- -
- 100%
- +
Ностальгия. Художники и эмигранты, как часто, подолгу и тупо мы смотрим из окон своих студий с немым риторическим вопросом пространству: «зачем я сюда приехал», и хочется при этом умереть, выброситься из равнодушного окна с облупившимся подоконником. Благо если студия находится в подвале.
В этом году будет девятнадцать лет как он говорит красивым леди:
— Можно быть женатым, и в то же время чувствовать себя страшно одиноким…
Сначала там, в Вильнюсе (он тогда жил холостяком в однокомнатной квартире окнами на запад), отложив в сторону красно-зелёный этюд, сидел и сморкался на пол, едва касаясь поверхности носа обкусанным ногтем указательного пальца. Всё равно ведь никто не видел. Потом появилась Ида. Представилась восхищённым искусствоведом. Встряхивая сорокалетней чёлкой, понесла какую-то чушь о своём дедушке-раввине, о диссидентах, о вождях и русских классиках… Так и хотелось сдёрнуть с себя клетчатую рубашку с дырявыми подмышками, свернуть её вчетверо, нет ввосьмеро, и заткнуть отверстие этого энергичного рта, в котором — с правой стороны — то темнели, то вспыхивали золотые коронки…
…Когда это было? В Вильнюс приехал Сахаров. После выступления Андрея Дмитриевича он преподнёс учёному красно-зелёный этюд. Как он был молод, дерзок в творчестве! Сфотографировались вместе… Интересно, где сейчас этот этюд?
В конце-концов, с тех пор он многим обязан этой женщине. Нужно всего лишь являться домой к шести. (По дороге в спальню умирать от усталости. Громко вслух мечтать о самоубийстве.) Это она привезла сюда его, она продаёт картины глупым американцам и ходит с ним (точнее, ездит — у них есть красный «Вольво») к русско-советской миссии на демонстрацию в защиту Литвы.
…Недавно извлёк одну из голубых композиций. Среди синих, голубых, голубоватых частиц некоей материи, по форме повторяющих выглянувшее из травы достоинство партизана Витаутаса, в нежно-лиловых пузырьках безграничной среды плавают могучие женские формы. Он будет это переделывать, а кое-что убирать, вынужденный уступить мещанским претензиям публики. Иначе никто не купит.
Витаутаса вроде как арестовали и убили, вскоре же. Где Казимира? Откуда он знает. У них не принято поддерживать связь с дальними родственниками. Мать живёт в доме одна. Младшая сестра звала её к себе, но мать отказалась: здесь, говорит, я сама себе хозяйка.
…Однажды — и это было в Вильнюсе — к нему прибежал друг, тоже Владас, тёзка. Вид его был ужасен. С ним произошло следующее: пришёл к любовнице — а их у наших тёзок было множество — но лишь разделись и улеглись в постель, как неожиданно вернулся домой двухметровый супруг. Женщина пошла на отчаянный шаг: открыв дверь мужу, схватила и увлекла его в ванную, уверяя по пути, что у того «что-то на лице». «Что на лице, что на лице…» — бубнил недоумевающий рогоносец, а герой-любовник, схватив в охапку свою одежду, выскочил на лестничную площадку и побежал, одеваясь на ходу.
***
В кооперативной квартире, в тёплой душноватой спальне, заставленной и завешенной литовскими сувенирами («Опять эта ослица Ида…») иногда не спится ночами. Думается о деньгах. Нехватает почему-то именно четырёх миллионов.
«Господи, Господи, Господи, Господи. Приди и сотвори…»
Потом — в висок гловной болью:
«Господи, почему я одинок? Я одинок, и не знаю зачем живу».
…И приснится ему однажды голос флейты. Дом на холме, запах ландышей. По одуванчиковому полю, по гигантским валунам-пришельцам, в жаркое Никуда уйдёт комически сгорбленый силуэт отца.
Р.S. И ещё: сестра учила в детстве складывать буквы вслова. Нно это, может быть, кого-то другого:
— Ida-vi-kas …Иш-да-ви-кас…
СЕРЕБРЯНЫЕ ЛОЖКИ
Трэйн* (*поезд метро). Закрываю глаза. Дремлю стоя. Дремлется. Спится. Снится…
О чём рассказал старик Подосинников.
Постель умирающего была окружена сбежавшимися родными. Все вслушивались в его тихие последние слова. Говорить становилось всё труднее, и снохи-вдовы приближали ухо /уши — каждая по уху — к его слабеющим губам.
— …У Пожарском разместылы нас… у школи. Спалы на полу вповалку… Тогда багато нас, и багато диток полегло у дорози с голодной Украины…
На остановке «168 Street» села на освободившееся место. Джентльмен моего возраста, и может быть даже, на несколько месяцев моложе, смотрит на меня с лёгким упреком: он сесть хотел, да не успел. Американским джентльменам не свойственно уступать место даме, а, скорее, наоборот! Я вижу его в профиль. Невольно (про себя) сочувствую: «Ах, Вы, кажется, беременны. Но простите. Я так устала…» Снова закрываю глаза — хорошая школа поведения в сабвее. Старик Подосинников продолжает:
— … Галя, Паша, поправьте подушку… Вышче. Вышче… Як тяжко. Все вповалку… У Приськи на нич жар. Наутро слабисть. Кашляла… Так кашляла… 3 кровю… Уже в цем райкоме далы нам направление-распределение. Нас да Пинчукив в Надаровку. И далы, прыслали пидводу. Пинчукы поихалы… Мы зза Приськи осталысь. Школу трэба освобождать, скоро там урокы начнуться. Моим хлопцям Остапу да Андрию — тож в школу пора збыраться, в надаровську. И ось. Просыпаюсь — тыхо. Так тыхо. Потрогав ии за плэчо. Взяв за руку — вся холодна. Захолола. Похоронылы в Пожарськом… У то врэмья начався розлыв… На Востоке розлыв бувае, вы жеж знаете, осинью, нэ вэсною… Бурлыть вийшов з бэрэгов. Нэма бильше дорогы в Надаровку, нэма шоссэйкы. Прыходить тут человек з райкому и говорить: «Найшлы смельчака, шо пэрэправыть вас на лодци.» Зибрав я вещи, взяв сынов, Андрию з Остапом було по одынадцять, а Васыль… Васылю два з половыною… Посадыв я його на дно. И була у нас одна цэнность. Серебряние ложкы. В узелку… Приська, ще молодая колы, служила у Чернигови, у дохтора… Дохторская жинка, як Приська засобыралась замуж за мэнэ, розплатылась з нею за роботу цымы ложкамы. Так мы жылы з нымы… Як з семейной драгоцэнностью. Бириглы до особого случаю. Ось и голод погнав з Украины. А ложкы ти булы з намы… Як надия… Тут лодка, выдно, стовкнулась з каким-то брэвном пид водою. Так стукнулась, и взмылы в воздух одновременно Васыль и той узелок. В одын мыг… И опомныцця не успив, як оказалыся в моих руках — схватить успив — ложкы. Нэ було врэмэни подумать, шо схватыть… Васыль… Тильки и успив шо крыкнуть: «Мамо!» Скрывся пид водою. Человек покружив-покружив скильки мог в том месте… Галя, поправ подушку… Поселылысь з Пинчукамы в одной хати, так було зыму. Хлопци, Андрий, Остап, пийшлы в школу… Выросли, женылысь… Война… Нэ вэрнулысь… А ложкы ти в чулане зараз… Голод був… Поихав в Бикин на базар. Хотив обминять на хлиб для вас, но один знающый чоловик сказав: «То нэ серебро, то железо.» Никто не брав… Паша… Галя… Простить мэнэ. Прощ…
Затих, вытянулся на лежанке, устремив в потолок выцветшие очи. Тётя Галя гладила его остывшие ладони, а тётя Паша кружила по хате в поисках медных пятаков, но, так и не найдя — на меня, маленькую девочку, посланную за солью взаймы, никто не обращал внимания — по совету- команде тёти Гали и ещё кого-то, направилась в сторону чулана. Вот они развернули серенький полуистлевший узелок… Стали трудиться над прикрытием глаз лежащего свёкра, с двух сторон прикладывая по серебряной, а вернее, по железной ложке…
Моя остановка. Выходить. Беременный джентльмен, усевшийся на мое место, провожает взглядом-упрёком: «Ну и леди пошли!» Шепнула выходя: «Forgive me, please.» («Простите мен пожалуйста». )
Неужели в душе Его так и не найдётся места для прощения?
БЕЗРУКИЕ МАТЕРИ
— Баю-баюшки-баю,
Спать укладываю,
Спать укладываю
Уговариваю…
…Ну вот, жили-были два брата да сестрица… Родители у ех померли, дак росли оне одне… Выросла сестрица-красавица. Посватался к ей парень из дальнего села — она и пошла за его. Вот живут-поживают… Дитё у ех родилось… Дак невзлюбили те братья своево зятя. Пришли оне как-то ночью и убили… А сестрице отрубили руки по самые плечи, посадили ребёночка на горбушку и пустили её куда глаза глядят…
Вот идёт она так, идёт… Уж солнце занялось, печёт… Пить ей хочется… Видит колодец полный водицы, да боится наклониться — ребёночка уронить…
***
…Снится земляничная поляна. Поют птицы, пахнет горько-сладкой травой. Пыльная дорога ведёт через холмы к старой пасеке. Алеет на солнце спелая ягода… Просыпаюсь от дикого вопля. Кричит соседка справа, дебилка Аллочка. Она всегда кричит. Беспощадно светит в глаза больничный фонарь.
«For Мonsenior Bruce Kent (from member of Group for Establishing Trust and Confidence between East and West)
Glory to Jesus Christ.
It’s now about two months since I’ve been kept — as punishment for my peace persuations — in Ward 33 of a psychiatric hospital. So far, I am unable to describe to you how they managed to get me here, fully neglecting both the legal laws of this country and the conventional rules of decent behavior. I can only state that right now I am actually a prisoner wearing a stamped, striped robe and tied by stockings to the folding cot. My daughter managed to convey to me here two handkerchiefs you gave me once. One of them I gave to a patient- epileptic in my ward — she likes that very much. And the Parish Mass book — also present from you — I keep it now under my pillow.
….I feel compelled to have conversations with people calling themselves psychiatrists. They are constantly trying to make me discuss politics — a subject that I absolutely refuse to uphold. The moment I try to explain my un-ability to conduct a talk like this (“…to a first comer»), I am being interrupted.
They won’t let me see my daughter…»
«Монсиньору Брюсу Кенту (от члена Группы Установление Дружбы и Доверия между Востоком и Западом)
Слава Иисусу Христу.
Вот уже два месяца как я нахожусь — в наказание за мои мирные убеждения — в отделении №33 психиатрической больницы. Не могу описать, как со мной здесь обращаются, полностью игнорируя как законы сей страны, так и общепринятые правила приличия. Могу лишь констатировать тот фаст, что я в сей час действительно заключенная, одетая в штампелеванный полосатый халат и чулками привязанная к койке-раскладушке.
Моей дочке удалось передать сюда два носовых платка, которые Вы мне подарили когда-то. Один из них я отдала больной-эпилептичке их нашего отделения — уж очень ей понравился. Молитвенник (Parish Mass book) — тоже Ваш подарок — сейчас хранится у меня под подушкой.
…Меня принуждают разговаривать (то есть «беседовать») с людьми, которые называют себя психиатрами. Они постоянно навязывают мне дискуссии на политические темы — предмет, каковой обсуждать с ними мне не интересно. Когда же я хочу объяснить им свою несклонность поддерживать разговор такого рода («…с кем попало» — про себя), они перебивают меня.
…Мне не разрешено видеть мою дочь…»
Я знаю, где этот колодец: не доходя до старой пасеки, под высоким тополем, уходящим своим зелёным куполом в небо; вода в том колодце чистая, холодная, вкусная.
Только вот бабушка следит за нами — девчонками, подружками-ягодницами. Она не разрешает нам пить сразу много:
— Тётынька Наталья, соседка, померла: так же вот в жару как сегодня дорвалась до холодной воды, выпила ковшов десять или двенадцать сразу. Так подхватила воспаление лёгких и померла… Царство Небесное…
***
За спичками. Привезли пожилую женщину по фамилии Никитина: в обеденный час вышла из дома купить спички. Опираясь на костыли (перелом бедра), она ковыляла в сторону киоска купить спичек. Здесь её поймали, арестовали, велели паспорт показать* (* как в песне «Цыплёнок жареный»), но паспорта при ней не было. Её обыскали, отняли костыли, и привезли в психушку; насильно колют аминозином* (*нейролептик усыпляющего действия)…
Я вижу её испуганные глаза.
Я слышу её тихий стон.
Когда-нибудь (может быть завтра, а может бять спустя годы) ей сообщат, что утром за час до её похода за спичками, «при неизвестных обстоятельствах» погиб её единственный сын Владимир Никитин, диссидент.
***
«Эта ручка нам не надобна— обнимала чужого».
Боль справа.
«И эта ручка нам не надобна — обнимала чужого».
Боль слева.
На шее, сзади, вцепившись в воротник платья, её голодный ребёнок…
…Но жажда… И вот она подходит к колодцу, наклоняется… И ребёночек падает вниз….
Обычно у бабушкиных сказок были счастливые концы. Как так случилось, что я заснула, не дослушав до конца эту, мою любимую сказку, сказку о Безрукой Матери?
Мой гид — хрупкий женский силуэт, мелькает между берёзами, оборачиваясь, машет мне ладошками:
«Не отставай, не отставай!»
Я не успеваю за ней. Устала, шлёпаюсь на землю, кричу вслед:
— Баба, что было дальше? Ну правда, баба, что было дальше?!
В ответ — тишина деревенского кладбища… Стоны… Матерщина дежурных сестёр (почему они матерятся так много?) Слепота за окнами небьющихся окон…
Хуже любого аминозина, любого укола для матери, разлука с её ребёнком.
Лишь пару раз я видела мою дочь из окна палаты, стоящую внизу на улице, похудевшую, съёжившуюся от холода в лёгкой старой курточке. Как хочется мне (не только одной мне) стукнуть кулаком по небьющемуся стеклу, разбить и вылететь наружу, полететь вниз на чёрный асфальт, глотая по пути свежий уличный воздух…
***
Женщина в белом Добрая сестра Мария — она одна лишь зовёт нас по имени (остальные по номерам) — суёт мне записку, найденную в кабинете заведующей во время уборки:
«Мама, я уезжаю в Вильнюс до понедельника, посмотреть Казюкас. Поезд №193. Я вернусь в понедельник, не волнуйся, всё будет хорошо. Только жалко, не увидела тебя в окне…»
Теперь я понимаю, почему они весь вечер не давали мне приблизиться к окну.
— Мария…
Мария даёт мне валидол от сердечной боли.
***
О Вильнюсе я знаю только, что это город — столица Литвы, где раз в году люди празднуют наступление весны, праздник зовётся «Казюкас».
Весна наступает в наших календарях… Скоро утро. Головная боль. Подушка, мокрая от слёз.
Поезд №193, должно быть, прибыл в Вильнюс.
Я взмываю над раскладушками… Делаю круг вдоль стен, окон — нигде ни щелки, чтобы протиснуться…
Упираюсь крыльями в потолок — нечеловеческое усилие — и корпус больницы отрывается от чёрного асфальта.
Птицей в огромной каменной клетке лечу на Запад, в сторону Вильнюса. Я вижу дом в темноте. Внутри кудреватый рисунок полуразрушенных поручней… Моя девочка идёт вверх в поисках приюта на ночь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.