадь с Московскими торговыми рядами, словно в каком-нибудь провинциальном российском городке. Вот только уже нет Свято-Николаевского собора[27], в честь которого именовалась площадь. Собора нет – память осталась. В память этой памяти, простите за тавтологию, на этом месте засаживается цветами огромная клумба, возле которой я сейчас склонила голову в знак скорби.

Присела на скамейку, прикрыла глаза.

Торжественный звук соборного колокола призвал молящихся к обедне. Всё как в прежней России. Прихожане ручейками стекаются к Свято-Николаевскому собору. Обнажив головы, смиренно слушали батюшку рядом стоящие и русские, и советские, и китайцы. Перед Всевышним все равны…

Престольный град – Пекин

К поездке в столицу Поднебесной туристическая судьба меня готовила исподволь. И это было правильным, иначе я бы не увидела и не смогла понять настоящий Пекин, ведь на первый взгляд он может показаться совершенно безликим.

В первые же дни, проехав по главным улицам, вынесла вердикт – это пурпурно-красный коммунистический город. Поменялось ли мнение в конце пребывания в «первопрестольной» и во время других многочисленных поездок? Твёрдое «нет». Только укрепилось. Небоскрёбы бизнес-центров в точечных застройках центра города, жилые кварталы с башнями-высотками в новых районах не размыли красный дух города, а только придали ему шарма.

Каждый город в Китае чем-нибудь знаменит. Пекин известен во всём мире своей огромной площадью.

Любая программа по ознакомлению с городом начинается с самой главной площади Тяньаньмэнь, к которой ведёт оживлённая дорога мимо безликих зданий, справедливости ради нужно отметить, некоторые выделяются львами у входа да алыми флагами. Сама площадь в окружении зданий строгих форм в одном стиле добавляет аскетичности панораме. Некоторые сооружения напоминают сталинский ампир, но с китайской спецификой. А что до сталинского ампира, так и немудрено, строили-то в пятидесятые годы прошлого столетия во время великой дружбы двух народов, вот советские архитекторы по дружбе и напроектировали. В той же компании и памятник Народным героям, символизирующий борьбу китайского народа в период с Первой опиумной войны до основания Китайской Народной Республики.

Переводчик Ню Чан, с которым мне предстоит работать в Пекине, понравился сразу. Высокого роста, с прямой осанкой, красивым благородным лицом, умными глазами, неторопливой речью на неплохом русском языке, с несуетливыми движениями, он производил впечатление надёжности, что немаловажно для успешного сотрудничества.

– Подъезжаем к главной площади Китая, – прервал путеводный рассказ Ню Чан и предложил туристам выйти из автобуса.

Пройдя через небольшой переход, оказались перед огромными воротами – Цаньмынь – Внутренние ворота. Они когда-то служили проходом между Внутренним и Внешним городом. За ними простёрлось огромное пространство, как рассказал Ню Чан, без малого девятьсот метров в длину и пятьсот метров в ширину. Ощущение себя песчинкой во Вселенной так явственно больше нигде не чувствовалось. Представьте себе, неофициально, здесь может разместиться миллион человек.

Прямо перед воротами – мавзолей Мао. Огромная очередь, извиваясь, движется вдоль ограждения, словно дракон без головы. Голова исчезла где-то там, на входе, а здесь хвост, к которому прилепилась и я, став чешуйкой на теле этого монстра. Стремления видеть Великого Кормчего в хрустальном гробу не было. Это посещение – один из рабочих моментов.

Площадь Тяньаньмэнь – центр социалистического Китая. Именно здесь расположен парламент КНР – Дом народных собраний. И именно здесь, за несколько минут до восхода солнца, гвардейцы проводят церемонию поднятия флага. Он поднимается медленно. Его движение совпадает со временем, за которое встаёт солнце над горизонтом, – две минуты семь секунд. Изо дня в день невидимый метроном отсчитывает время жизни страны: так было, так есть, так будет…

Площадь всегда многолюдна, речь можно услышать на разных языках мира. Кстати, в один из моих приездов с очередной группой туристов на площади произошёл курьёзный случай. Так получилось, что в группе, кроме русских, находились американские граждане. Страшного в этом ничего не было, все подружились и быстро нашли общий язык, хотя никто из иностранцев по-русски не говорил. Деннис, житель Лос-Анджелеса, вдруг решил купить фотоплёнку у уличного продавца, вопреки моему инструктажу, что все покупки делать безопаснее в специализированных магазинах. Когда наш автобус продолжил движение по экскурсионному маршруту, американец подсел ко мне и стеснительно показал купюры. Оказывается, это сдача со ста юаней, поданных продавцу за кассету с плёнкой. Ему «честно» продали плёнку за тридцать юаней. Не менее честно дали на сдачу пять «бумажек», в сумме составившие число семьдесят. Да только оказалось, что сдачу ему дали в самой немыслимой солянке в копеечных номиналах. Были пятьдесят долларов какой-то африканской страны, на географической карте размером с остриё иголки, и даже белорусские «зайчики». Раскатистый хохот туристов ещё долго сотрясал автобус.

Нужно сказать, что с русскими туристами подобные «шутки» китайцы редко позволяют себе, проявляя уважение к нашей стране. Хотя если уж явно на лбу проявляется «лох», тут уж не сетуйте, господа русские туристы, как говорится, доверяй, но проверяй, мол, ничего личного. А вот к американским гостям такого уважения мы не заметили, наоборот, всячески подчёркивалось пренебрежение.

Своим названием площадь обязана главным воротам императорского дворца – Тяньаньмэнь. Ворота служили одновременно и трибуной, с которой доводились указы императора до чиновников, а затем ими уже до народа. Переводится как «Врата Небесного Спокойствия».

Тяньаньмэнь можно назвать сердцем Пекина, сердцем Поднебесной. Отсюда Мао Цзэдун провозгласил о рождении нового государства.

На левом плакате от портрета Великого Кормчего надпись «Долгая жизнь Китайской Народной Республике». На правом – «Долгая жизнь единству народов всего мира». Ворота – символ Китая. Они узнаваемы во всём мире.

Ню Чан сумел удивить меня. Интересный факт в истории ворот поразил! Один раз со дня провозглашения КНР и всего один день – 9 марта 1953 года – был размещён ещё один портрет – Иосифа Сталина. Так в КНР выразили скорбь по поводу кончины Сталина.

1. Вне пространства и времени

За Воротами Небесного Спокойствия раскинулся Гугун. Так официально называется он в настоящее время – «Бывший дворец». Это самый центр столицы. Построен он по всем правилам фэншуй: вход его смотрит на юг, с севера закрывают горы, а внутри протекает река. Всё это способствует накоплению энергии. В общем-то на меня колыбель императорской власти не произвела должного впечатления. Огромная территория без единого деревца в целях безопасности императора – всё просматривается, никакой лиходей притаиться не вздумает. Как будто во дворцах мало укромных мест, если уж приспичит порешить кого.

Самый большой зал и самый первый нас встречает при осмотре – Зал Высшей Гармонии с троном для повелителя. Кстати, ещё в начале семнадцатого века этот зал мог принять русских посланцев. Однако послы не были приняты императором Ванли из-за отсутствия у них официальных грамот и подарков. А ещё говорят, что наши соотечественники ответили отказом опуститься на колени и ползти от входа через весь зал, не поднимая головы, к трону императора. Однако незадачливым посланцам была вручена грамота от имени императора, разрешавшая русским приходить с посольствами и торговать в Китае. Грамота провалялась в Тобольске, где завершили свою неудавшуюся миссию посланцы, пятьдесят лет – некому было перевести. Есть мнение, что именно этот документ, долго остававшийся непереведённым, и поспособствовал появлению в русском языке выражения «китайская грамота» как синонима чего-то непонятного.

За тронным – Зал Сохранённой Гармонии, далее – Зал Центральной Гармонии… Одним словом, гармония да спокойствие прямо-таки убаюкивают, если бы не мысли о привидениях несчастных, которые, наверное, бродят по ночам, не в силах упокоиться, потерявших жизнь в паутине интриг, заговоров и жестокости.

Основные цвета дворца: жёлтый – символ верховной власти и красный – символ удачи и счастья. Только от этого можно сойти с ума. Меня, во всяком случае, «удачливый» и «счастливый» цвет наполнил желанием побыстрее покинуть дворец – слишком много красного, слишком агрессивно. Ещё везде драконы, драконы… Немного пришла в себя только в половине, где располагались личные женские покои с прекрасным садом.

Из-за обилия красного есть ещё одно название дворца – «Пурпурный запретный город». Так официально он назывался в прошлом.

Без малого пятьсот лет он служил императорским династиям Мин и Цин[28]. Из двадцати четырёх императоров, восходящих на престол, мне ближе по времени дворцовая жизнь последних правителей – вдовствующей императрицы Цыси и сменившего её малолетнего императора Пу И.

О Цыси ходит множество мифов, легенд и слухов. Но что бы о ней ни говорили, правда, что эта хрупкая юная девушка с именем Орхидея, попавшая во дворец, смогла возвыситься от обычной наложницы самого низшего ранга до императрицы. Она жестоко расправлялась со всеми, кто стоял на её пути. Её до смерти боялось окружение, а вот иностранцы не ощущали опасности от этой, на их взгляд, милой и дружелюбной императрицы. Именно по приказу этой привлекательной женщины китайские пушки палили по католическому собору, наполненному людьми, а во время «боксёрского восстания»[29] было расстреляно множество иностранцев.

Цыси была образованной, умной и рассудительной правительницей. Наряду с её жестокостью народ до сих пор помнит и её заслуги перед страной. Благодаря тому, что она «смотрела» на Запад, в Поднебесной стали строить железные дороги, создали первый телеграф, заработала почтовая служба, появилось электричество, модернизирована армия и флот, пришла европейская медицина, женщинам предписывалось получать образование наравне с мужчинами и даже был издан указ о запрете китаянкам бинтовать ноги[30].

Как уж не хотелось выпускать власть из своих рук тётушке Дракону, как Цыси называли за глаза, но это случилось. На семьдесят втором году жизни она ушла в мир иной.